За сумрачный лес: чужак с Севера

***

За снежной преградой из тысячи снов

Разносится зов.

На крыльях отчаянной воли мой дух там несет

До милого сердца доносится звук

И сердце падает ниц на снег из твоих теплых рук.

*** Отчего-то сегодня лес был совершенно другим. Давно знакомые земли изменились вместе со сменившимся зимним ветром, что принес вместе с собой снега и, как кажется, забирая всю жизнь без остатка. В объятьях леса из непроглядных хвойных столбов пропал всякий свет, больше не пробиваясь сквозь лапы угрюмых елей и сосен, а от земли поднимался туманом мороз, оставаясь сияющей пыльцой на рыжей шерсти ног. Хосок старался идти тихо, будто боялся разбудить то выдуманное Лихо, которым по малолетству пугал младших, лишь бы те не ходили в лес, но сейчас, отчего-то, боялся его сам. Вчерашней ночью, когда он ушел из дома Чимина, он пошел непривычной тропой, заходя внутрь лесного дома, идя осторожно и доходя до тех пограничных пролесков, где еще несколько часов назад крупный черный волк и Енхи драли друг другу шерсть с шей, пока позади плакал Чимин. Чон поджимает уши к голове, когда приходит на то место, все еще впитывающее в себя вместе с холодом смесь запахов, вот только тогда это место уже впало в тревожное одиночество. С той секунды лес будто изменился. Тот самый лес, который с мала принимал Чимина, будто чувствовал этого мальчишку семнадцати лет от роду, чья судьба сейчас медленно крошилась в его же собственных маленьких руках. И виной этому был Хосок. Он сам забеспокоился, начал допрашивать Тэхена и Чонгука и отслеживать куда уходит Чимин, но всякий раз, когда он шел по его следу, омега в конечном итоге просто исчезал. Словно лес сам прятал его, превращая мальчишку в туман, что ускользал сквозь пальцы и растворялся среди обнаженных стволов лиственниц и осин. В тот день он пришел вовремя — как раз застал, как Чимин и Тэхен уходили из деревни, вот только Ким вернулся, а Пак — нет. Тэхен наотрез отказывался говорить. Молчал как партизан, ходил кругами по небольшой основной комнатке их с матерью дома, сложа руки полкой. Пришлось действовать радикально — сообщить Енхи и Чонгуку. И вот, спустя несколько часов поисков Чимин нашелся… Нашелся в руках чужака, который оказался его истинной парой. Ни то, чтобы Хосок верил в эти сказки, просто он не мог объяснить себе, как запах от такой простой интимной вещи, как потереться шеями, на Чимине ощущался, как настоящая метка. Не мог объяснить, как можно было знать колыбель на чужом языке с детства. И он все никак не мог объяснить себе, что это было за чувство, когда Чимин и Юнги стояли там, на этой чертовой границе, обнимая друг друга так трепетно, будто понимали, что шанс встретиться у них предстоит не скоро. Хосок никогда раньше не видел такого, никогда раньше не видел, чтобы альфа и омега рядом почти светились, обнимаясь не только телами, но и сущностями. «Это было… так странно, хен», — слова Чимина потихоньку, строчка за стройкой, как говорил это он сам, всплывают в голове, — «Альфа Юнги и он сам будто стояли рядом — волк и его человек. Я не видел хена за спиной волка, но… он точно был там, я чувствовал его там и знал, что он там!» Все, что сказал младший — было правдой, настолько осязаемой, что на секунду она вышла за рамки их двоих, опутывая невидимыми нитями голубого и желтого цвета все вокруг, задевая всех, что просто стоял рядом. Голубой и желтый… Противоречие, которым Чимин всегда заменял понятие «как черное и белое» — младший всегда считал, что эти два цвета не живые, пустые и совершенно не имею чувств, в отличии от голубого и желтого — цветов солнца и озер. Хосок тяжело выдыхает, оглядываясь по сторонам. Он совершенно не знает куда идти и где искать черного волка. Он обязан все исправить и сделать это как можно скорее — венчания начинаются уже через неделю, а значит уже завтра альфы должны к закату уйти на омовения. Луна близится к полнолунию, — времени мало. Чужака никто не видел нигде более, чем на границах, да и там он их никогда не пересекал, и совсем скоро исчезал, будто лесной дух, — но во всяком случае, это была единственная ниточка, за которую мог цепляться Хосок в своих поисках. Лед на реке уже схватился, поэтому Хосок легко переходит ее, вспоминая, что именно здесь все и началось, в каком-то своем смысле. Именно с этого русла Чимин ускользнул от них с Чонгуком и ушел вслед за чужим запахом, а нашелся за теми самыми границами. Наверное, там они и встречались долгое время, пока прогулки не начали заводить куда дальше. От холода поднимается туман. Хосок туманы не особо любил — после них по лету шерсть или одежда оставались сырыми, а зимой холод пробивался даже сквозь толстую шкуру к разгоряченной коже. Мысли шумели в голове, мешая здраво соображать, поэтому Чон отдает себя тишине. Он старается не думать, просто идти к границам, однако в одну секунду застывает на месте, не в силах пошевелиться. Вокруг расходится звон. Тонкий звон будто сливается в голоса и детский невинный смех, разлетаясь всюду вместе со снежинками, что спадали с ветвей деревьев всякий раз, когда в них гулял ветер. Шепот, зовущий его откуда-то слева, и Хосок воровато озирается по сторонам, стараясь понять, не причудилось ли это ему, но в один момент понимает, что туман сияет, показывая ему искристую дорожку. Чон вертит головой, смотрит на заснеженные подножья деревьев, но тут опять доносится звон голосков, зовущий идти вместе с сиянием. Странно… Все очень странно, но выбирать не приходилось, поэтому Хосок рыжим волком шныряет вглубь, отклоняясь от первоначального пути и идя туда, куда зовет лес. За последние пару дней Чон начал крупно сомневаться в том, о чем знал всю свою жизнь, идя прямо сейчас за сияющими голосами по туманным тропкам, он вполне готов согласиться со сказками Чимина не только про истинность, но и про то, что внутри леса живут духи. Постепенной, альфа начинает признавать места. По которым несмело шел, и спустя всего ничего времени, он понимает, что лес привел его на ту самую клеверную полянку, на которой когда-то все началось. Чон ступил на нее, как тут же замер. В нескольких метрах от него на белоснежном снегу лежало большое черное пятно. Вокруг воцарилось молчание, а сам он перестал дышать, не решаясь этого делать. Альфа пригляделся, понимая, что вдалеке от него лежал здоровый черный волк, опустив морду наземь и смотря куда-то в сторону. Это совершенно точно был тот самый Юнги, точно он. Хосок выдохнул, понимая, что нашел его, но совершенно не зная, что говорить, а времени на размышления не оставалось совсем — его присутствие заметили. Хосок и моргнуть не успел, как чужая туша начала подниматься с земли, становясь, словно тень, все больше и больше. Юнги стоял напротив него в футах тридцати, может едва меньше, от чего черты его лица было разглядеть сложно, а единственное, что как-то меняло картину — кусок ткани, висящий на его шее тряпкой, в котором, приглядевшись, Хосок узнает знакомую вещь. Это совершенно точно был шарф Чимина, который он вязал и обшивал цветными нитями сам, потратив на это целую ночь по той осени. Шарф, с которым Чимин никогда не расставался пока не сойдут все снега. Черная шерсть встала дыбом, превращаясь в горные пики, а из глотки вырвался утробный озлобленный рык. Хосок сглотнул, тут же опускаясь на землю и прижимая всю свою грудь к холодному снегу. Он опустил себя перед другим альфой, признавая его выше себя и главнее, от чего Юнги немного опешил, переставая рычать, но все еще стоял на том самом месте, в то время, как Хосок потихоньку начал подползать на встречу. Немного унизительно, склоняться перед тем, кто сейчас чужак, но ради своего друга и не на такое можно пойти. Хосок был в этом твердо уверен. Черный альфа стоял. Он чего-то выжидал, ощетинившись и оскалившись, смотрел на рыжего волка, что был похож на лису переростка с вытянутой мордой. Хосок же подходил медленно. Жалкая половина от тридцати футов далась ему за слишком долгий промежуток времени, от чего в конечном итоге он встал на ноги и перекинулся. Юнги тут же зарычал свирепым зверем, а белые ряды острых выступающих клыков показались вместе с деснами. Хосок поднял руки. — Тише! — попросил он, — Я с миром! Просто хочу поговорить! — Нам не о чем разговаривать, - отрезает грубый, немного хриплый голос в голове, пока альфа продолжает рычать, — Убирайся. — Нет, я не уйду, — четко произносит Хосок, показательно подходя шаг за шагом ближе, от чего все четче становится видно чужую морду. У Юнги и в правду была перечеркнута шрамом вся правая сторона лица, глаза горели черным углем, а вот обличие волка — без малого исполинское. Не всякий оборотень может похвастать таким волком внутри себя, от чего картинка становится лишь удручающе. Шарф Чимина висел на его шее явно не по случайности, что тоже привлекло внимание Хосока — черный волк тоже скучал, хотя не прошло и половины от суток. Альфа рычит, но постепенно успокаивается и просто разворачивается, пытаясь уйти в темноту леса. Он чувствует себя так, будто все повторяется. Будто это вновь пришел к нему Чимин по первости, когда листва на деревьях была покрыта золотом и рябью, а в воздухе витал запах уходящего лета. — Стой! — выкрикивает Хосок, тут же выбегая за Юнги, но тот опять рычит, оборачиваясь лишь головой. — Нам с тобой не о чем разговаривать, щенок! — зло произносит Юнги. Хосок осекается. Он смотрит на альфу, тот тоже не сводит своих глаз, пока на лице младшего начинает прописываться возмущенность и еще больная напористость. — Мы должны поговорить. — утверждает Хосок, не сдавая свои позиции и, не смотря на новый рык, делает уверенные шаги вперед, — Прости, за эгоизм, но я не прощу себя, если не сделаю этого. Так что я не отстану от тебя! Юнги встает на месте, сипит сквозь шипение, и через секунды на месте волка появляется человек. Хосок смотрит на спину, обтянутую в черную накидку, уходящую в пол, такой же черный затылок, и единственным ярким пятном был шарф Чимина, что висел на чужой шее. Ростом, что удивительно, старший был меньше его самого, не сильно, но ощутимо, стоял расслабленно, но недолго. Совсем скоро он спокойно пошел дальше. — Мне плевать. Парирует Юнги, уходя в глубь и оставляя опешившего от такого ответа Хосока. Чон мотает головой, звучно ругается и бежит в след, тащась хвостиком. — Ты же понимаешь, что я хочу поговорить про Чимина! — не унимается Чон, однако Юнги даже не думает останавливаться. — Вы вчера его забрали, он у вас. Иди и говори с ним лично! — с плевком проговаривает альфа, — Вы — его семья, друзья, все, что угодно, вот и разговаривай с ним сам, без посредников! — Ты не понимаешь! — напирает тот, — Дай мне хотя бы шанс сказать, и если тебя это не заинтересует, то я обещаю отстать! Юнги нервно выдыхает, оборачивается лишь одной стороной лица, и Хосок останавливается, словно вкопанный. Сейчас на него смотрел узкий глаз, тот самый, что был ранен, на удивление сохранившийся и зрячий, однако заставляло застыть не это. Внутри глаз был холод. Такой глубокий ледяной покров, что его, как кажется, невозможно было пробить ничем абсолютно. Лед укоренелый и такой, какой копиться не день и не год… Возможно, кто-то не сможет накопить такой и за всю свою жизнь. Он парализует одним своим взглядом и Хосок сглатывает, не чувствуя внутри этих глаз ничего живого и человеческого. Ни чувств, ни эмоций — лишь раздражение и… тонкую, едва сверкнувшую внутри мутных глаз тоску. В остальном же Юнги был дико раздражен. — У тебя есть пять секунд, и я ухожу. — Фыркает Мин, оборачиваясь и смотря на него уже с мелочным вниманием. Хоть и в действительности волк и сердце сходят с ума от одного лишь имени омеги, желая услышать о нем хоть что-нибудь. Хосок смотрит на него немного не понимая, будучи утопленным в собственных мыслях, но находиться быстро, понимая, что про пять секунд Юнги вполне себе может и не шутить. Он откашливается, уводит глаза и становится зажатым от одной лишь этой мысли. Сейчас все изложить нужно быстро, так, чтобы Мин понял всю тяжесть ситуации. — Чимина выдают замуж в этот брачный сезон. Единственное, что говорит Хосок и то, что ломает Юнги изнутри, словно он жалкая веточка дряхлой ивы, что иссохлась и была похожа на застывшую живую тюрьму. Все внутри леденеет и перестает двигаться, разрушаясь атом за атомом. Чимина выдают замуж… Внутри что-то истошно кричит и вопит, однако поверх Юнги остается лишь удивление и неприкрытая неприязнь. Эмоции парализовали, от чего даже скрыть их путево не вышло. Внутри с каждой секундой молчания поднимается буря, желваки играют по шее, а скулы проступают еще ярче сейчас от того, как сжата челюсть. Внутри воет волк, скребет и выводит на бешенство, но Юнги останавливает его, приказывает успокоиться и сесть, но от всего этого остается лишь внешняя пошатнувшая невозмутимость. Юнги рыкает, пугая этим Хосока. Он разворачивает, от чего подолы его черной накидки развиваются от резкого движения. Желание уйти долбит где-то внутри, вместе с ревущим волком, у которого наступает горячка. Он только вчера узнал, что Чимин — омега, только вчера понял, что все, что он испытывал было правильно, имело место быть, но так и не прозвучало в слух от того, что Юнги считал это глупостью волка. Все это время он думал, что его волк влюбился в человеческого ребенка, но оказалось, что его волк видел куда больше, чем сам Юнги и пытался донести это всеми возможными силами. Просто Юнги не слышал, ослепленный внешними факторами. — И? — огрызается Юнги, когда слышит чужой шаг за своим собственным, — Ты пришел сказать мне только это? Поздравляю Чимина, счастья, радости, волчат, что еще обычно желают? Произносить это почему-то безумно больно. Юнги чувствует, как задыхается в этом, но виду не подает. Чимин… Чимин выходит замуж… Боги, как это ужасно звучит, однако… Что может сделать сам Юнги? Ничего. Лишь лелеять в памяти единственный момент их искренности, когда губы слились в поцелуе, и еще час руки Чимина грели его собственные. Хосок пугается резкому порыву злости Мина, оступается назад, когда тот начинает уходить. Сбегать от той правды, которую гонцом принес ему Чон, извещая о плохом. Он пытается догнать Юнги, выровняться с ним, но понимает, что не в том положении, чтобы становиться с явно старшим альфой в одну линию, поэтому продолжает тянуться хвостиком. — Ты пойдешь за ним? — спрашивает Хосок вдогонку, но ответ долетает до него в секунды. — Нет. — Чеканит Мин, — Он просил ждать и обещал, что вернется сам. Юнги проговаривает это с эхом остервенения, гулко и немного раздраженно. — Не важно, когда и кем он вернется, он обещал прийти, а я пообещал ждать и не соваться к стае, — фыркает альфа, — так что проваливай. Я не опасен для вас, не претендую на ваши земли и лидерство в стаях, не собираюсь убивать ваших волчат и омег. Мне это не нужно. Он говорит это зло и вновь перекидывается в волка, вставая на четыре кости и тут же, словно ветер, утекая куда-то в лес, оставляя Хосока, опешившего и продрогшего от внезапного холода совершенно одного, стоять и смотреть в тьму чащи, откуда больше не смеялись голоса тумана, а почти плакали, давя на уши звоном со всех сторон. Хосок все понял. *** Часы смешались в нечто целое. Чимин помнит, что плакал, прижимал к себе кофту Юнги, которую в итоге забрал зашедший отец; помнит, как заходила мать, гладила по голове, предлагала поесть, но не хотелось уже ничего. Запах Юнги постепенно отходил от кожи сдуваемыми пылинками, а он просто продолжал лежать, смотреть в пол и думал о том, что обещал Юнги прийти. Сейчас нет даже малейшего представления, как это сделать, ведь когда сон отступил от него, он пытался выйти через окна, что были наглухо заперты на все три оборота ключа, дверь тоже по ту сторону что-то подпирало. Дома безвылазно были родители, Чимин слышал их голоса, слышал запахи, которые сейчас жутко неприятно оседали в голове и от них было тошно… Тошно… хорошее слово, даже окно не откроешь ведь, чтобы стало легче. Он намеренно не проронил ни слова, ни всхлипа, ничего, что могло бы показать его чувства. Он не хочет, чтобы хоть кто-то их видел, слышал, чувствовал сквозь его запах. Ничего из этого. Он просто наблюдает, как за окном утренняя тьма сменяется поздним солнцем, а затем оно начинает медленно опускаться за линию горизонта по другую сторону его дома. Мать улюлюкала над ним почти час, вроде даже плакала, Чимин особо не понял — он хотел поделиться с ней о Юнги, хотел рассказать обо всем, даже о той стычке с медведем, которой мать бы явно не порадовалась, вот только было одно «но». Этим «но» было то, что она могла пойти ругаться с отцом, а тогда все могло было стать только хуже. Грел только медальон. Он сидел у него на шее и мягко источал запах Юнги. Альфа носил его на запястье достаточно долго, чтобы оттуда нить успела впитать в себя холодный запах мяты и клюквы. В комнате совершенно тихо, от чего звуки его поворачивающейся на другой бок тушки отбиваются от всех подвешенных стеклянных баночек, что сейчас слабо светились рыжим, от света уходящего солнца, что появилось всего ничего назад, а уже уходит. Чимин не любил долгие ночи, но этот год изменил все. Под покровом таких вот ночей они гуляли с Юнги. Глаза снова сыреют, но он смаргивает накопившееся там и старается быть сильным. Омега выдыхает, и вновь впадает тишину, которую прерывают внезапные голоса снизу. Он, конечно, слышал, что дверь открылась, но думал, что пришел Енхи, что по лету отстроил себе дом и съехал, как и подобает альфе, однако голос, что раздался сладом за закрывающейся дверью, его подбил. Металлический, давно знакомый смеющийся голос, разлетелся немного весело по первому этажу, поднимаясь спугнутыми воробьями выше — прямо к комнате Чимина. — …Я занесу это ему? Тут угольные карандаши и еще парочка вещей, — проговаривает Чон откуда-то снизу. — Конечно. — Угукает мать Чимина, провожая его до лестниц на второй этаж. Чимин под их словами сжимается. Немного обидно, от интонации голоса Хосока. Она какая-то совсем живая, не встревоженная и, в целом, Чимин понимал, что скорее всего, их с Юнги нашли в лесу именно благодаря ему. Хосок был чудесным охотником, с острейшим нюхом среди молодежи в своем поселении. Скорее всего это он выследил их и попросил помощи у его ненаглядного братца с жуткими замашками заботы и у Чонгука, что тоже не скрывал волнений касаемо самого омеги. Чимин выдыхает, продолжая слушать, как его мама парирует о том, что Чимин сегодня не вставал, не показывал никаких признаков жизни, однако Чон отмахивается, словами обижая еще больше: «Пообижается и перестанет». Звучит зверски обидно, от чего Чимин почти полностью уходил под одеяло, чтобы смахнуть слезы. Он сильный… Несомненно сильный, но пока еще и живой. Шаги уходят выше, постепенно оставляя только шаг Хосока. Чимин хорошо знает, как ходит старший, слышит его шаг и тут же скалится, готовясь не заплакать. За дверью слышится шепчущая ругать и спустя минуту непонятных копошений, та с небольшим щелчком открывается, впуская в комнату Хосока. Чон входит внутрь вместе с запахом зверобоя, отчего-то сосредоточенным и глуховатым, однако, даже не смотря на это, от него голова все равно едет. Его внутренняя омега еще вчера вечером объявила бойкот, не воспринимая ни один запах, кроме запаха Юнги прямо у носа. — Чимин? Я войду? — голос Хосока раздается сквозь мысли Чимина и тот выдыхает. — Уходи. Ответ категоричный, более мягкий, чем тот, с которым по утру его выпирал из леса Юнги, однако по настроению что-то очень похожее. Хосок стоит в пороге и все, что он видит — то, как Чимин сворачивается калачиком где-то внутри одеял, прячась от мира и раскидывая золотые волосы по подушке. В душе сильно щемит, заставляя сердце скулить и выть, но Хосок не привык сдаваться. Явно не сейчас. Он подходит в глубь комнаты, садится на пол перед кроватью Чимина и встречается с чужими глазами. Что-то в них начало ломаться, трескаться и рассыпаться по осколкам в разные стороны, однако было в них кое-что еще. Внутри них Хосок увидел то, что заставило выдохнуть — Чимин все еще не сдался. Не смотря на то, как он был разбит, внутри все еще сверкал оскал и рвение. Кажется, если бы его все же заставили венчаться, он бы сбежал от самого алтаря, предпочитая отшельничество родным и близким, рядом с которыми не было воли. — Его компания явно не пошла тебе на пользу, — усмехается немного тоскливо Хосок, оставляя какую-то котомочку в стороны от себя, — Он тоже послал меня сегодня раз десять прежде, чем хоть что-то рассказать. Чимин выгнул бровь. В Хосоке было что-то странное — начиная его глазами, полными странной решительности, вороватости и какой-то боевой готовности. Смотреть долго в глаза не хотелось, поэтому он прикрывает их. — Не понимаю, о чем ты, — это была правда. Чимин вообще не понял того, что сказал Хосока — ни перед его матерью, ни сейчас, потому что чувства и эмоции, с которыми это было сказано совершено разные. Кому-то из них двоих Чон прямо сейчас напускал дым в глаза, вот только кому именно — непонятно. Наверное, он был уверен, что Чимин не слышал их диалог с матерью. — Ну, — выдыхает Хосок, почесывая затылок, — Сегодня у меня насыщенный на переговоры день, но для начала… Хотя бы ты выслушаешь меня? — жалобно спрашивает Хосок и что-то в его глазах кажется Чимину настоящим. Он выдыхает, садится на постели и кутается в теплое одеяло, под которым все равно было холодно от собственных расстроенных чувств. «Я тебя слушаю», звучит как спасение, от чего Хосок спускает с губ облегченный выдох. — Спасибо, — кивает он, опуская взгляд на свои руки, не в силах смотреть на омегу, что возвышался над ним по постели. У Чимина пролегли синяки под глазами, цвет лица стал бледным и болезненным, от чего каждую веснушку стало чудно видно, — Я хотел извиниться. Все, что произошло вчера — моя вина… — начинает он, жмуря глаза, — Я понял неладное, когда мы по осени разговаривали с Чонгуком и выяснилось, что тебя нигде нет. Ни со мной, ни с ним и Тэхеном. Ты просто начал пропадать. — Кивает Чон, — Я начал переживать, и вот в ту ночь я пошел проведать вас, но увидел, как Тэхен провожает тебя и после возвращается один. Хосок вздыхает, а Чимин даже допускает мысль о том, что его сдал Тэхен, но отрицает это. Никто. Никогда. Только не Тэхен, этого быть не может. — Тэхен молчал, — выдыхает Чон, — Ходил кругами по комнате, сложа руки, и говорил, что это не наше дело и все в порядке. — И тогда вы решили подключить еще и Енхи, — фыркает откуда-то Чимин, слыша собственные мысли громко и навязчиво. — Да, — проговаривает виновато Хосок, почесывая от нервов затылок, — Прости, Чим… Я правда не знал, что все так, как оно есть. Я понимаю, почему ты это скрывал, почему ты врал всем нам и почему так переживаешь. Я правда понимаю это, мне очень жаль и я хочу исправить. Чимин фыркает, явно недовольный всем, что происходит. Он злился бы, если бы были силы, однако и те исчахли и сейчас он мог лишь фыркать и чувствовать недовольство вместе с сильной головной болью, что с каждой секундой нарастала. Омега внутри требовала своего альфу, билась о стенки мозга и от этого страдало все тело, что периодически трясло и лихорадило. Очень не вовремя подходило время брачного сезона, к которому тело уже усиленно готовилось, ослабляя его и делая уязвимей к чужим феромонам и любым внешним раздражителям. — И как ты себе это представляешь? — в открытую злится Чимин, — Ты знаешь моего отца. В тихом омуте черти водятся и сейчас все эти черти в его голове. Он ни за что не сменит своего решения, и единственный выход — окно и то закрыто на ключ! Чимин ругается, старается делать это тихо, потому что внизу их точно не услышат, но вот со второго этажа — это было более чем возможно. Омега задыхается в возмущении и негодовании, фырчит, однако пропускает момент, когда на лице друга появляется хитрая улыбка. Она заставляет Чимина притихнуть, оглядывая Хосока с ног до головы. — Я рад, что мы друг друга хорошо знаем, — улыбается Чон и протягивает Чимину ту самую котомочку, — открывай. Чимин недоверчиво перенимает из чужих рук коробченку из бересты, открывая ее немного трясущимися руками, и заглядывает внутрь. Там и в правду были угольные брусочки, в тканном мешочке лежали разные пуговки, а на дне маленькая сшитая книжка гербария. — Что это? — не понимает Чимин, но Хосок лишь кивает головой, чтобы Чимин смотрел дальше. Омега опасливо вытаскивает мешочек, карандаши и саму книгу, немного запачканную угольной пылью. Рука мягко проходиться по тканной обложке, смахивая черные крупицы, а потом он аккуратно открывает ее, пролистывая всего пару страниц, когда взвизгивает от неожиданности. Из пустого центра книжку выпадает маленький ключик, скатываясь на его колени и едва ли не улетает на пол, но Хосок вовремя успевает его словить. Чимин широко открывает глаза, смотрит на ключ и понимает, что это именно тот ключ, которым всегда закрывались все окна в его комнате. Руки трусит, однако он подносит одну охолодевшую ладошку к руке Хосока и перенимает маленькую и последнюю спасительную возможность обратить необратимое. Глаза не верят тому, что он правда держит его в руках, и от тут же оборачивает взгляд на Хосока. — Как ты… — шепчет он, но тут же меняет вопрос, — нет… Почему, Хосок? Хосок пожимает плечами. — Помнишь, я говорил, что у меня сегодня день переговоров и ты не первый послал меня? — спрашивает старший, видя, как глаза младшего округляются и постепенно наливаются слезами, — Честно, найти волка в лесу, не зная ни одной наводки, кроме запаха на тебе, было немного легче, чем уговорить его поговорить. — Ты… — Чимин ушам не верит. Неужели… — Ты виделся с Юнги?.. Одно имя заставляет внутри все расцвести. Хосок и в правду искал Юнги? Чтобы поговорить? Но о чем? Старший эти вопросы в глазах читает легко, улыбается и кивает, уводя взгляд. — Прости, что я иногда такой же дотошный, как и Енхи, просто с двумя старшими сестрами особо таким не побудешь, — смеется Чон, — Но я же должен знать, к кому я помогаю тебе из окон посреди зимы сбегать, верно? Чимин почти плачет, смотря то на ключ, то на старшего и в конечном итоге дает волю слезам, падает вперед и оказываясь на полу в руках старшего. Тот обнимает его, гладит по голове и посмеивается. Так они сидят около получаса, молчком, пока Чимин ревет в чужую рубаху, успокаивается и вновь заливается при одной облегченной мысли. — Что он говорил? — спрашивает тихо Чимин, когда Хосок говорит о том, что ему пора идти. — Знаешь, он не особо разговорчивый, — пожимает плечами Чон, — но он ждет тебя… Так что удостоверься, что все спят и, пожалуйста, оденься теплее, там не май месяц, холодно. Чимин кивает Хосоку, прижимая ключ к груди, там же, где и находится кулон, пока Хосок натягивает на себя скинутую в пороге его комнаты накидку и, подходя близко, оставляет поцелуй на чужом лбу. — Будь аккуратнее, — наставляет Чон, — я чуть не поседел, пока пытался стащить ключ, так что не оплошай. — Спасибо, хен, — шепчет Чимин, и Хосок выдыхает, видя внутри его глаз живой блеск. — До встречи. Последнее, что говорит Хосок, прежде чем оставляет Чимина одного в ожидании ночи, что уже начала опускаться на мир вокруг. … Ночь находит долго, по крайней мере так кажется именно Чимину, что сидит в своей комнате, прислушиваясь к тишине. Час… Прошел час с тех пор, как заходила его мама, желал спокойной ночи и как весь дом погрузился в тишину. Нужно было выждать время. Такое необходимое время, чтобы извинения Хосока не стали пустым местом, а омега внутри наконец-то нашла встречу со своим альфой. Уже час Чимин старается не дышать, даже волчица внутри притихла, тоже слушает звуки со всего дома, и за все это время под ним раздался лишь тихий разговор родителей перед сном, а потом ничего. Уже минут сорок, как ничего. Заветный ключик все это время был аккуратно прицеплен вместе с подвеской и висел над бешено колотящимся сердцем. Чем выше поднималась луна, чем меньше в поселение оставалось огней, тем безумнее становился его ритм, а все внутри заходилось в бешенном рокоте. В доме напротив погасли огни… Можно. Теперь можно аккуратно сделать попытку. Чимин встает, едва ли на цыпочках подходит к шкафу и вытаскивает из него теплые вещи. Он так и оставил свою теплую накидку и шарф у Юнги, когда скинул все те вещи перед фестивалем вчера, так что сейчас выбирать не приходится и на плечи, скрытые теплым овчинным белых свитером, под которым была хлопковая рубашка, падает осенний тонкий плащ с широким капюшоном. Оно и лучше, думает Чимин, натягивая на ноги теплые тканные сапоги на мягкой подошве, что всегда держал под кроватью у себя в комнате, и, наконец, подходит к окну. Омега тяжело выдыхает, прислушиваясь к тишине и прикрывает глаза. Запахи… Тонкие запахи родителей совсем слабые — они точно спят, вокруг него караул не ставили (а ведь могли, и на этом спасибо), поэтому, спустя пару секунд Чимин все же делает это. Он достает из-под одежд подвеску, аккуратно отвязывает от нее ключ и опускает обратно, чтобы запах Юнги оставался ближе к его коже. Маленький ключик входит в замочную скважину с тихим скрежетом, проворачиваясь по трем щелчкам и совсем скоро заслонка между ставнями вовсе скрывается в одной из них со скважинным механизмом. Чимин выдыхает, прислушивается воровато еще раз, и аккуратно, как умел только он, наученный опытом, открывает рамы, выныривая, перед чем задувая весь свет. Крыша скользит от пушистого снега на ней, что прямо сейчас валит крупными комьями снежинок, но Чимин умело находит баланс, стараясь идти невесомыми шагами, поскольку прямо под этой крышей была спальня родителей. С крыши на дерево, с того на забор и уже оттуда через задворки дворов к полю, утопая ногами в быстро нарастающих сугробах, в которых он уже проваливался больше, чем на треть голени. Дышать тяжело, однако Чимин вырывается вперед, бежит, но резко тормозит, смотря на небольшой домишка на самой окраине у склона в долину. Дом Тэхена… Омега сглатывает, оглядывается в лес, скрытый сейчас снежным занавесом настолько, что было едва ли видно его силуэт. Чимин привык доверять себе, чувствам внутри и лесу, от чего прислушивается к омеге, что так же беспокойно озирается в сторону леса, а потом и к нему самому. Лес безмятежен. Тихо звенит снежинками и поет слабым мягким ветром, от чего Чимин решает довериться. Всего минута. Всего пара слов, чтобы не свести маму с ума и чтобы хоть кто-то, кроме Хосока, знал, где он и что с ним все в порядке. Омега кивает сам себе и лисицей шныряет к чужому дому, руками придерживая края накидки без застежек. Стук. Мягкий стук в чужое окно, достаточно лишь одного трижды, а дальше можно ждать. У Тэхена сон чуткий, совсем детский и поэтому спустя всего ничего за рамами что-то чиркает и зажигается слабый свет. Тэхен встал с постели, аккуратно подходя к окну, весь лохматый, светлый головой, и заспанный, от чего вид у него был помятым. Младший омега подходит к окнам, высматривая кто там, и тут же, будто просыпается, открывая ставни. — Чимин? — совсем шепотом взвизгивает он, — Что ты тут делаешь? — Спасаюсь, — сквозь грустную улыбку говорит Чимин. — В смысле? — спросонья не понимает Ким, — Тебя же дома заперли и обещали замуж выдать, ты как вышел? — Скажем так, — добрый эльф помог, — смеется старший, подходя ближе, — Я по делу. — Тэхен понимающе кивает, — Я ухожу. Буду у Юнги, — уверен, что Чонгук рассказал тебе, — и буду у него пока не закончатся венчания и вся прочая боломута, поэтому, если мама потеряет, скажи ей, что все в порядке и я вернусь. — Ты с ума сошел? У тебя же у самого течка начнется, а у Юнги твоего — гон! — шипит Тэхен, обеспокоенный только этим. — Альфа и омега, запертые в одном помещении! Да он же тебя разложит, как ведуньи судьбу! — Уж лучше меня разложит тот, кого я люблю, чем кто-то абсолютно чужой, — С презрением и неприкрытым отвращением отчаянно шепчет Пак, — Я не хочу даже думать, что внутри меня будет чей-то узел, а уж тем более волчата от того, кто мне чужой. Тэхен притихает, прикладывает руку к губам, нервно закусывая нежную кожицу щек и тревожно выдыхает: — Боже, Чимин… Ты уверен? — Больше, чем ты себе можешь представить, — кивает Чимин, подходя совсем близко и, вставая на носочки, оставляет поцелуй на щеке друга, — прости, что ничего не рассказывал, так было нужно, но обещаю — как только вернусь домой, я все расскажу, правда. — Я понимаю, Мин-Мин, — ласково проговаривает Тэхен, чувствуя, как внутри сворачивается ком. — Мне пора, пока меня кто-нибудь не заметил, — встревоженно озираясь по сторонам говорит Чимин, — До встречи. — До нее. Кивает на прощание Тэхен, провожая тень друга долгим взглядом, пока та не скрывается за пеленой белого пушистого снега, что стеной падает на землю и скрывает всяческие следы того, что он вообще здесь был. На душе тревожно, Тэхен обнимает себя руками от холода зимней ночи и от волнения, которое навязчивой молью вилось внутри него, как только Хосок с Чонгуком ввели его в курс дела, рассказывая, что произошло. На душе становится не спокойно. Лес встречает приветливо, укрывая от напористого шквального снега за своими ветвями и совсем скоро любое напоминание о родной деревне пропадает за стенами леса. Чимин не о чем не жалеет. Ни о чем, кроме того, что не рассказал о своих чувствах Юнги раньше. Не подумал о том, что его дорогой хен мог не знать о его собственной сущности и не видеть в нем того, кем на самом деле являлся Пак. Это печалило и удручало настолько, что сердце иногда кололо, сбивалось с ритма и заставляло ухватить больше воздуха носом, но Чимин продолжал бежать, обращаясь волчицей и несясь дальше. Впервые за эти годы он хочет дать волю своей омеге, не желает скрыть ее и подавить, а позволяет золотым глазам сиять сквозь ночной сумрак светлой снежной ночи, и бежать на встречу Юнги. Еще совсем немного, всего лишь одна миля, десять минут и он уже будет рядом. Юнги будет прямо перед ним. «Он тебя ждет…», - слова Хосока, как целебные травы у Тэхена дома. Греют душу и залечивают раны, образовавшиеся всего за сутки. Прошло так мало времени, а Чимин уже мчит на встречу, летит на крыльях собственного рвения и видит дом Юнги. Дом с зажжённым тусклым светом и дымом из трубы. Юнги не спит. Юнги дома и прямо сейчас на Чимина накатывает истерика, проливаясь слезами облегчения. Сейчас Чимин будет дома. … Сон не шел. Юнги буквально сходит с ума от одной лишь мысли голосом друга Чимина.

«Чимин выходит замуж».

Кажется, это был Хосок. Рыжий волк, — один из тех, кто забрал у Юнги Чимина в ту ночь и один из близких друзей мальчишки. Чимин часто говорил о нем, рассказывал о его чуткости и умении охотиться… Много чего говорил, и последнее время Юнги это перестало нравиться. Юнги рычит, отгоняя от себя мысли. Чимин… Навязчивая тема, заставляющая голову кипеть, а Юнги и его альфу сходить с ума и выходить из себя. Мальчишка оказался оборотнем… оказался омегой… Безумию подобно. Мин обвинял себя за то, что не видел этого все эти месяцы, не замечал и не слышал собственного волка, который трубил о привязанности. Хотя на самом деле, спустя часы разбирательств с самим собой, Юнги понял, что все это время был просто слеп. Чимин всегда слышал его, комментировал замечания старшего, пока тот был в волчьей шкуре, замечал изменения в запахе и был чуток к миру вокруг. Он не просто так был настолько близок к лесу, не просто так чувствовал малейшие изменения вокруг. Он чувствовал их так же, как и любой другой волк. С самого начала младший не скрывал этого намеренно, однако… Юнги все никак не мог понять, почему младший скрывал запах, почему не оборачивался, и почему вел эту непонятную игру? Почему вообще пошел, зная волчьи законы и почему не побоялся за собственную сохранность? Столько вопросов, на которые никто не мог дать ему ответа, кроме, естественно, самого Чимина, а его рядом не было и, возможно, больше никогда не будет. Прошли едва ли сутки, а Юнги скучает. Чувствует безумную тоску и вой внутреннего альфы и понимание одну глупую, такую наивную и тревожную вещь — эти чувства похожи на мамины сказки про истинных. Юнги сглатывает, смотря на то, как играются искры внутри пламени камина. В ту ночь… когда Чимин выскочил прямо перед ним Юнги видел его самого, что яркой золотой вспышкой расставил руки в стороны и растворился сразу же, как только Мин моргнул. Мальчишка был полон странности, объяснения которым Юнги так и не смог найти. Он знал колыбель его матери, чувствовал точнейшие изменения в эмоциях альфы, мог покорить и обуздать озлобленного жизнью волка внутри Мина. С самого начала все превращалось в кавардак, в котором Юнги терялся и не мог найти выхода из этого лабиринта, прикрывая глаза и стараясь не слышать звон мыслей, что шумели над головой, однако и те разлетаются в стороны, как только во всем помещение внезапно разносится стук. Настойчивый стук в дверь. Юнги немного опешил, прикрывая глаза и скалясь. В голове закралась мысль о том, что тот рыжий альфа нашел его дом, и сейчас может стоять там, но, как только он встал, то почувствовал, как волк внутри внезапно ожил, заставляя сердце биться быстрее и отчаяннее. Мин отмахивается, идет к дверям и даже не смотрит в окошечко, чтобы увидеть неожиданного ночного гостя. Рука падает на ручку, открывая ее на встречу уличному холоду, и в эту же секунду, будто рождаясь из лесной темноты, прямо в его руки падает облаченный в темное припорошенный черным силуэт. Юнги выпускает весь воздух из легких, как только изнутри вошедшей в его дом тени к нему тянутся теплые руки, тянущиеся к нему, словно цветы к солнцу, и в эту же секунду его заключают в объятья. Воздух вокруг внезапно становится теплее даже не смотря на открытую дверь, слаще и ароматнее, пропитанный цветами нежной любви с ядовитым соком и самым приторный цветком липы. Внутри Юнги сердце пропускает стук, потому что волк блаженно скулит, рвется на встречу, а голос внутри так облегченно и блаженно проговаривает: Чимин… — Чимин? — не веря собственным чувствам, спрашивает Юнги, слыша всхлипы откуда-то с собственного плеча, куда упала голова младшего. В мгновения с головы цвета ржи спал капюшон, освобождая прядки, находящиеся в беспорядке и закрывающие раскрасневшиеся глаза. Чимин плачет, поскуливает и отчаянно тычется в чужую шею носом, пытаясь доказать самому себе, что происходящее прямо сейчас — не сон измученного сознания, а самая действительная правда, которая только могла быть, и это подтверждают чужие руки. Альфа неуверенно, с тряской в руках, обхватывает Чимина, выдыхает полной грудью облегчённо и так же роняет голову в чужую макушку, вдыхая давно знакомый, но впервые открывшейся ему так откровенно запах омеги. — Прости… — скулит Чимин сквозь всхлипы, когда Юнги закрывает за ними дверь и проводит омегу внутрь, усаживая на кровать и садясь рядом, потому что омега отпускать отчаянно не хотел. — Тише, — шепчет Юнги, давая время, не засыпая бесчисленными вопросами и просто аккуратно поглаживает по голове, перебирая сквозь длинные пальцы мягкие локоны и стараясь утихомирить собственное сердце. С приходом Чимина стало спокойно и тревожно одновременно. Внутренний зверь наконец-то улегся. Будто прямо сейчас лежал на коленях младшего своей лохматой головой и спокойно посапывал несмотря на неудобную позу для сна. Юнги же был обеспокоен. Чимин… Сбежал? Сбежал к нему? Мин лишь выдыхает, собирает себя в единое целое и дает Чимину время. Меж них двоих он здесь старший, опытный и поэтому должен быть спокоен, чтобы не сеять еще большую смуту в юном сердце и через время это дает плоды. Слезы с опухших глаз все так же падают, как звезды в августе, однако истерика больше не душит, не давит так сильно и дает отдышаться — рвано, но все же глубоко и мерно. — Почему ты не дома? — аккуратно спрашивает Юнги, разбирая паузу между хаотичными шептуньями извинений и неразборчивыми фразами. — Я не вернусь туда, — плачет Чимин, сжимая в руках рубаху Юнги сильнее, от чего та натягивается по плечам. — Отец… Отец сказал, что выдаст меня насильно замуж… Сказал, что я опозорил семью и, чтобы еще кто об этом не узнал, я обязан выйти замуж и утихомириться… — он вновь притихает, так же, как и вчера вечером, вот только в этот раз новая истерика не душит, а постепенно спадает на «нет», потому что феромон Юнги действует как самый успокаивающий чай или что еще, давая ощущение спокойствия и дома, — Он запер меня дома, но Хосок-хен помог мне сбежать и… Прости, хен, но я… правда ни к кому больше не мог пойти, — он всхлипывает. — Я не хочу, хен… Я не хочу выходить замуж за того, кого не люблю… Юнги крепко сжимает челюсть. Слышать такое еще более гадко, чем пытаться отгонять от себя вой внутреннего альфы, который рвался забрать омегу, но не мог найти контроль над телом. Альфа крепче прижимает Чимина в своих объятьях, стараясь утешить и показать, что теперь все в порядке. — Я понимаю, — тихо шепчет Юнги, — тебе не за что извиняться. Ты молодец, что пришел ко мне, а не додумался идти до людской деревни средь ночи. Проговаривает он, поглаживая Чимина, что сглатывает слезы, но вновь сильно плакать не начинает. — Извини… — шепчет младший, скатываясь куда-то еще ниже, от чего лица его не видно становится вовсе, но Юнги не против, лишь выдыхает, старается едва дышать, лишь бы омега чувствовал себя спокойно, — Извини, что вышло так, что ты не знал, что я омега… — он усмехается на своих словах. — Значит у тебя был повод скрывать это, — пожимает плечами альфа, хотя внутри закрадывается обида. Младший совершенно оправданно мог не доверять ему и в этом нет ничего такого, но отчего-то волку обидно и он фыркает где-то внутри. — Я скрывал запах ото всех. — проговаривает Пак, будто чувствуя то, что скрывает за своим спокойствием Юнги, — Этому есть две причины — одна из которых весомая, а вторая… больше желание, чем причина. — Он кивает сам себе, удостоверяясь, что старший ничего не желает вставить и продолжает, — Наверное, ты скажешь, что я глупый, но… Это связанно с людьми. — Омега прикрывает глаза, вспоминая то время и выдыхает. Юнги аккуратно просит его не волноваться, отстраняется и встает с места, чтобы поставить чайник, а сам Чимин продолжает, немного замявшись, — Когда я был маленьким, я почти не оборачивался в человека. С двух до лет пяти меня вообще было сложно выловить в человеческом обличии, до одного случая. Я всегда проблема, — Юнги на этих словах фыркнул откуда-то из угла кухонной части комнаты, на что на заплаканном лице Чимина появилась улыбка, — и в детские годы это было еще и подкреплено гиперактивностью. Однажды я захотел пойти с отцом на охоту, но меня не пустили, и я решил залезть ему в сумку. Я мелкий, так что уместился там как раз, чтобы это было незаметно. Юнги на фоне перебирает листочки, скидывая их в заварнный котелок и слушая внимательно. Чимин скользит взглядом по его спине, подтягивает на постели свои ноги и после все внимание направляет на собственные руки. — В итоге, когда все ушли на охоту, оставив свои сумки в одном месте, я вылез поиграть в лесу и… Погнался за бабочкой. — Юнги и не надо продолжение, чтобы понять, что младший потерялся, однако это он не озвучивает, слушает дальше и Чимин покорно продолжает, — Я заблудился, ушел в дебри и… самое главное, я даже не испугался, до тех пор, пока не услышал щелчок. — Омега останавливается, убирает слезинки и с кивком продолжает, — На меня направил стрелу охотник. На этих словах рука Юнги дрогнула. Он оглянулся через плечо на омегу, но взгляд его поймать так и не смог, потому что младший продолжал. — Он был готов выстрелить, однако позади него раздался тонкий голос и выбежала девочка. Она просила отца не стрелять, уверяла его, что он ошибся и я — не волчонок вовсе, мол мелкий и светлый, а собачка, вот и все. Она забрала меня, принесла в деревню людей и я провел там целый день… — Чимин мечтательно колышет в голове камыши воспоминаний на пруду памяти и утопает в них, — за тот день я влюбился в людей. Влюбился в их быт, но понял, что мне пора домой, когда отовсюду послышался вой. Уходя домой, та девчонка заметила меня, и я раскрыл ей то, что я — оборотень. Без понятия, как бы она отреагировала, будь хотя бы чуть старше, но тогда мы были маленькими детьми и нас обоих устроило то, чтобы стать друзьями. — Эта девочка — Розанна? — спрашивает аккуратно Юнги, отходя от камина и присаживаясь на пол, недалеко от кровати, чтобы видеть лицо Чимина всякий раз, когда он прячет взгляд. — Да, — отвечает Чимин, — Она многое сделала… Ни раз и ни два уводила охотников от наших стай. Обычно, я всегда навещаю ее пару раз в месяц, прихожу в гости. Юнги ведет бровью. Ему интересно много вещей, но из головы он выуживает только одну. — Ты хотел стать человеком? — звучит несуразно, но, судя по глазам Чимина, он все чудно понял. — Что-то в роде… Мне нравились люди, их быт и обычаи, поэтому я хотел быть похож на них… Если честно, это все дошло до такого фанатизма, что я не оборачивался три года… Глупо, но я даже забыл, что у меня золотые глаза… В детстве моя бабушка часто говорила, что у меня очень красивые глаза, но я и забыл это… К сожалению, из-за этого моя омега очень сильно истощена теперь… Все же, у нее не было воли долгое время, поэтому… Извини, если от меня сильно пахнет. Юнги ведет носом. А ведь и в правду запах сильнее, чем у обычных омег, но Юнги этого и не заметил сначала, от чего мотает головой и решает увести неловкую тему. Он обдумывает вещи и спрашивает то, что Чимин упомянул. — Ты же говорил, что причины две и это, как я понимаю, хотелка. — Уточняет альфа, а Чимин кивает. — Причина простая… — куксится Пак, думая об этом, — С тех пор, как мой статус омеги стал подкреплен возрастом и половозрелостью, на меня стало обращать внимание достаточно много нежеланных мне волков, поэтому я предпочёл его скрывать. Не то чтобы. Такое внимание получают все омеги в стае, — альф больше, чем омег, так что это… вполне нормально, но я… Я просто хотел, чтобы было все как и раньше, я хотел быть вольным, а не крутить хвостом направо и налево, как мои сверстники. Мне это было не нужно. — Вот оно как. Юнги хмыкает, но тут же оборачивается. Чайник закипел, оповещая их свистком, и Юнги встал с места. Впереди их ждет долгая ночь, поэтому Мин командует пить чай, утирать слезы и ложиться спать. Чимин согласно кивает, встает с постели и уходит в небольшую пристройку вымыть лицо, пока Юнги остается один на один с тяжелыми мыслями. … Неровный диск луны скользит по небу, наконец-то освобожденный от натиска тяжелых туч. Время сыпется по песчинкам, оставаясь позади мыслей Чимина маленькой песчаной дорожкой, пока сам омега сжимался в ком. Он лежал один на кровати Юнги, укутанный в одеяло и искоса смотрел на самого альфу. Еще по вечеру он освободил младшему свою кровать, а сам разложил спальное место у камина на шкурах, где они сидели в те дни, когда Чимин решал навестить хена, но не выходило либо с временем, либо с погодой для прогулок. В целом, Чимин возмущался, говорил, что ему неловко, от того, что Юнги вынужден уйти на пол, а ему оставить свое спальное место, но заместо этого Мин молча взял одеяло, обмотал им туго младшего и с легкой руки толкнул вперед, на постель. С того момента прошло много времени. Юнги лежал к нему спиной, повернутый к все еще слабо-горящему камину, мерно дышал и, как кажется, точно спал. Чимин смотрел на него, прокручивал в мыслях обе их последние встречи и ломался изнутри… Он так и ничего не сказал Юнги по поводу своих чувств, от чего сон никак не шел, находя новыми волнами беспокойства. Вокруг тихо, лишь потрескивающие в камине дровишки, что сияли алым изнутри, а огонь от них давал слабый свет, погружая комнату в полумрак. Тепло и очень вкусно пахнет Юнги, от чего тело давно расслабленно, а омега внутри, вынужденная так же поддаваться бессоннице вместе со своим хозяином, так же украдкой наблюдает за альфой недалеко, мотая хвостом и улыбаясь. Мысли душат, от чего Пак тяжело выдыхает, решая сделать то, что в корне неправильно, однако… Отчего-то душа просилась осуществить замышленное чем быстрее — тем лучше, именно поэтому Чимин встает на ноги, ставя босые подошвы на древесный пол, куда вслед за ними падает мягко кусок одеяла. Шаги тихие, почти неосязаемые, и лишь шорох скользящего по полу одеяла, что вскоре тоже пропадает, когда Чимин ступает на шкуры. Юнги все так же лежит на своем месте, с высоты роста омега видит, как плавно у него вздрагивают ресницы, пока он дремлет, сложа голову на свою же согнутую в локте руку. «Спит…» — подсказывает сознание, от чего Чимин выдыхает, и все же решается лечь рядом. Юнги долго следил за ровным дыханием Чимина, однако в какой-то момент его мысли поглотили его, и он впал в дрему. Вокруг тепло, всюду разлетается сладковатый запах омеги, впитываясь в кожу Юнги и заставляя волка внутри млеть, а поток мыслей вовсе ненавязчивый, вскоре перерастающий в ветхий сон, который разрушает одно лишь касание. Альфа не вздрагивает, когда сквозь занавес дремоты чувствует, как рядом ложится еще кто-то, утыкаясь лбом меж его лопаток. С полминуты Мин просыпается, приходит в себя и сравнивает ощущения. Это точно пришел Чимин, ложась рядом в плотную и руками обнимая самого себя, поэтому альфа выдыхает. — Чимин? — Сипло проговаривает заспанным голосом Юнги, начиная оборачиваться и вскоре смотрит на Чимина. — Что такое? Омега сверкнул взглядом, что в темноте красиво оттеняли золотым, но младший тут же машет головой, растеряв весь свой запал. Вскоре лицо вновь скрывается, уходя вниз, а Юнги лишь выдыхает, дозволяя себе то, что просто хотел сделать — он мягко обнимает младшего, укладывает голову на руку и решает оставить все до утра. Он понимает Чимина, понимает, что тому может быть некомфортно и страшно одному, поэтому допускает все. Просто молчит и пускает на самотек ситуацию, мысли, урчание внутреннего альфы и все, что приятным эхом раздается внутри. Чимин долго молчит, дышит Юнги куда-то в шею и слушает, как потрескивают дровишки. Отчего-то внутри мечется вопрос и Чимин сдается, выдыхает шумно и все же зовет старшего, надеясь, что тот не спит. — Хен, — проговаривает он и сверху слышится мычание. — Могу задать вопрос?.. — Конечно. — Легко ответил Юнги, на слух не придавая никакого значения встревоженному тону голоса. — Вчера… — начал Чимин, боясь озвучить всю фразу целиком, — тот поцелуй, хен… Он… хоть что-нибудь значит для тебя? Юнги чувствовал, что Чимин что-то хочет сказать, однако покорно ждал, и вот, наконец-т, младший что-то сказал, накаляя все внутри одним вопросом. Тот поцелуй… В порыве волнений, Юнги уже и упустил из головы этот момент, потерял его и сейчас он вновь воспылал на губах чем-то теплым, обдуваемым летним ветром и нежностью. Поцелуй, в который его вовлек мальчишка и на который он ответил с особым рвением. Поцелуй, который для него открыл шкатулочку внутри чувств и помог дать самому себе окончательный ответ. К сожалению, к Чимину привязался и отдался не только его волк, но и сам Юнги. Он сам, поддавшись этому обаянию и неописуемой внутренней тяге, что превратила его в другого человека за несколько жалких месяцев. Тяги, что помогла ему найти давно потерянный баланс между зверем и им самим. Юнги никогда не верил. Никогда даже не допускал вероятность того, что такое существует, однако спустя долгие годы одиночества, пришлых людей в его жизни, поверить все же пришлось. Юнги прикрывает глаза, вспоминая, как вообще так вышло, что спустя десять лет его полного одиночества, он нашел в чужом краю того, кто поверить заставил, что мамины глупые сказки про истинность… Сказками никогда не были. Этот поцелуй, такой глупый и совершенный в потоке из карусели веселья и чувств, заставил поверить, когда сквозь его связь внутри все раздалось током. Подумать только… Юнги притихает, думает над этим, пока сердце омеги с каждой секундой тишины ударяется о новые скалы взволнованного внутри моря. Чимин тоже молчит, слушает чужое дыхание и думает сам. Ведь из них двоих за поцелуем потянулся он сам, ластился и проявлял спектр чувств внутри тоже он, но… было ли это односторонним? Ведь альфа тоже проявлял что-то, по-своему, закрыто и изолированно, но… Из полностью обледенелого сердцем человека, сейчас он стал мягким. Омега не успевает зарыться в мысли еще больше, когда слышит над головой тяжелый выдох. — А сам как думаешь? — отвечает вопросом на вопрос Юнги, опускаясь на уровень глаз Чимина и, кажется оказываясь совсем близко к его лицу, смотря своими черными глазами глубоко внутрь карих омутов омеги. Вокруг мягкий свет, за спиной альфы горит огонь, треща на обгорелых дровишках. Юнги слишком близко, заглядывает в его глаза и пристально смеряет взглядом, выжидая ответа. Глаза… Такие красивые, бескрайне черные, как ночь за окном глаза, скрытые в полусумраке тени, падающей на бледное лицо, спокойные, совершенно чистые и добрые. Сейчас даже шрам, пересекающей грань лица, кажется таким мягким и красивым, что к нему хочется прикоснуться, ласково провести самыми кончиками пальцев. На лицо проступает яркий румянец. Чимин не ожидал такого ответа спустя долгое молчание, не ожидал полуулыбки на чужом лице и от этого сильно смутился. Юнги ждал, смотрел ровно, однако Чимин совсем зардел лицом, уводя взгляд и несильно сжимая в кулаке одеяло, внутри которого был укутан. — Я… — проговаривает Чимин, но правда больше ничего сказать не в силах. Сжимается словно ежик в маленький комок и старается не смотреть на Мина, от которого сейчас доносится хриплый, совсем тихий, но действительно искренний смех. Альфа поднимается едва выше, оставляя невесомый поцелуй на чужом лбу, обнимает все так же трепетно и нежно, а спустя минуты, с чувством, все так же тихо и вдумчиво произносит: — Знаешь, — произносит Мин, оглаживая чужую спину, скрытую за периной одеяла, — как бы сейчас это глупо не звучало, но, наверное, ты действительно единственное что-то значимое в моей жизни. Слова Юнги отражаются всюду тихо, однако они заставляют омегу замереть. Он аккуратно поднимает глаза, смотрит на лицо альфы, однако тот лишь пожимает плечами, пропуская на губы легкую полуулыбку. — Тогда… — Чимин смотрит в чужие глаза неотрывно, на этот раз так же пристально и откровенно, как и Юнги секундами до, — Поцелуй меня снова, хен. Юнги хмыкает через улыбку, смотрит в глаза мальчишки, что сияют всеми искрами огня за его спиной, и аккуратно наклоняется вперед, соединяя их губы. Совершенно мягко и нежно, ведя руками под одеяло Чимина, открывая перед ними последний барьер, и аккуратно скользит до чужих щек, от чего младший млеет, еще больше рдеет щеками и кончиками ушей, но поддается на встречу. Внутри раздается ток, идущий покалывающими искрами от губ, зажигая внутри каждую тонкую часть души. Альфа впервые чувствует, как волк внутри ластится, рвется дальше, на встречу своей омеге, и Юнги почти сдается, пропуская в запах особо кислые нотки. Впервые в теле разливается тепло, родное и мягкое, пока он смакует мягкие пухлые губы Пака, а тот руками вновь сжимает его рубашку. Чимин же целует отчаянно, напирает сам и старается быть как можно ближе, пробираясь к самому телу Юнги, сжимая в руках ткань на твердой груди. Сердце щемит, от переизбытка грустных мыслей, и он, честно, старается от них избавиться, но даже с усердием не может. Сейчас они так близко к друг другу и не известно, что будет завтра, поэтому Чимин пытается впитать этот момент, оставить его в памяти настолько, насколько позволит пленка воспоминаний. Руки Мина гуляют по его спине, почти приподнимая подолы свободной рубахи младшего. Чимин напирает сквозь поцелуй, старается прижаться ближе, от чего Юнги в итоге оказывается лежащим на спине, а сам омега аккуратно перекатывается и оказывается лежащим сверху. Юнги все так же обнимает трепетно и крепко, позволяя младшему лечь поверх него, пока они срывали всю сладость и кислинку с губ. Воздух вокруг, как сахар на огне, плавится, начинает кипеть как-то по-своему, и это Чимин понимает только тогда, когда Юнги случайно кусает его губу, от чего омега и сам не замечает, как издает стон. Для Юнги этот стон становится точкой перед невозвратом. Тот вибрацией отражается от губ, гуляет дальше по всем кровотокам и отражается сотней колокольчиков где-то внутри грудной клетки, разлетаясь бабочками с пятна крови на песке. Он отстраняется от младшего, видя, как тот щурит глаза, линия меж век пропитанная слезами, а лицо отчаянное. Омега приоткрывает глаза, с ресниц тут же скатывается одинокая слеза, утекая в ладони Юнги, а Чимин качает головой, тянется ближе. — Хен? — скулит Чимин, не особо понимая, почему альфа отстранился. Голова отчего-то поплыла, заполняясь патокой собственного сладкого запаха и воем омеги. Юнги сейчас был так близко, от него так приятно и чудесно пахло, а волк будто находился здесь, вылизывая шею и уши его же омеге. В глазах Мина читать что-то было сложно. Они горели, отражали в себе огни камина, а внутри что-то плескалось, переливаясь так, будто в пруд посреди ночи упала звезда. — Чимин, нет. Слова Мина до омеги доходят долго и нечетко, от чего на их осмысление уходят секунды, в которых Чимину приходится сморгнуть еще одну слезинку с, отчего-то, прослезившихся глаз. Он смотрит озадаченно, почти напугано и удивлено. Чувства его сущности, их взаимодействия с чужим нутром, совсем выбили Чимина из колеи, от чего слова Юнги казались нечеткими и непонятными, но лишь спустя пару секунд он все понимает, чувствуя, как тело немного сводит спазм. — Это неправильно, — продолжает Мин, видя смятение на лице младшего. Он аккуратно подносит вторую руку, что ушла с щеки омеги на его талию, оседая в ямке поясницы, к лицу младшего, убирая светлые пряди назад. Чимин сейчас раскрасневшийся, весь в смятении и невнятной дымке влечения, которое сейчас так же сильно давит внутри на самого Юнги. — Что? — неоднозначно спрашивает Чимин промаргиваясь и смотря пристальное в чужие глаза. — Почему, хен? — Потому что я не хочу ломать тебе жизнь, — на выдохе проговаривает Юнги, — Никому не нужна вязанная омега. — Тогда я не хочу быть кому-то нужным, — почти сразу отзывается Чимин, отводя взгляд на огонь, от чего на его лице загораются его искры, — я… хочу отдать тебе все. — Омега спускается ниже, скользя собственным полуобнаженным телом по телу альфы и останавливаясь в районе паха, — Если нам вдруг придется навсегда расстаться… я… хочу отдать тебе все самое светлое, чтобы и внутри меня остались теплые воспоминания и не было сожалений, хен… Юнги… Юнги шипит, потому что младший призывно проезжается по его члену, скулит и опускает голову, от чего острый кончик носа утыкается в щеку альфы. Мин пораженно смотрит на омегу и почти рыкает, пропуская шипение сквозь стиснутые зубы и уводит взгляд прочь от чиминовых глаз. Все так сложно, Чимин ластится, почти трется о него своими обнаженным ногами, кожа на которых слишком мягкая и приятная наощупь, и запах вокруг становится еще более приторный, завлекающий и сильный, густыми облаками оставаясь вокруг. Волк внутри действительно сходит с ума, кружится на месте и чувствует, что омега внутри Чимина его ждет. Более того — зовет прямо сейчас отчаянным воем, но Юнги медлит, ничего не делает, пока Чимин выпускает еще один стон и утыкается в чужую шею, ведя по ней носом. Секунда, две… Юнги тяжело берет в легкие воздух, откидывая голову назад с шипением. Он сдается. Не в силах больше держать волка внутри, который вопит, заставляет тело возбуждаться от чужого феромона и подрывает всю выдержку и самообладание к чертовой матери. Юнги никогда еще не чувствовал, чтобы его альфа вырывался так сильно наружу и это заставляет его сжать руки на чужой талии и резко поменять их местами, откидывая Чимина на спину. Омега взвизгивает, когда его спина оказывается на твердой поверхности, соприкасаясь с немного покалывающей медвежьей шкурой. Юнги тенью навис сверху и теперь в его глазах не отражался даже огонек по правую руку от них. Глаза шальные, источающие это поглощающее черное сияние, в котором Чимин любовно тонет, тянет руки к чужому лицу и оглаживает бледные впалые щеки. Меньше слов… Уже так не хочется ничего говорить, поэтому Чимин тянется к чужим губам, чувствуя, как руки Мина скользят ниже, забираясь под его рубашку, накинутую на обнаженное тело, и, когда-то, почти достающую младшему до колен. Поцелуй открывает новую грань, отражаясь жаром чужого дыхания и напористостью, с которой целует его Юнги, заставляя откинуть голову и простонать в губы. Внутри Чимина разжигается огонь, он прижимается плотнее, ногами старается притянуть и Юнги, что нависал над ним. Альфа выставляет одно колено вперед, на встречу омеге, и тот трется о него, просит большего, скулит и так отчаянно обнимает руками. Еще один стон разрывает поцелуй, когда Чимин чувствует, что с мелкой дрожью в ногах, из сжимающегося колечка мышц выступила смазка, тонко проступая и заставляя омегу сжать ноги, заточая одну ногу альфы в тесный плен. — Потерпи, Минни, — ласковое имя срывается с губ хрипло и едва слышно, от чего Чимин поднимает на старшего глаза, залитые пленкой золотых слез, в которых отражались сияющие радужки и огонь. Поцелуи спускаются ниже. Юнги аккуратно скользит вниз, чувствует все еще сохранившийся запах собственной метки и от этого голову несет еще больше. Волк чувствует чужую принадлежность, чувствует, как тело отдается ему беспрекословно и тянет ближе, заставляя целовать каждый сантиметр, пропитывать тонкую кожу собственным запахом и метить территорию. Руки Чимина мягко скользя по обнаженным плечам, зарываются в шелковые смольные волосы и мягко надавливают, от чего отстраниться возможности уже нет. Возбуждение давит вместе с воздухом, резко ставшим густым и напряженным, таким, будто над уровнем моря, где давление неба сдавливает виски. Рубаха без пуговиц, на одних лишь вязках на груди, которые Юнги аккуратно развязывает, оттягивая нить шнура, от чего освобождается треугольник кожи на груди, прямо у ложбинки. Альфа мягко обводит ключицы и эту самую ложбинку языком, чувствуя, как даже проступивший на теле пот наполняется вкусом чужого запаха, пока руки спускаются ниже, оглаживают под рубашкой выступающие ребра. Та задралась, скомкалась складками на животе выше ямки пупка, поэтому Юнги обводит бедра, а за ними и талию, пропускает сквозь сборку ткани руки и обжигается от жара юного тела. Кожа Чимина совершенно нежная, мягкая и никем не тронутая. Девственная и бархатная, от одного соприкосновения с которой Юнги чувствует, как пропитывается светом его бренная душа. У него холодные руки, от которых мальчишка вздрагивает, но тянется ближе, когда Юнги задирает рубаху и приподнимается, помогая ее снять и вовлекая в новый поцелуй, кусая губы. Он весь течет, истекает смазкой, словно течный, и чувствует, как меняется запах Юнги. Хочется прямо сейчас лечь под ним, прижимаясь грудью к полу и широко расставить ноги, давая волю альфе, но тело трясет, и все, что он может — прижиматься близко и тереться о альфу. Юность берет собой, заполняет все нутро и чувствуется невероятный прилив сил, поглощающий мысли и стыд. Перед Юнги хочется быть открытым и хочется видеть таким же альфу. Маленькие ладоши подрагивают, но Чимин спускает их вниз, ведя к кромке штанов Юнги, но тот рычит, прикусывает тонкую кожу на ребрах, и смотрит на Чимина, с глаз которого струйкой стекают слезы и падают с висков на шкуру. Мин смотрит не мигая, поднимается выше и сцеловывает слезы, одну за другой, пока рука не опускается ниже, ведя невесомыми прикосновениями от колена до ягодиц, оглаживая их и тут же пачкаясь в смазке. Чимин сильно течет, скулит от одного лишь прикосновения к себе и выгибается дугой, от чего позвоночник издает хруст. Такой чувствительный и невинный, красивый и молодой… Юнги выдыхает носом, прикладываясь лбом о чужое плечо, где так сильно пахнет липовым медом. — Ты выводишь меня на сумасшествие, — с хмыком, сквозь запудренную голову шепчет Юнги, пока Чимин под ним скулит, постанывает и поддается на встречу руке, лежащей у самой ложбинки ягодиц. — Ю-нги, — почти хрипит Чимин, хныча и тяжело дыша, — Пожалуйста, хен, не медли… Юнги хмыкает, почему-то улыбается и целует в плечо, резко поднимая руки на талию и поворачивая их так же, как они лежали до этого, загромождая Чимина поверх себя и ногами оттягивая гачи домашних трико. Чимин вновь взвизгивает, падает грудью на чужую и смотрит в глаза, залитые чем-то светлым сейчас, расслабляющие и родные. Омега еще раз шмыгает носом, прогибается в спине и чувствует, как Юнги ведет руками до его ягодиц, спуская ниже. Как только руки Юнги скатывают его ниже, Чимин сильно стонет, когда нежная кожа ягодиц соприкасается с чем-то твердым. Как только штаны слетают с ног Юнги, член тут же с шлепком падает на его живот, а после головка встречается прямо с подтекающей ложбинкой меж чужой задницы. Чимин стонет, изгибается сильно, а Мину только и остается, что тяжело дышать, прижимать его к телу ближе и сжимать руками кожу ягодиц. «Хен…»

«Хен…»

«Хен…»

Вновь и вновь разлетаются всюду вместе со стонами, смешиваясь с тресканьем огня, пока Юнги шепчет ласки на ухо, аккуратно подставляет головку к истекающему анусу и аккуратно входит. «Больно не будет», — уверяет Чимина Юнги, и он верит, приподнимается немного, заглядывает в глаза, просит новый поцелуй и чувствует, как весь воздух выбирается из груди. Юнги начал входить, оглаживая по пояснице и лопаткам. Юное тело принимает его хорошо. Сантиметр за сантиметром, медленно вбирая в себя член и обволакивая его пульсацией и теплом. Юнги готов прямо сейчас откинуться под звуки тихих, зажатых гортанных стонов, таких интимных сейчас, от того, как Чимин берет воздух ртом, открывая его так отчаянно и сводя бровки домиком. По телам идет ток, будто соединяя их в единое целое, осязаемо проводит нити и разрывается взрывом шаровой молнии, разлетающейся на светящиеся искры, когда последние сантиметры члена Юнги входят в него по самое основание, толкаясь одним резким рывком. Особо громкий стон срывается с чиминовых губ, заставляя мальчишку трястись и сильно выгнуться в спине. По телу мелко идет дрожь и он, трусящейся рукой спускается к собственному животу, ведя от ямочки меж ребер до низа, где маленький аккуратный член сейчас наливался и изнывал. Пальцы тянут невесомо, однако Чимин вновь постанывает, когда где-то едва ниже пупка он чувствует припухлость. Юнги тоже выдыхает неровно, как только маленькая ладошка падает на это место, немного надавливая и ощущая рельеф ровнее и четче. — Хен… — голос почти осип, поэтому разлетается мягко и совсем тихо, с протяжкой на конце от легкого стона. Юнги сделал один толчок, от чего младший немного проскулил и выдохнул утробом, — это… ты? Юнги прямо сейчас так глубоко внутри него, упирается членом в самое чрево и заполняет его полностью, без остатка и почти безболезненно. Внутри все плотно сжимает член альфы, так, словно части мозаики, входящей друг в друга. Мин, пропускает на губы улыбку, смотря снизу вверх на раскрасневшегося Чимина над ним, поплывшего взглядом и с сырыми губами. Маленькая ладонь аккуратно лежала прямо там, где несколькими сантиметрами глубже в теле был его член, заполняющий мальчишку. — Да, — ответил Юнги, оглаживая рукой щеку Чимина, к которой он ластится, словно маленький котенок, а потом спускается ею ниже, кладя поверх небольшой ладони младшего. Чимин никогда даже и подумать не мог, что будет желать отдаться альфе, что будет под кем-то стонать и что этот кто-то сможет смотреть на него таким любовным взглядом. Чимин тонет в чувствах, слышит хриплый голос Юнги, чувствует его руки на своем теле, прислушивается даже к треску камина и привстает, держа опору руками на чужой груди и плечах. Он заглядывает в глаза, смаргивает со своих проступившие слезы, что все никак не могут покинуть его лицо, и аккуратно, на пробу двигает бедрами, почти вскрикивая, от того, как налитый кровью член мягко скользит внутри его тела. Первые движения, первые толчки, которые, как кажется, загоняют орган альфы еще глубже в юное податливое тело, соединяя их крепко и распуская в теле импульс. Чимина трясет, он просит новые поцелуи и чувствует, как Юнги метит его запахом. «Мой», — осязаемое повисает в воздухе рыком Юнги, пока он прижимает Чимина к себе, зарывается в его шею и грудь, оставляя всего себя и не может сдерживаться больше. Волк внутри чувствует встречу, чувствует все, что происходит внутри самого омеги сейчас, отдается без остатка и превращает время в песок. Шлепки, тихие тонкие стоны и рык. Все расходится внутри стен одинокой хижины посреди леса, в которой они сохранят свою тайну встреч и любви. Жар тел, душ, сути… В эту ночь падал прекрасный пушистый снег, в камине потухал огонь, а в глазах сияли маленькие искры, смешиваясь с сонной дымкой. — Ты веришь в сказки? — вопрос Юнги застает врасплох лежащего рядом Чимина, чья маленькая ручка сейчас покоилась в его собственной ладони. Мин лежит боком, закрывая почти потухший свет от камина, и смотря на омегу так расслабленно и спокойно. В душе впервые поселилась тишина. Волк больше не скулил и не выл, а лежал где-то рядом, утыкаясь носом в чужую светлую шерсть. Чимин почти спал, кемарил рядом и медленно открывал и закрывал светлые глаза. Отчего-то младший сейчас казался ему особо красивым, нежным и светлым, родным и теплым. Их ноги переплетались под одеялом, накинутом небрежно сверху, а вокруг раздавалась тишина, вмещающая в себя тихое сопение и треск все тех же почти прогоревших тяжелых дров. — Да, — отвечает немного погодя Чимина, смотря, как плавно по лицу альфы растекается тень нежной улыбки. — А я никогда не верил, — усмехается Юнги, шурша покрывалом и наклоняясь ко лбу младшего, чтобы оставить там мягкий поцелуй. — Кто бы знал, что придется. Чимин смеется. Между ними повисла недоговоренность, однако они будто оба обо всем знали без лишних слов, от чего в воздухе так и повисло сияющей частицей это так и не сказанное, но понятое «Люблю». — Доброй ночи, хен, — тихо проговаривает уже почти спящий Чимин, прикрывая глаза и почти сразу проваливаясь в сон в руках Юнги. Мин же лежит еще почти час, смотрит на него и понимает, что ночь прошла незаметно. У него есть всего полчаса вздремнуть, а дальше время сыграет над ними дурную шутку. Он прикрывает глаза, уже зная, что этим утром он должен встать как можно раньше и уйти, оставляя Чимина одного… Прощаться не хочется, но, к сожалению, иногда нам нужно уметь говорить «прощай». ***