За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Напомни… Какой была наша первая встреча?

Напомни… Что ты говорил

И насколько тогда я искренним был?

Когда же успело покинуть нас время?

То время, в котором счастье гремело

И в руки твои я отдался так смело…

Так когда оттрубила последняя встреча?

И почему от нее мне достались одни лишь увечья?..

*** Утро начинается явно не так, как он себе это представлял, перед сном держа Юнги за руку и проникаясь теплом разгорячённого воздуха. Чимин чувствует, как скулит что-то внутри, чувствует, как ноет его собственное тело, вчера отданное на поводу любви и страхам, и чувствует, что рядом никого нет. Открыть глаза и обрести контроль над телом сложно, то не слушается и будто боится это делать вместе с омегой внутри, что как-то странно притихла и забилась в один из самых дальних углов сознания. Вокруг теплый мягкий воздух, пронизанный насквозь их запахами, но бесконечно тихо, совершенно пусто. Это Чимин может сказать даже по притихшему запаху Юнги и отсутствию его мерного тихого дыхания. Дрожь в теле не дает покоя, однако, через всю собранную воедино силу, Чимин все же привстает на локтях, взвизгивая от пронзившей стрелой слабости. Руки и ноги будто совершенно мягкие, сделанные из сдобного теста, что липнет и стекает с рук, непослушные и ослабленные. Вчера все было чудесно. Несмотря на то, что Юнги вошел в него без всяческой подготовки, тело приняло его податливо и мягко, растягивая нежные стеночки нутра и впуская естество альфы. От этих мыслей внутри все еще больше плывет и скручивается в тугой жаркий узел где-то внизу живота, где вчера горело возбуждение. Вокруг тишина, ни звука, ни дыхания… Ничего, как и Юнги рядом с ними, что сейчас тоже превратился в пустое «ничего». С трудом получается поднять себя, рукой тут же цепляясь за стену и удивляясь этому. Он оглядывает комнату с совершенно другого ракурса. С того же, с которого вчера следил за искрами в камине и Юнги, только в сей раз он был укутан и лежал у самой стены. Кажется, Мин перенес его сюда, но… где он сам? Омега оглядывается вокруг. Все, как и было, на своих местах, разве что на крючках у входа нет юнгеева плаща, а шкуры, на которых они уснули, даже отдаленно не намекали на то, что кто-то проводил на них ночь. Все убрано, оставлено как-то спешно и одиноко и этого Чимин не понимает. Ураган паники заворачивается потихоньку и совсем бесшумно, нарастая вместе с дыханием и частотой сердечного ритма. Приходится приложить большие усилия к тому, чтобы встать с кровати, шаткими движениями, держась за стену, и пройтись до стула, на котором одиноко была оставлена одна из немногих рубашек Юнги, вся пропахшая им. Чимин накидывает ее, кутается и сверху на плечи роняет собственную мягкую кофту на крупных пуговицах. Тело слабое, хотя, скорее даже больше разнеженное и размягченное, все еще не отошедшее от ночи, которая вершила в тот час высшую волю Судьба, позволяя двум истинным слиться в одно целое. Шаги неуверенные, совершенно несмелые и с каждым из них омега задыхается в волнении все больше. — Юнги, — зов разлетается по дому настолько гулко, насколько это позволяет сиплый голос. — Юнги?.. Ответа нигде не слышится, лишь пылинки гуляют по световым коридорам от окон, что падают квадратами на пол. Уже день… Давно день, явно больше, чем за полдень и в реалиях зимы совсем недолго до заката. Омега поджимает губы в тонкую линию и оглядывается на дверь. Может быть хен просто вышел? Может быть он сейчас за своим домом колит дрова или ушел к ручью недалеко от сюда? Что угодно, на что омега так надеется сейчас. Он уверенно идет к двери, открывая ее, и тут же щурится от света, отраженного от белого снега. Свет ослепляет, заставляет спрятать глаза в изгибе локтя. Мир будто затих. Ветер сейчас едва ли гуляет в кронах, принуждая звенеть околевшие ветви, а дневной пожелтевший свет ровно падает на землю прямыми потоками на затянувшимся серым небом с размытым диском солнца. Нагие ноги тут же зарылись в снег, идя рябью мурашек по нежной коже ног, пленкой окутывая тело. Чимин отходит прочь от дома, идя ровным шагом вперед и сжимая в руках плотнее ткань кофты и рубахи, что вместе прикрывали его лишь до середины бедра. — Юнги! — он окликивает альфу, прислушивается к звукам вокруг, однако в кромешной тишине, внутри которой гулял лишь свет и холод, отражается только эхо. — Юнги! Волнение заставляет сильнее кутаться в одежду, а омегу проснуться и начать метаться внутри с тихим поскуливанием. Он оглядывается по сторонам, пытается звать и дальше, но ни альфы, ни его запаха вокруг нет. Будто он просто исчез, испарившись в пустоте вокруг. Волны внутри превращаются в шторм, волнуя всю пелену моря и заставляя бежать даже с околевшими ногами. — Юнги, где ты?! — выкрикивает Чимин, когда в прыжке перекидывается, становясь солнечным зайчиком в виде волка. Он отдает вожжи волнению и собственной омеге, которая прямо сейчас поднимает отчаянный вой. Лесо-гробовая тишина давит на уши, а спешный бег лап тонет в снегу. Чимин побывал везде, где только мог быть альфа, однако, даже спустя час, и два, и даже тогда, когда на лес находит тень заката, он так и не находит его. Юнги просто ушел. Ушел, оставив его совершенно одного. *** Утренняя тишина разрушается потрескиванием мороза и шагов, плавных и почти невесомых. Черная фигура разрывает полуночье, пока на часах едва ли время весеннего рассвета, в зимние сутки сокрытого в темноте. Юнги идет в поселение волков неспеша, разрывает морозный туман подолами плаща и светит глазами вдаль. Вокруг тишина… Мир будто на мгновение вымер, и Мин с этим временем чудесно знаком, умея вылавливать его и пользоваться им, как душа заприкословит. Он идет к одному конкретному человеку с один конкретным вопросом, который поможет ему разорвать ту дрянную нить метаний и волнений. Все это время альфа жил обособленно и вот настал тот момент, когда надо было заканчивать еще одну стадию жизни, выходя из тени. Он привык к такому — годы напролет он жил этими стадиями, что сменяли одна другую, заставляли кочевать и вот еще одна подошла к концу. А точнее — к завершению ее аккуратно подвели. В жизни появился Чимин. По коже все еще гулял мягкий омежий запах, оседающий на теле меткой, пока Юнги пытался надышаться стылым воздухом. Природный феромон Чимина мешал думать, мешал полностью отдавать отчет своим действиям и сосредоточиться на совершенно другом запахе. Жизнь принудила иметь острый нюх, поэтому сейчас Юнги идет почти в слепую, закрыв глаза, чтобы носом видеть в дважды больше. Терпкий запах зверобоя тянется едва уловимой нитью, чувствуется, что домой альфа возвращался поздно откуда-то из глубины деревни, откуда ведут сотни нитей запахов и его сияет изумрудной. Улицы пусты, Юнги идет тенью и совсем скоро находит нужный ему дом, стоящий в ровном ряду таких же с едва видимыми отличиями. Тот небольшой, в один этаж, скрыт за небольшим забором, через который альфа легко перебирается и тут же шныряет к порогу. Стук расходится невесомо, но настойчиво и пронзительно. Он уверен, что не ошибся и совсем скоро в окнах загорается слабый свет. Ленивый шаг и вот, со скрипом засова, дверь открывается, являя на пороге тонкого взъерошенного лохматого парнишку. Совсем мальчишка, едва старше самого Чимина, заспанный и явно не понимающий, что происходит вокруг него. Сверкающие зеленым в темноте глаза смотрят размыто и мутно, смеряют фигуру в черной накидке с глубоким капюшоном, под которым из тени виднеются два черных омута, направленных прямо на него. Хосок смотрит, хмурит брови и отчаянно пытается проснуться, но выходит явно дурно. В глазах так и не яснеет, даже спустя полминуты, а тело, кажется, все еще продолжает спать. Юнги выдерживает паузу, но спустя пару минут тишины и бестолковых гляделок, с которыми внутрь дома заходит холод, он все же шикает. — Я не призрак, — закатывает глаза Мин, — Надо поговорить. Хриплый голос разрывает тишину, в которой над головой младшего что-то звучно щелкает. Постепенно выражение его лица начинает принимать осмысленность и спустя пару мгновений он почти взвизгивает, но вовремя зажимает рот рукой, а второй резво втягивает нежданного полуночного гостя в дом. — Какого черта ты тут делаешь? — удивленно шипит Хосок, хлопая тяжелой деревянной дверью и на развороте заглядывая в черные глаза, — И как ты нашел мой дом? — Это действительно то, о чем ты хочешь сейчас поговорить? — выгибает бровь Юнги, внаглую проходя внутрь дома и попутно снимая капюшон. — Надо поговорить. Это касается Чимина. Хосок сонно смотрит за Мином, что проходит внутрь и падет на стул в зале, соединенной с кухней. Чон пару раз моргает глазами поочередно, в голове что-то обдумывает и идет на встречу. Он обходит Юнги, отчего-то решая полу-спящим мозгом, что в целом, ничего такого не случилось. По крайней мере, он просто уверен в том, что иначе думать будет просто бесполезно — Мин все равно в силу свой упертости и синдрома холодного принца не ответит ему ни на один вопрос не по теме, так что и дело с концом. Как говориться — просто налей чай и выслушай, что ему от тебя надо, авось и свалит восвояси пораньше. Чон немного супится. Чимин… на самом деле, его крепко интересует эта тема, как и то, почему Юнги здесь. Отчего-то он был уверен, что Мин спрячет младшего у себя и сам никуда не выйдет, однако, спустя несколько часов, как сам Хосок захаживал к Чимину, он сидит позади него и говорит о том, что стоило бы обсудить именно младшего. — Он нормально ночью добрался до тебя? — спрашивает Хосок, стоя к Мину спиной и разводя огонь в печи. Юнги выгнул бровь: — Ты знаешь? — Я тот, кто ему ключ принес. Конечно я знаю. — Кивает Хосок миролюбиво разгибая спину и оборачиваясь на старшего, — Так что? Выражение лица альфы напротив все такое же насупленное, недовольное и серьезное. На самом деле, Хосок даже перестал этого как-то страшиться к их второй встречи, хотя там, скорее всего, боязливость перекрывала взвинченность и вина за сложившуюся ситуацию, а после возвращаться к фантомному страху таинственного чужака с Севера уже и не было нужды. Несмотря на свой характер и поведение, отчего-то, чего-то грозного в его взгляде и словах не было. Юнги смотрит на спину Хосока с полминутки, будто прожигает ее взглядом, что-то обдумывая, а потом фыркает: — Он пришел зареванный, но без хвоста, во всяком случае, — значит смог уйти из дома спокойно, — хмыкает Мин, — Он сейчас спит у меня. — А ты тогда почему здесь, а не с ним? Тем более, что от тебя им за три мили несет. Вы явно не подснежники вместе искали полночи. — Выгибает бровь Хосок. Если честно, он немного поражен тому, что слышит от Юнги более, чем односложные ответы, хоть в чужом голосе все так же скудно на эмоции, — У вас же там истинность, любовь-морковь, тяга, все дела. Почему не остался тогда рядом с ним? От Мина и в правду сильно пахло Чимином. Хосок осматривает его, пытается быть рассудительным и больше не в свое дело не лезть, но запах густой, пропитавший далеко не вещи, а самого альфу, от чего выводы о очередной метке напрашиваются сами. Чимин пометил Юнги, как смог, а каким посредством, Хосок даже думать не хочет, считая это очередным «не своим делом». Юнги как-то недоверчиво и воровато на него смотрит, вот только несмотря на череду окутывающих сознание мыслей, у Чона на лице все еще царило сонное царствие. Тело и пол головы все еще спали, чтобы проявлять достаточно эмоций, так что он обходился без них, тратя все силы на то, чтобы обдумывать то, что говорит и слышит. Хосок вновь пытается прочитать эмоции на чужом лице, вновь видит там что-то далекое от понятия «доброжелательности» и выдыхает. Кажется, некоторые слова Хосока даже для самого Юнги, о чьих чувствах была тронута речь, это было чем-то все еще трепетным, не до конца понятным и лишь недавно открытым. В какой-то мере действительно забавно, занятно, от чего Чон выдыхает, пожимает плечами и говорит в аргумент простую правду, в которой нет никаких подробностей. — Извини, я присутствовал на выяснении детско-родительских отношений и Чимин немного рассказал о вас. Юнги уводит взгляд. От Хосока прямо веет терпением, поэтому альфа позволяет себе задуматься, попытаться сформировать вопрос в голове и дать на него четкий ответ. Он пришел сюда из-за случившегося. Пришел из-за того, что хотел изолировать Чимина от дурных мыслей и больше не давать тому плакать столь горько и отчаянно. Внутри и правда что-то разливалось тяжестью, тянуло вниз словно жидкий свинец и выло раненым зверем. Наверное, он и в правду позволил своему холодному сердце полюбить и пока что он еще не знает, стало ли это ошибкой или же ознаменовало начало чего-то нового. Минуты затягиваются, Юнги постепенно мрачнеет все больше, а Хосок продолжает выжидать. Вокруг полусумрак, царит тепло и все в доме пропитано приятным ненавязчивым травяным запахом, что ведает вместе с пылью вокруг них. На какое-то мгновение Хосок даже чувствует дремоту, и тянется рукой к столу с кухонной утварью за ковшом с водой, чтобы немного ее согнать, как Юнги все же соображает причину своего визита: — Как на Западе создают пары? — спрашивает на прямую Юнги и на лице его все так же не мелькает ни малейшей эмоции, кроме решимости, что проявляется в сиянии черных глаз и сведенных к переносице бровей. Хосок давится водой, откашливаясь и смотря на Юнги пристально, будто пытается понять, точно ли его не обманывают и не шутки ли это его сонного мозга. Но лицо напротив своей гримасой так и говорит о том, что подвоха и каких-то иных смыслов в этом простом предложении нет. Только самый прямой и четкий, разобранный по словам. — Ты хочешь сделать Чимину предложение создать пару? — выпучивает глаза Чон, вытирая воду с подбородка. — Что-то имеешь против? — выгибает бровь Юнги и запах вокруг становится немного холоднее, почти осязаемо поблескивает инеем, а Хосок вновь вынужден в примирении выставить руки. — Нет, просто зная твой статус, это звучит как безумие, — проговаривает Чон, — мы с тобой, конечно, не особо сильно знакомы, но ты представлялся мне обдуманным человеком. — Поэтому я и пришел к тебе, чтобы спросить о ваших законах, а не пометил Чимина варварским способом во время течки, удерживая на узле. — Парирует Юнги и Хосок согласно кивает мгновенному грубому ответу, — Что я должен сделать, чтобы Чимин стал моей парой? Хосок задумывается, обдумывая то, как стоит преподнести всю информацию и спускается на пол, прижимаясь спиной к теплой стене рядом с печью, на которую поставил тару с водой. Все эти сложности и нюансы… объяснить это человеку, выросшему в совершенно другом мире — сложно. Однажды один из хенов Хосока, когда вернулся со службы на пограничье с Севером, рассказал о его традициях, и они слишком сильно отличались от того, к чему с мала привык он сам, живя здесь. Хосок выдыхает, обдумывает все поэтапно, а потом начинает перечислять так, будто он рассказывает рецепт какой-нибудь особой настойки, чтобы звучало это спокойно и Юнги не воспринял какие-то его слова враждебно. Юнги — самый настоящий волк — чуть что не так, сразу скалится и глазами сверкает, поэтому Хосок старается снизить волнующие факторы и наладить минимальный контакт. — Ну, для начала тебе нужно прийти к их вожаку, — почесывает голову Хосок, ероша рыжие пушистые пряди, — просить дозволения у Сокхен-щи. Я с ним хорошо знаком, так что… Ну, во всяком случае, у тебя есть шанс. В моей деревне, с моим вожаком, точно бы не прокатило. Было бы хорошо, если бы ты вообще живой вышел, а вот с Сокхеном… Ну, в целом, никто никогда не знает, что у него на уме. Немного странный дед, с причудами, но в стае его любят. — Где мне его найти? — тут же спрашивает Юнги, игнорируя почти все прочие чужие слова. — На окраине деревни на холме, есть небольшой продолговатый домик, он больше на хлев похож, — обычно он там сидит и, не знаю как, но не застать его там — редкость. Туда вполне возможно даже тихо пробраться. — Кивает Чон, продумывая, как бы он даже мог помочь Юнги в этом, — И желательно это сделать вот прям в ближайшие часы… Как только начнет всходить солнце — уже стоит быть там. — Почему? — Сегодня омовения, — проговаривает Хосок, уделяя все внимание своих глаз Юнги, — Не знаю в нюансах, как на Севере, но у нас, из-за того, что две деревни рядом, мы объединяемся четыре раза в год, ради брачных сезонов. Сначала, за неделю до полнолуния, все альфы, которые хотят заключить брак с омегой идут к вожаку. Он должен дать согласие на омовение, потом они поднимаются в горы на три дня, отчищают свой дух и тело горной водой, держат пост, молят Богов об удачи и поджигают венички из любимых цветов омег. Зимой эти правила немного меняются и обычно альфы жгут лоскут какой-нибудь шмотки, — пожимает плечами Чон, — После омовения, когда альфы возвращаются, они должны просить дозволения у родителей, а потом у самой омеги — и уже если она сказала «да», то можно спокойно выдыхать, а если «нет», то старался ты зря. — То есть решающую роль играет омега? — немного удивленно спрашивает Юнги, вспоминая законы родного Севера, где слова омег не имели ни грамма веса. — Конечно, — соглашается Хосок, не понимая смысла этого вопроса. — Не ты же детей рожаешь! Так что омега должен быть уверен, что ее пара достойна ее и она точно хочет иметь от этого альфы волчат. — Заумно качает головой он, — В целом, так же важно одобрение матери, но… В семье Чимина немного не такие законы — его отец с Востока, так что порядок вершит он, и тут черт его знает, снимут с тебя шкуру сразу, как только учуют, или даже слово дадут сказать. Юнги от чужих слов морщится, прислушиваясь к шуму начинающей закипать воды. Посчитает ли Чимин его достойным? Его со столь дурным характером, иными взглядами и выражением чувств… Хотя… Даже сегодня, когда воздух вокруг них загустел, распалился настолько, что голова поехала сама, Чимин в бреду шептал о том, что хочет остаться так, пока семя Юнги растекается внутри его чрева, но вне гона сцепка бы всяко не наступила, да и сам альфа не позволил в каком бы бреду не находился. Во всяком случае, он знает, что младший доверяет ему, но… впереди предстоит достаточно испытаний за всего лишь несколько дней. — Утешил. — кратко заключает свои мысли Юнги, слыша улыбающийся хмык. — Стараюсь, — ухмыляется Хосок, — На спросы у родителей и омеги у тебя есть буквально день, а дальше, если дозволение тебе дадут, вас разлучат. — Юнги вытягивается в лице, но так ничего не говорит, дожидаясь ответа от самого Хосока. — Три дня суженные не видят друг друга, а в ночь на третий день все танцуют в одинаковых одеяниях у костра — сначала омеги, потом альфы, и их снова растаскивают, готовят к обряду в ночь полнолуния. Его называют охотой — омеги обычно либо в своем предтечном состоянии, либо уже текут в это время, так что запах там стоит еще тот — аж нос режет. — Он морщиться, пролистывая странички воспоминаний, — У меня две старшие сестры, так что я на горьком опыте в курсе о чем говорю — просто поверь, если повезет, сам узнаешь. Дважды почувствовать это не сильно хочется. — Мин даже как-то вжимается и кивает, однако Чон прочищает горло и продолжает. — В лес первыми уходят омеги — они плутают, путают след, а альфы должны их найти, но на пути будут препятствия из родных и близких. Обычно это братья и близкие друзья. Чаще всего все альфы — немного реже беты. На лице Юнги появляется неприязнь. Знакомство с чиминовым хеном задалось у него, мягко сказать, неудачно и даже неприятно. Юнги отвлекается на свои мысли, когда слышит смех со стороны. Он тут же окидывает нервным взглядом Хосока, но тот лишь продолжает посмеиваться. — У тебя такая мина — смех, — гогочет младший, — Это ты из-за Ен-хена? — Не думаю, что у нас получилось чудесное знакомство, считая, что мы почти разодрали друг другу глотки, — кривится Юнги. — Ну, Енхи-хен всегда был таким, — пожимает плечами Чон, успокаивая смешки и вспоминая братца Чимина. — Мы тоже дрались, когда были маленькими и я только начинал общаться с Чимином. Он всего на год старше меня. Ему, в целом, не нравится, что рядом с его братом есть кто-то с рабочим членом, так что все нормально. Перебесится и успокоится. — Спорно, — отвечает Юнги, пропуская выдох, — Из обычаев есть еще что-то? — спрашивает он почти сразу, чтобы отвлечь себя. — Ну, как только альфа находит омегу, мать омеги дает вой, идет на гору с омегой, к алтарю, — проговаривает Хосок, в своей манере закатывая глаза в мыслях, — там старейшины обеих деревень всех венчают, а потом все идут веселиться всю ночь. Много пьют, едят, чтобы хватило сил на первое непробудное время, и расходятся по домам проводить течку и гон. — Кивает в окончание своих слов Чон, — Ну, на этом, вроде как, все. — Хорошо, — кивает Юнги, — Спасибо. Он начал вставать с места, когда его окрикнул Хосок. — Подожди. К Сокхену еще рано, — проговаривает Чон, — Посиди еще, через час, может едва больше, пойдем вместе. — Мне не нужна больше помощь, — холодно отзывается Юнги, пока Хосок закатывает глаза. — Ну вот, прежний злобный сугроб вернулся, — неприкрыто возмущается он, — И в каком месте Чимин нашел к тебе вселенское добро, — не понимаю, — качает головой Чон, — Сиди, говорю. Я тоже заинтересован в счастье Чимина, так что не хочу, чтобы ты попался в лапы утреннего патруля. Я провожу тебя, и буду спокоен душой, так что сними свой балахон и попей со мной чай. Глядишь, у тебя душа от кипятка оттает и еще чего интересного расскажешь. И Юнги уже не может сказать что-то против, потому что Хосок поднимается на ноги и ставит на кухонный стол две кружки. … Время уходит как-то быстро. Чай Хосока действительно как-то разговорил его, дал пинка на откровения и Юнги поделился той малой частью переживаний, что вертелись в его голове вокруг образа Чимина. Чон оказался сносным слушателем и собеседником, чутким и веселым даже, от чего пару раз на непроницательном лице старшего альфы проскальзывала тень улыбки. Хосок рассказывал о Чимине, о его детских годах, причудливостях, немного рассказал и о себе, с желанием послушал Мина, и в какой-то момент просто спокойно с приятной улыбкой проговорил «пора». Юнги уже давно и не помнит, что такое волнение, от чего дрожь в руках сейчас становится предательницей. Хосок ведет его по темному коридору леса, пробираясь к деревне на холме окольными путями, проводя через заболоченную часть хвойного леса с озером, от которого сейчас несет холодом, и наконец-т выходя в поселение. В отличии от родной деревни Хосока, где улочки прямыми рядами уходили вдаль, здесь они закручивались словно рисунок на ракушке улитки, сходясь к округлой центральной площади. Юнги огляделся, пока Хосок так же воровато осматривался вокруг и кивком попросил идти и не задерживаться. Вокруг все было погружено в сумрак, света в домах не было, однако до рассвета оставалось совсем ничего. — Через полчаса пойдет утренний патруль, — проговаривает Хосок шепотом, идя дальше уверенно и поглядывая на Мина через капюшон. — Я доведу тебя до Сокхена, представлю, а дальше сам. — Хорошо, — спокойно соглашается Юнги, прикрывая глаза и прислушиваясь к сердцу. То бешено бьется, стучит о ребра внутри, однако волк спокоен. Он лишь нервно подергивает хвостом, смотрит вперед и будто где-то внутри следит за дыханием одного омеги, спящего в глубине леса где-то там, вниз по пологому склону и вдаль, где течет река, лиственная часть леса перерастает в холодную хвойную, и где нет никого более. От той мысли, что омега сейчас там один становится немного паршиво и в груди щемит. Он даже не сказал ему, что уходит, от чего ситуация все больше сгущает темные краски, заставляя его тяжело выдохнуть. Юнги тонет в размышлениях и волнениях, однако времени думать уже не остается. Как и рассказывал Хосок, совсем скоро они дошли до вытянутого здания в один этаж. Окон в нем почти не было и те были маленькими, ближе к карнизу крыши, выбитые в стройные ряды. Через их небольшие рамы мягко исходил свет, напрямую говоря, что внутри кто-т явно был. Чон перед ним шел прямо и уверенно, иногда озираясь по сторонам и втягивая носом воздух, чтобы удостовериться в том, что в округе никого нет. Заснеженная дорожка привела их к большим дверям и Хосок постучался дважды, прежде чем открыть дверь. Он шустро посмотрел на Юнги, и в его взгляде отчетливо читалось явное «жди», а затем рыжий с низким кивком вошел внутрь, специально оставляя двери не замкнутыми. — Здравствуйте, — проговорил как-то неуверенно Хосок внутри помещения. Юнги не видел, что там происходило, поэтому просто стоял и слушал. Он прислушивался даже к дыханию, слышал все шаги и носом улавливал все изменение в эмоциях Хосока и еще одного нового, незнакомого ему запаха. — Доброе утро, Хосок, — в ответ послышался приятный мягкий голос, не сильно глубоко престарелый, а вполне себе бодрый. — Почему в столь ранний час? Хосок заминается, это слышно по его дыханию и тому, как он продолжает говорить: — Обычно, когда Вы так говорите, Вы уже знаете зачем я пришел, — куксится Чон, а в ответ доносится смех. — Ты всегда приходишь по двум причинам — и либо эту причину зовут Чимин, либо Чонгук, — голос мягкий и приятный, интонация родительская и совершенно аккуратная, — А последние дни на повестке дня у нас Чимин. — На какую-то секунду голос затихает и продолжается уже с совсем другой интонацией — размеренной, ленивой и совершенно спокойной. — Как он там? Я слышал, что произошло вчера вечером, а этой ночью после полуночи он подходил к дому Тэхена и ушел в лес. Сердце неожиданно застыло и не только у Юнги. Судя по тому, как окислился запах зверобоя, Чон тоже встал в ступор от ответа вожака. Пугал и настораживал даже не сам факт того, что Чимина видели, а то, как говорил вожак и как его тон выражал спокойствие и легкую полуулыбку, которую чувствовал даже Юнги, стоя на улице. — Вы… Видели его? — спросил опешивши Хосок, однако в ответ послышался новый смех. — Это моя стая, Хосок. И Чимин все еще тоже ее часть, так что я знаю все, что происходил внутри ее, — улыбка слышалась сквозь мягкие ноты голоса и запаха, смешивающего в себе что-то древесное и кисловатое, — А раз ты явился на моем пороге, значит с этим сорванцом все в порядке. Иначе бы ты скакал по лесу и искал его, — старик смеется, пока Хосок нервно сглатывает, чувствуя неуловимую правоту чужих слов, — Так зачем ты решил прийти так рано? Хосок стиснул губы в линию. — С Вами кое-кто хотел поговорить и навряд ли бы было хорошо, если он пришел один. — Да? — немного озорно спросил старый альфа, — И кого же ты мне привел? Хосок неприкрыто паникует, немного волнуется и отходит пару шагов назад, касаясь двери и нажимая на нее своей тонкой ладонью. — Заходи. — Говорит Хосок отступая назад и открывает дверь шире. Внутрь странного помещения входит холод и ночная тишина. Юнги стоит рядом и только после глубоко выдоха делает пару шагов на встречу, показываясь черной тенью. Он проходит, тут же снимая свой капюшон и склоняя голову и спину перед вожаком. — Ухты, — удивленно произносит с присвистываем голос вожака, — Я думал, что ты никогда не выйдешь из чащи. — Юнги поднимает голову, стараясь сохранить холод на лице и рассматривает человека напротив. Перед ним стоял мужчина в годах, с седыми прядями среди черной шапки волос, с мягкий овалом глаз, вокруг которых все тронули тонкие линии морщин. Сейчас вожак мягко улыбался, стоя перед ними в совершенно простом одеянии. Ростом он явно вышел, был высоким и широкоплечим, все еще не утеряв крепкость тела. «Старик» — описание, коим его величал Хосок, вообще по ощущениям этому мужчине не подходило, поэтому Юнги допустил внутри себя мысль о том, что так его называют только по минувшим летам от дня рождения. Хосок за ним что-то пробубнил, поклонился и вскоре исчез в темноте утренних зимних сумерек, ловя взглядом глаза Юнги и закрывая двери. Вокруг повисает тишина, в которой трещит лучина, а молодой альфа смеряет взглядом вожака. Тот улыбается, поворачивается и уходит куда-то вглубь помещения, рукой подманивая Юнги за собой. Внутри этого здания пусто — покрытый древесный пол, постеленные двумя линиями мягкие шкуры, а в конце этого хлева небольшой подиум, где прямо там сделана небольшая угольная каменная печка, а над ней висел чайничек. Старый альфа идет туда, садится на шкуру на этом самом подиуме и приглашает Юнги сесть рядом. Мин аккуратно скидывает с себя накидку, подходя к вожаку и присаживаясь на то место, куда ему кивнули. — Травяной настойки? — Сокхен улыбнулся ему, разлил эту самую горько пахнущую настойку по небольшим пиалам заместо кружек и предложил Юнги. — Откажусь, — качает головой альфа, стараясь сделать тон голоса таким, чтобы он не казался враждебным. Вожак хмыкнул, пожимая плечами. Кажется, он хорошо понял юнца, поэтому лишь отставил вторую пиалу и отпил из своей. — Все по молоду отказываются. — Миролюбиво отвечает он. — Так что тебя привело? Я знал, что ты живешь в этих лесах, но никогда и подумать не мог, что ты решишь нас навестить. Юнги прикусывает губы и склоняет свою голову перед вожаком, от чего шелковистые прямые пряди смольных волос поблескивают и спадает на его лицо. Плутать мыслями и словами не было смысла, — Мин был настроен серьезно, без лишнего трепета и разглагольств, от чего ничего не спрашивал, лишь изложил все, как есть: — Я пришел, чтобы просить у Вас дозволение на омовение, — проговаривает Юнги, почти полностью уверенный, что сказал название ритуала правильно. На мгновение вновь виснет тишина, в которой Юнги поднимает взгляд на вожака и тот удивленно выгибает бровь. Что-то в его удивлении было не таким, как это обычно рисуется на лицах: оно говорило не что-то в роде «какого черта?», «что?» или же «мне послышалось?», нет вовсе не так. Оно говорило какую-то смесь из фраз «уже?», «вау» и еще немного «неужели…». Сокхен даже откладывает свою мисочку с травяным варевом, приходясь рукой по линии выстриженной бороды. — Польщен, — с незлым смешком произносит Ким, — Зная северных, то, что ты здесь — дорогого стоит, — посмеивается Сокхен, однако Юнги этого ответа не понимает, смотрит пристально и не сменяя взгляда. — На самом деле — ничуть не удивлен, что среди всех наших альф, альфа Чимину нашелся с далекого края, но значит так решили Боги и плутовка Судьба. — Кивает вожак, прекрасно смекая, за кого именно просить пришел чужак. Он как-то ностальгически улыбается, о чем-то вспоминает, попивая настойку и смотря в пол. Юнги же ждет. Терпеливо ждет, пока мужчина обдумает все, что вертелось у него в голове, и следующие слова из его рта вылетают только спустя минуту тишины. — Я даю добро, — кивает Сокхен, не придавая этому особо много значения и смысла, будто соглашается на предложение взять домой саженец соседской вишни, а не решает согласие на помолвку и пополнение стаи. — Но, думаю, мои слова — капля в море, и я не подразумеваю в них ничего, помни это, пожалуйста. — Говорит уже более серьёзно альфа, — Я позволю, потому что считаю, что у красавицы Любви нет каких-то жестоких критериев, когда чувства искренни. Дальше все зависит только от твоей омеги и тебя самого. — Я знаю, — проговаривает Юнги, отводя взгляд в сторону. — Если вдруг Судьба и Боги дадут тебе свое благословение на этом пути, то я буду рад за вас, — улыбается по-отцовски старик. — Спасибо, — кивает вежливо Юнги, обдумывая в голове мысли, что стучат там тревожными звоночками и что-то еще хочет сказать, как чувствует в воздухе что-то странное и поднимает взгляд на вожака, но его глаза устремлены куда-то за деревянные тяжелые двери. — Хосок ждет тебя, — проговаривает Ким, — Но прежде, чем ты уйдешь, я бы хотел, чтобы спустя час ты вновь вернулся сюда. Я бы хотел тебе кое-что показать по такому случаю. Юнги изгибает бровь, хочет что-то спросить, но Сокхен указывает рукой на выход и в это же мгновение в нос тонкой нитью попадает запах Хосока. Мин оглядывает старого вожака, встает и, отдав поклон, уходит. «Хорошо» слетает с губ как-то необдуманно и по инерции, когда Юнги мерным шагом покидает хлев, идя к выходу в сопровождений чертят из собственных мыслей. Слова Сокхена кажутся ему странными и непонятными, а еще более чудно ему кажется его собственный нюх. Он и в правду чувствовал Хосока, однако сейчас, как только он вышел за пределы этого дома, отдавая свое тело в холодные лапы утреннего мороза, Чона нигде не было. Альфа огляделся вокруг, останавливая взгляд на яснеющую грань горизонта, осыпающуюся на снег мерцающими яркими искрами чего-то рыжего и пурпурного. Вокруг безлюдно, совсем немного времени до момента, когда, по словам Хосока, пойдет утренний патруль. У него не так много времени, всего лишь один час, за который он едва ли успеет дойти до дома, чтобы в последний раз за три дня увидеть Чимина и постараться его предупредить. Бросать омегу не хочется, от чего на душе становится еще более неспокойно. Слишком глобальные перемены, слишком все кардинально. На фоне этого выбора и решения даже долгие годы кочевничества становятся всего лишь пустяком. В тишине разносится тихий хруст и Юнги резко оборачивается, видя Хосока, выходящего из-за пелены леса. Взгляд Чона падает на старшего, немного пораженно тем, что тот уже вышел, однако не зацикливается на этом и бежит вперед. В его руках какой-то узелок, который он прижимает ближе к себе. Чон подбегает к Юнги, вставая рядом, пока сам Мин понимает, что внутри поднимается какая-то непонятная волна чувств, которую начинает раздражение от того, что в этот жалкий час его задержат, а заканчивает приступ волнения. — Как все прошло? — спрашивает Хосок, как только выравнивает дыхание, а Юнги начинает идти вперед в сторону леса. — Мне дали благословение, — пожимает плечами Мин. — Не сомневался, — довольно бурчит Хосок, а потом будто по щелчку пальца вспоминает, что судорожно бежал домой не просто так. — А, кстати, я принес тебе кое-что. Юнги изгибает бровь, обращая внимание, как Хосок тянет ему этот самый узелок. — Там фенечки… — проговаривает он, — когда Чимин с Тэхеном официально стали половозрелыми омегами, они плели их как-то по-особенному специально для венчаний и всего прочего, выплетали там свои любимые цветы. Тэхен свои забрал, а вот Чимин посчитал, что день его венчания настанет еще далеко не скоро и что он сделает еще уйму таких. Как понимаешь, с того времени прошло не так много, а фенечек Чимин успел сделать только три — перед каждым брачным сезоном. Он отдал их мне буквально на кануне, сказал, что не хочет хранить их дома, — кивает Хосок, развязывая узелок в руках остановившегося Юнги и показывает широкие браслеты из толстых цветных жгутов, — Наверное, он как чувствовал, — выдыхает Чон, — Сожжешь их и я уверен, что Боги благословят тебя на удачу. Юнги посмотрел на три браслета, один вынимая из общей копны и переплетая на собственной руке. На этой феничке были лютики, аккуратно сплетенные на такой неподатливой вещи, как жгут. Он благодарно принял прочие, перевязал узелок себе на пояс, чтобы не потерять и направился прямо по курсу в лес. Хосок за плечами еще о чем-то трепался, но Юнги уже тогда его не слушал, пропадая где-то внутри себя, пока все же не сжал губы в линию. — Хосок, — позвал он младшего и тот тут же притих, чувствуя, как голос северянина пропитывается переживанием. — Да? — мягко спрашивает Хосок. — Пожалуйста, позаботься о Чимине пока меня не будет… — тоскливо и несвойственно самому себе проговаривает Юнги, оборачиваясь на Чона лишь половиной тела, а потом перекидывается и уходит в лес на всех порах, боясь не успеть сделать все, что хотел. А Хосок так и остается стоять, сомкнув губы и думать о том, что эти три дня пройдут действительно не легко. *** Ни одного лестного слова с уст срываться даже не хочет, пока Хосок в потемках старается найти след запаха Юнги. Когда-то, когда еще по осени пошел слух про чужака с Севера на границах, он думал, что этот волк забрел на их территорию мимоходом, но беспокойство за таких шальных личностей, как Чонгук и Чимин росло день ото дня все сильнее. В то время Чон был поражен тем, как Чонгук серьезно воспринял обстоятельство, с опаской поглядывая на лес и старательно ограничивая туда походы Чимина. Но омегу, как и ожидалось, на самом деле, это не шибко-то и остановило. Мысли о чужаке не давали Чону покоя, заставляли его отгонять навязчивые мысли о том, где же скрывается этот волк, что ни одна из команд разведки двух стай не смогла выйти на его след? И вот, спустя уже битый час поисков, кажется, понял. У Юнги и Чимина явно этот поход занимал меньше времени от того, что они знали куда идти, а вот сам Хосок, идущий сейчас, словно слепой котенок, ориентируясь только на запахи, чешет уже почти час. Юнги был явно опытным в этом, укрылся в лесу так, что черт не достанет. Ноги вязли в снегу, а запах самого альфы почти нельзя было уловить никаким образом, он появлялся из тени, только если целенаправленно знать, что ищешь, зато вокруг витал тревожными мотыльками запах Чимина. Феромон омеги был, кажется, всюду, свежим и терпким. Это немного напрягало и наводило тревожное чувство в груди. С самого начала Хосок понимал и готовил себя к тому, что у Юнги все же не вышло наведаться домой и застать там Чимина бодрствующим, от чего он мог лишь догадываться о том, что чувствовал младший сейчас. Он тяжело выдыхает, проклинает ноги, что тонут в снегу, которого за жалкие дни выпало столько, что отместись было невозможно, проклинает и Юнги, который зарылся в тьму леса, становясь ее частью и все то, что успело произойти. На лес уже давно легла тонкая призма ночи, хоть и час был не столь поздний. В голове кроме навязчивой тревоги от синдрома старшего брата, еще и неприятный осадок. Он не особо сильно хотел покидать собственный дом, однако его просил Юнги и сам он не мог оставить Чимина укутанным в непонимание. Самое главное для него было то, что поняла она, а остальное — дело, которое нужно закончить, как можно скорее. Дом Юнги появляется на горизонте совершенно неожиданно, будто вырастает из-под занавеса вновь начавшегося снега, от чего Чон вздрагивает. Он стоит одиноко средь темных крон хвои, исходя тонкими полосами света из окон, что выглядят словно глаза кота с печи, а из трубы тонко выходит дым, смешиваясь с хмурым небом. Все вокруг пропитано запахом Чимина, что вихрем разносится вместе со снежинками. В горле встает ком и Хосок честно старается его сглотнуть, собирая мысли. Идти туда сейчас отчего-то страшно, но альтернатив у него попусту нет. Поэтому он выдыхает и уверенно делает завершающие шаги, чтобы уже в пределе пары минут оказаться напротив двери. Из небольшого окошечка, ближе к верху дверной вставки, виднеется огонь, горящий где-то позади, что не позволяет разглядеть полной картины мутное стекло. Чимин точно там. Это очевидно по запаху, и, кивнув себе, Хосок стучится в двери. За ней тут же слышится копошение и совсем скоро двери распахиваются, являя на пороге немного лохматого, явно внешне взвинченного омегу. — Юн...ги… — он проговаривает это с комком в горле и удивленно смотрит на Хосока, стоящего в пороге с натянутой немного неловкой улыбкой. — Хен… Что ты здесь делаешь?.. Как ты… нашел это место? Хосок опустил на губы тень улыбки. Вот здесь, кажется, вылазят годы дружбы. От чего-то становится весело сквозь волнение. — Это действительно то, о чем ты хочешь поговорить? — цитирует утреннюю фразу Юнги Чон, смотря на удивленные глаза Чимина. Тот стоял в рубахе Юнги почти по колено, весь всклокоченный и с покрасневшими глазенками. В груди щемит. Он вообще не знает, как рассказывать все это Чимину, от чего лишь выдыхает и в то же время, пока меж ними разгорелось смертельное молчание, просит пропустить его в дом. Омега будто просыпается от забвения, отходит и пропускает Хосока внутрь. Там для него показывается небольшая комната — единственная на весь домик, где в углу стоит кровать, наваленная вещами. От вида гнезда губы поджимаются еще больше и альфа обвиняет себя в том, что не пришел раньше и решил выждать до заката, однако раньше он и не мог явиться. — Что ты тут делаешь? — повторил свой вопрос Чимин, скидывая еще пару дровишек в печь из стопки наваленной аккуратно рядом. — Я пришел передать тебе кое-что, — говорит Хосок, уводя взгляд. — Точнее… Юнги просил передать. Имя альфы действует на Чимина как триггер, заставляя почти задохнуться и, словно поднесенный ветром, подскочить к Чону. Он встал с ним вровень, заглядывая в глаза и в его собственных в эту секунду прогремела буря чувств. Руки неосознанно впились в предплечья альфы, сжимая их настолько, что тот прошипел от резкой боли. — Юнги-хен? — слова были скомканными и совершенно сиплыми, однако омега тут же осекся и продолжил с рвением и даже тяжестью, во внезапно ставшем стальным, голосе. — Где он, Хосок?! Что он хотел передать?! Хосок зажимает губы, отворачиваясь и пропуская воздух через легкие. Чимин ничего не понимал. Впервые не мог легко считать эмоции Хосока с его лица и впервые был в полнейшем ступоре от чужой нерешительности и обдумчивости. Внутри прошла буря вариантов, прошло столько мыслей, которые мучали его эти долгие часы, что внутри паника разрастается вместе с воем омеги, раненной и избитой острыми иглами, что метались клинками внутри головы. Хосок молчит. Молчит и заставляет погрязнуть во тьме еще больше, от чего та расплывается перед глазами и зрение мутнеет. Чон молчит. Упорно и долго, пока все же с тяжелым выдохом не выпускает птицей фразу, что будто ударилась о гонг позади рассудка Чимина, наглухо его добивая. — Он просил позаботиться о тебе… Внезапно внутри легких все слиплось, перекрывая возможность дышать. Что значило это чертово «позаботиться»?! Почему он не мог сделать это сам и почему отправил Хосока — по факту единственного, кто мог быть меж ними посредником. Неужели… Неужели Мин ушел… Ушел, как и просил его Енхи?.. Неужели, во имя спасения его собственной «Судьбы» во имя «спасения» его будущего, хен решил оставить его?.. На глазах появляются слезы, стекшие вниз с щек в этот день уже не одним дождливым апрелем. — Чимин! — голос Хосока воспринимался, как через толщу воды. Однажды по малолетству Чимин тонул. Упал в озеро и не смог выбраться, запутавшись в водорослях. В тот день голос старшего звучал так же. Тихо, мутно и совершенно далеко. Где-то там, где было небо, воздух, жизнь… Сейчас все было так же… С каждой секундой те покидали его все больше и больше. — Чимин! Руки младшего с каждой секундой сжимаются все больше, а слезы стекают тихо. Кажется, только что в глазах омеги что-то потухло, перестало гореть и он почти полностью притих, смотря куда-то в грудь Чона, не в силах сказать даже слова. Хосок пытается докричатся, руками потрясывает плечи омеги, но тот ничего не чувствует, погружаясь в только большее забвение. Такое поведение пугает. Пугает настолько, что внутри альфы все поднимается просто ураганом из страха. Он просто не знает, что делать, трясет омегу, но тот не отзывается. В голове сотни беспокойных мыслей, однако, когда Хосок собирает себя воедино, чтобы применить крайний способ в виде тяжелого удара по руке или оголенной коже ляжек, омега будто включатся, все так же глотая беззвучно слезы, через которые слова сминаются и почти что становятся одним целым. — Он… ушел навсегда? — прошептал Чимин, так и не поднимая глаза на Чона. — Что? — Хосок опешил, но потом его будто резко пронзило стрелой. Боги, именно так это и выглядит, от чего он почти задыхается, вырываясь из хватки Чимина и сам втягивает его в объятья. — Нет! — проговаривает он, чувствуя, как после этого слова тело омеги в его руках начинает дрожать. — Подожди, Чимин, нет. Все не так! Чимин, кажется, почти не слышал. Звуки все еще доносились как из-под толщи воды, смешивались в отчаянное месиво и становились шумом. Дыхание спирало, он плакал, в то время, пока Хосок все еще пытался что-то ему говорить. «Все не так!»…

«Послушай!»…

«Чимин, очнись!»

Слова разносятся где-то далеко, пока вокруг все не становится горьким. Запах Хосока. Тот с силой распространяется всюду, навязчиво оседая на коже и заставляет внутреннюю омегу взвить и отшатнутся, тут же выпадая из рук старшего. Глаза наконец-то встретились взглядами и внутри чоновых сейчас откровенно горел зеленый огонь, пока глаза младшего напоминали океан. Океан из соленных слез, жженного сахара и настойки на кедровых орехах, горькой и жгучей. Он смотрел ошарашенно, испуганно и почти разбито, когда Хосок потряс его за плечи, продолжая распространять феромон. На Чимине была метка запахом, а значит, если верить сказкам, любой другой сильный запах для его омеги сейчас будет подобен ожогу от летней крапивы. Если честно, Хосок в это не верил, пока сам омега не отшатнулся от него, словно от огня и не закрыл рот рукой, чувствуя рвотный порыв. — Юнги не ушел! — четко проговаривает Хосок, когда удостоверяется, что Чимин прямо сейчас смотрит в него глаза и, вроде как, даже понимает. — Точнее… нет, он ушел, но не навсегда. Чимин звучно всхлипывает, смотрит на него еще более мокрыми глазами и просит ответа на тот вопрос, на который… к сожалению ответа не получит. — Г-где он, х-хе-ен? — через сип в голосе и всхлипы спрашивает он, и от этого вопроса Чон теряется. — Я… — он не мог сказать… Это было очередное «не его дело», в которое лезть он не смел, от чего лишь присел на пол, прося Чимина сделать тоже самое. Младшего трясло, он это чудесно видел, поэтому омега едва ли не заваливается, пока опускается на колени на пол. — Прости, Чиминни, я правда не могу сказать где он. — поджимает губы Чон, — Обещаю, что он все объяснит сам, но его стоит дождаться. Пожалуйста, он просил позаботится о тебе, так что… давай временно ко мне? — на этих словах омега отшатывается. Он не в силах ничего сказать от того, как его захлестывает истерика, но зато усиленно мотает головой, чувствуя, как приступ боли подступает к вискам, — Я знаю, что домой ты не вернешься даже под стрелой, поэтому… Давай ко мне… Три дня. Всего три дня, обещаю, он вернется и забе… Договорить ему просто не дают, потому что из самой груди вырывается сиплое и животное «Нет!». Хосок его понимает, однако поджимает губы в тонкую линию и тянет свои руки, но младший их откидывает от себя. — Я никуда не уйду, — мотает головой Чимин, — никуда, пока Юнги не вернется. Никуда… Он всхлипывает, опуская голову вместе с торсом. Его тело вновь пробил озноб и невероятный холод, заставляющий обнять себя руками и слишком сильно сжать пальцы на плечах. Больно, внутри было больно и в то же время как-то отлегло. Юнги не ушел навсегда… Он точно вернется, Хосок не мог врать ему, но… Вместе с этим… — Почему он не предупредил меня? Чимин это спрашивает около часа спустя, пока Хосок сидит у огня камина, а сам омега зарыт в вещах Юнги. Чон не мог себе позволить уйти, пока младший не даст ему вразумительного ответа и не успокоится, поэтому все это время сидел рядом. — Он не знал, что придется уйти, — пожимает плечами Чон, — Он лишь предупредил меня, а потом все завертелось. Чимин в ответ молчит, где-то там, в углу комнаты, греется о теплые вещи Юнги и иногда всхлипывает. — Иди домой, — кратко отзывается осипшим голосом Чимин, — За окном уже темно, а тебя есть кому ждать. Хосок пожимает плечами. — Она знает, что я ушел. — Она слишком терпелива к тому, что ты со мной носишься, — отзывается без доли прежней искры в голосе Чимин. — Иди домой. Бо-нуна ждет. И Хосок правда уходит… Не сразу, лишь спустя пол часа, вспоминая о своей без пяти минут невесте, которая, в самом деле, беспокоилась за Чимина не меньше. Однако омега был прав… пора было возвращаться, чтобы не попасть на глаза патрульным и добраться до дома тихо. Там его и в правду ждут, и Хосок уходит лишь по двум причинам, — никто не сможет уснуть, пока он здесь, вторая же — бесполезность уговоров и переговоров. Он выдыхает, на последок удостоверяется в уверенности Чимина в том, что ему не нужна помощь, а сам мысленно возвращается в минувшее сложное утро. ***