За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Я пронесу сквозь колючие кустарники свое сердце подобно тому, как в древности Прометей нес огонь. Сохраню его без изъянов, насколько бы сложно это ни было, просто от того, что буду знать, что в конце лабиринта из диких роз меня будешь ждать ты.

*** Зачем вожак потащил его с собой — Юнги не знал и даже не мог найти этот незаурядный ответ в собственных мыслях. В голове ничего сущего, лишь мотыльками вьются мысли о спящем Чимине, который так и остался в неведенье о ситуации, и вся надежда упала на Хосока. Юнги успел сделать немного — лишь принести воды и проверить запас нарубленных дров, чтобы быть уверенным в том, что для Чимина эти три дня хотя бы в этом плане пройдут спокойно, хоть он и уповал на то, что омега согласится уйти с Хосоком. Он вернулся к Сокхену ровно через час, когда солнце уже озаряло небо за мутной пеленой облаков. Скоро явно намеревался пойти снег, все такой же пушистый и мягкий, как и в прочие дни. Вожака все так же он застал в хлеву, тот тихо читал молитвы Богам земли и судьбы, шепотом протягивая концы слов. Как только створка двери тихо прикрылась, с его губ слетело протяжное мычание, и он поднял свои глаза, сияющие где-то внутри фиолетовым с бордовым отливом, а затем встал, подзывая за собой. С того момента прошло около получаса, а вожак все вел его и вел, куда-то на пригорок еще выше, от деревни, поднимаясь к горам. Юнги лишь послушно следовал за ним, не оступаясь и не ослушиваясь. Что-то в этом было, неуловимое, но с каждой секундой внутри нарастала агрессия из-за того, что Мин не видел четкой картинки. Все вокруг этого человека было пропитано этим чувством, и в конечном итоге Юнги не выдержал, разрывая искрящуюся нить тишины. — Почему Вы хотели, чтобы я вновь вернулся? — спрашивает Юнги у вожака и тот хмыкает, идя все так же спокойно. — Есть много вещей, которые мне жутко интересны в тебе, — проговаривает Сокхен, — но это все я бы желал оставить на потом, а сейчас, до того, как нам предстоит провести время в горах, я бы просто хотел спросить — кто ты? Где рожден? В какой семье? Почему ты здесь? Вопросы не скромные, однако я бы хотел немного узнать о тебе. Юнги задумывается. Он смотрит на спокойно идущего перед ним вожака и теряется в мыслях. Почему-то вокруг этого человека не получалось испытывать особо ярко эмоции. Они все будто притуплялись, становились какими-то мягкими и податливыми, словно глина, из которой лепят посуду, хотя обычно были подобны кремню. Альфа смакует в голове вопросы старшего, обдумывая каждый и решает, что от того, что он что-то расскажет — ветер направление не сменит. — Я Мин Юнги, — коротко кивает альфа, — Мама назвала меня сиянием, но… не думаю, что оно так, — он немного усмехается сам над собой. — Я родился близ горного хребта в сердце Севера в простой семье — был их первым и единственным ребенком. Мы жили в отдалении от стаи. — Юнги выдыхает, — На Севере есть поверье, о рожденных с черными глазами. К сожалению, моим родителям не повезло, что у них родился я, поэтому, они скрывали меня и за это же отдали жизни после того, как это вскрылось. Стая посчитала меня дьяволом, убила родителей и с тех пор я странствовал, пока временно не остановился в этих лесах три года назад. Сокхен слушал внимательно, кивая и чувствуя чужие слова. Вид его был таким же, как и полчаса назад и в их первую встречу этим утром. Единственное, что как-то выдавало перемены, — едва ли заметно поменявшийся оттенок в глубине глаз. — Прими мои соболезнования, хоть я и понимаю, что они тебе ни к чему, — уверенно проговаривает Сокхен, — Спасибо, что поделился этим, — Альфа уверенно кивает на возвышенность, поднимается вверх, и смотрит на свое поселение сверху вниз, где закипает жизнь и постепенно из домов выходят альфы, идя в одном направлении. — Ты прошел большой путь, и я рад, что он привел тебя сюда. — Почему Вы каждый раз говорите, что рады мне? — спрашивает волнующий вопрос Юнги, — разве я не чужак, который посягает на Вашу территорию? — Нет, — пожимает плечами вожак, — был бы ты чужаком посягающим на мою стаю, о тебе бы знали разведчики еще те самые три года назад, а не только сейчас, когда на границы тебя вывел не ты сам, а кое-кто очень неспокойный, — то, как завуалированно подразумевает Чимина вожак заставляет Юнги усмехнуться. — Да и тем более — моя стая — моя семья, все здесь — мои дети, братья и сестры, так что то, что чье-то сердце пришло на зов второго — чудесно. Особенно когда это сердце не могло найти покой столько лет и нашло его здесь. — Он мечтательно оглядывает детей, что играют в снегу, молодых отроков, что хвостиками ухлёстывают друг за другом и размеренной жизнью взрослых, — Через время я покину пост, но буду уверен, что следующему своему приемнику я отдам сильную сердцем стаю. Я верю, что нет ничего сильнее сердца, Юнги. Ни свирепость, ни ум — ничего не стоит рядом с сердцем и его чистым голосом. Поэтому в моей стае есть одно единственное правило — быть волком достойным и чистым сердцем. Остальное само придет сквозь лета, а воспитание сильной души — должно быть заложено с того самого момента, как мир приветствует новую юную жизнь. Голос вожака отражается ветром вокруг и Юнги удивленно слушает его. Юнги никогда и не задумывался об этом, ведь всю его жизнь им управлял холод, одиночество и та самая озлобленность, заставляющая убивать всех, кто мог убить его. Инстинкт выживания, раздробленность собственного нутра и потеря смысла. Все то, что разрушил внутри него Чимин. Слова Сокхена… сам Чимин… Наверное, омега и в правду был выращен стаей так, как и говорил прямо сейчас ее вожак. Юнец смог разрушить внутри Юнги ледяные стены и растопить снежные пустыни, внутри которых он так давно потерялся, не в силах найти дороги назад. Сейчас, слыша вожака, видя своими глазами жизнь внизу, то как старшие, в независимости от того, чей это ребенок, помогают оттряхнуть снег, чтобы матери не так сильно ругались, вступают в мимолетную игру, подкидывая младшим снежки, и с какой готовностью подростки помогают совсем старому поколению. Это выглядит в порядке вещей, совершенно не задумчиво, от чего понятно невооруженным глазом, что волки здесь просто к этому привыкли с рождения. Юнги засматривается на это, и даже вздрагивает, когда со стороны слышится понимающий голос вожака. — А вообще, я хотел показать тебе стаю, — проговаривает альфа, идя все там же ровным шагом. — Зачем? — Юнги и в правду опешил. Разве это так важно, чтобы Мин посмотрел на стаю, к которой никакого отношения не имеет и внутри нее люди все еще верят в то, что он монстр? А как только увидят пропажу Чимина, чьи выходки были настолько крепко переплетены с его персоной, то захотят сжечь заживо уже к вечеру. Вожак же улыбнулся. Он явно был доволен вопросом юного альфы, хоть и звучал он немного глуповато. — Отсюда очень хорошо видно всю деревню, — проговаривает Ким, — Присмотрись, что ты видишь? А чувствуешь, смотря на нее? Юнги и в правда присмотрелся, прислушался к себе. Минувшие мысли начали крутиться на повторе, выискивая новые мелочи, и он находит. Вокруг начинала закипать жизнь, немного поздняя и торопливая с виду зверски короткого светового дня, за который стоило успеть сделать так много, что летом без зазрения совести откладывалось на «потом» столько, сколько было вообще реально отложить. Волки шли по делам, здоровались, играли с детьми, о чем-то разговаривали и что-то делали, пока с неба падал мелкий редкий снег. Юнги прислушался к себе, не находя там чего-то феерического, но заметил за собой пару любопытностей. — Она, как большое сердце, — проговаривает Юнги, хмыкая от того, как его вывод переплелся со словами вожака, — Волки, как сухожилия, переплетены в нем и без какой-либо оно будет болеть… — Верно, — кивает Сокхен, — Ты знал, что сердце, подобно рукам и ногам, и его тоже можно сделать сильнее? Юнги удивленно оглядывает его: — Нет. — А вот, — он улыбается, — поэтому с каждым годом мы становимся сильнее, делая это вместе, а не в одиночку и всегда рады новым толчкам сил. — Гордо проговаривает вожак, но Юнги даже не успевает переварить его мысли, как он продолжает размеренно и немного хохотливо: — Ох-хо, смотри-ка, нам пора, — посмеивается он, смотря в сторону небольшого скопление волков недалеко от центра деревни. Все налегке, как и сам Юнги, в рубахах да легких накидках, не особо подходящих для зимы. — Юные альфы наверняка заждались нас, негоже заставлять ждать распыленные любовью головы. — Он проговаривает это, а потом заливается смехом, вспоминая занятную вещь, о которой ему донес Тэхен, пришедший посоветоваться о ситуации как раз в тот час, когда Юнги был у себя. — Тебе повезло, что Енхи прошел церемонию в том сезоне. Юнги сглатывает, чувствуя, как неприятно эта тема задела его за живое. Он ничего не ответил, оставляя Сокхена при своей удачной прибаутке и мерным шагом пошел за ним, все так же оборачиваясь на линию леса, где находилось его собственное сердце, отданное навсегда Чимину. «Прости, что мне пришлось оставить тебя, » — почти неслышно с губ слетает фраза, становясь неосознанной, но такой горькой, что в душе все щемит. Он тоскливо выдыхает, не понимая бури чувств в груди, и ровным шагом идет за вожаком, что шаг за шагом приближает его к стадии нового и необратимого. Альфа выходит к обрывистому краю возвышенности, на которой они стояли и перекидывается в темного волка, издавая вой. Юнги журится, чувствуя вой призывом, а за ним с низины, поднимается целый оркестр. Молодые волки всей стайкой идут на зов своего вожака, поднимаясь наверх. Началось. … Идти наверх было некомфортно. Как только молодые альфы, — примерно возраста Юнги, — кто едва помладше, кто такой же, — поднялись к вожаку, вокруг воцарилось гробовое молчание, внутри которого только Сокхен цвел и улыбался своей приятной улыбкой, от которой у глаз-полумесяцев все шло морщинками. И вот черт оно знает, от чего было более неловко — от улыбающегося ли вожака, который напряжения не чувствовал, а лишь весело шагал вперед, ведя всех юнцов; или же от изучающих взглядом, что падали на Юнги, идущего впереди всей колонны. Раздражало. Причем раздражало очень сильно, что хотелось совершенно случайно кого-то скинуть со скользкой крутой горной дорожки. Где-то там, позади него, после шушуканий, начал слышаться редкий смех, когда-то кто-то все же падал, скользил на брюхе вниз и за ним возвращались другие альфы. Среди них было около десяти парней с ним в счет, и еще две девушки, идущие с хохотом над юнцами. Юнги старался держаться близ вожака, не оглядываться и не слушать. Старался. Старался до тех пор, пока за спиной не послышался визг, а в следующую секунду парни за ним повалились, как домино, конечной костью которого стал Юнги. Упало около пяти человек, роняя в конце и Юнги, который с рыком упал наземь и хорошо приложился подбородком о лед. В секунду повисла тишина, внутри которой раздался женский аккуратный ойк. Юнги лежал, чувствовал, что остальные части колонны сбитого домино тоже не двигаются. Выдох срывается с губ тяжелым, пропитанным чувством насильной концентрации, когда он перекидывается в большого черного волка, поднимаясь на лапы и скидывая остальных. Сил не было ни на что. У волка тревога за свою оставленную омегу, на подбородке ноющая ссадина, а в голове желание прямо сейчас уже самому сойти с этой тропы вниз, где горный обрыв, пару метров назад они видели козлика, а внизу его ждет тишина и покой. Волк отряхивается, идет прямо в ногу к вожаку, что шагает удивительно ровно, будто под ногами не галимый гололед, а вполне себе нормальная дорожка. У того на лице прописана все та же улыбка, с которой он смотрит вперед, даже не обращая внимания на черного волка, шагающего с ним в ногу. — Да ладно тебе, — внезапно проговаривает он как-то по-отцовски, — не будь как старый пенек и поймай от этого небольшого приключения хоть искорку веселья. Юнги закатывает черные, как смоль, глаза, пытаясь не фыркнуть что-то грубое. — У меня уже было достаточно «приключений» и ничего хорошего из этого не вылезало, - проговаривает Юнги, отказываясь слышать, что происходит за его спиной, пока в его голову не прилетает снежок. Сокхен почему-то смеется, смотрит на черного волка, что сложил уши и в следующую секунду на его месте появляется сам Юнги, выдыхая и медленно поворачиваясь в сторону веселой стайки молодых альф. Их поведение очень похоже на поведение Чимина, такое же придурковатое, лихое, от чего Юнги внутренне считая до трех и с завидной скоростью собирает покрасневшей от холода рукой с горной стены снег, комкая его и кидая куда-то в сторону, откуда прилетел снежок и в его самого. … Дорога проходит тяжело, Юнги должен признать, что внутри селится еще больше раздражения и чувства агрессии во время дурной игры в чертовы снежки. Отчего-то волку внутри него весело, он даже немного отвлекается от гнетущих мыслей, а вот его человек сейчас почти в бешенстве. Кто-то из малолеток кинул ему снежок прямо за шиворот и теперь тот неприятно там таял, стекая по спине. Еще и Сокхен легче не делал, все смеялся и шутил, от чего внутри разлилось еще больше желания скинуться. Юнги точно не знает, сколько времени занял подъем в гору, но уверен, что прошло больше часа. Примерно с середины пути, иногда отбиваясь снежками от стайки придурей, Юнги начал судорожно считать маленькие алтарики у горной стены, которые провожали их через каждые пару метров, смотрясь совершенно крохотными, занесенными снегом и холодным инеем. Те через раз повторяли силуэты Божеств, смотрясь жутковато, но завораживающе. Маленькие каменные неказистые тельца с лицами, что провожали из впалыми ямками глазниц, будто были живые и пропитанные какими-то иными силами, окружая себе энергией. Дорога долгая и скользкая, кажется, совершенно бесконечная, от которой уже ноют напряженные во всю ноги. Она давит морально вместе с тем, как потихоньку дышать становится тяжело, а жизнь под ногами становится крохотной, в сравнении с огромным белым пятном мира. Юнги не показывает никакого вида, идет ровно и почти не думает, выгоняя все свои мысли прочь от себя. Шаг, еще один и вот виднеется за небольшим крутоватым поворотом платформа. Юнги щурится, смотрит на нее немного плывущим взглядом, видя лишь кусок каменного выступа из скалы и красные столбы. Те стояли словно врата, подводящие и держащие меж себя бумажные фонарики, что сейчас едва заметно трепал ветер. — Интересно? — спрашивает Сокхен, и Юнги почему-то только сейчас замечает, что прочие волки тоже стихли, чувствуя тонкую грань, встречающую их сейчас за поворотом, к которому они медленно приближаются. На вопрос старшего Мин лишь кивает, а вожак вновь дарит ему улыбку. — Дальше еще интересней. Проговаривает он и отрывается от всех юнцов, уходя вперед. Юнги следует за ним хвостиком, идя к колонне первым. Как только они заворачивают, альфа сглатывает, понимая, что выступ действительно большой. На глаз так и не скажешь, столько он метров занимал по площади, но внутри него спокойно вмещалась открытая часть, в центре которой стоял большой алтарь, похожий на вытянутый домик, и покрытую, где внутри горной пещеры в углубление текла вода. Их уже ждали. Там стояли старики, не по погоде укутанные в одни лишь шали поверх совершенно простых льняных рубах в пол. Место… мало сказать, что оно было поразительным. Отсюда, с высоты горного хребта, было видно абсолютно всю даль этих мест. Юнги выдыхает, с каждым шагом приближаясь к каменной платформе и смотря далеко в даль, где мельком видит грани людской деревни, укрытых в белые снега поля, создающих картину мутной и туманной, а совсем под ногами деревни волков. Взгляд бродит по заснеженным верхушкам елей в глуби плотного леса, ищет одну конкретную точку, и Юнги выдыхает, когда понимает, что дом его настолько укромно укутан лесом, что даже отсюда его не разглядеть. — Мы пришли! — гордо и весело заявляет вожак, — его голос — первое, что слышит Мин через занавес собственных мыслей. Оказывается, до этого народ за его спиной так же шумно говорил, а старейшины что-то парировали о юнцах. — Прошу, молодые люди, осмотритесь и, как только солнце достигнет третей грани неба, мы начнем молитвы. И все разошлись, осматриваясь и находя себе места, на который они скидывали верхнюю одежду, оставаясь в совсем легких вещах. Юнги последовал их примеру, выбирая самый отдаленный уголок у стены, понимая, что там будет комфортнее всего прочего. Снять с себя теплый плащ и сапоги — не сложно, сложнее усмирить воспоминания и уже давно знакомые ощущения с Севера, которые он ощущал будучи еще совсем волчонком. Не самое приятное, что было в его жизни, поэтому он старательно все отметает, силится думать о хорошем, но из хорошего за все эти годы лишь имя из пяти букв. — Как настрой? — слышится голос из-за спины, и Юнги вздрагивает от того, как неожиданно тот прервал его мысли. Юнги оборачивается, видя рядом с собой девчонку лет двадцати, которая упала рядом и начала снимать свои ботиночки. Она улыбалась приятно, смотря на него прямым и доброжелательным взглядом. Мин оглядел ее, вдыхая запах чабреца с отдушкой душицы, и отвернулся обратно, снимая свою рубаху. — Правду говорят, что ты не особо разговорчивый. — Бурчит девчонка с боку, продолжая ненавязчиво подмазываться. — Планируешь все три дня молчком просидеть? — Вполне осуществимо. — Фыркает Юнги. Девчушка хихикнула. — Все-таки не немой, — улыбается она, вставая и потягиваясь из стороны в сторону. — Слушай, о тебе так много говорили, пока мы шли, а имени твоего так никто и не знает. Просветишь? Юнги поглядывает на нее боком, тем самым, на котором прошлась лихая черта шрама. Девчушка продолжала смотреть на него самыми добрыми глазами, без какой-либо подметки внутри них, и Юнги от этого хмыкает. Внутри за эти месяцы все настолько поменялось, сменилось встречным ветром, что прямо сейчас он не чувствует ничего враждебного. Она была просто той, кто завязал с ним диалог — по факту такой же, как и он сам — ищущей благословение на любовь. Юнги не знал ее — она не знала его, от чего это мелкое знакомство и подкупало. Все же, за эти три дня он должен был найти хоть что-то, чтобы не утонуть в омуте мыслей о своем омеге. — Мин Юнги. — Ого, — улыбается она, — Сияние? — проговаривает она, слыша знакомое слово, — Мы похожи в этом! Меня Мунбель зовут. Ее слова звучат довольными, а сам Юнги прикрывает глаза, пытаясь выискать в голове слова. — Звезда? — спрашивает он и та кивает. — Да-да. — довольно машет головой Мунбель, а потом внутри ее глаз разжигается интерес, дверцу к которому Юнги приоткрыл для нее собственноручно, — А ты тут какими судьбами? По деревне, конечно, с утро уже слушок пошел, что ты здесь из-за сына пекарей, но я хочу своими ушами послушать! — Сына пекарей? — переспрашивает Юнги и почему-то только сейчас об этом задумывается. Точно, Чимин ведь постоянно таскал ему булки, что-то рассказывал о том, что не мог прийти потому, что с матерью прибирал лавку и от самого мальчишки всегда пахло вкусно, выпечкой. К некоторым вещам Юнги, к собственному сожалению, был не внимателен. Он знал Чимина в повадках, мог легко узнать из сотен его шаг и манеру говорить, однако такие вещи, как слова, периодами вылетавшие из его уст, внутри альфы надолго не оставались. Юнги любил его чувствовать, запоминать что-то именно таким образом, а не слыша и вникая в слова — это у него просто паршиво выходило. — Ну, Пак Чимин! — проговаривает она, стреляя гневным взглядом в какого-то парня на другом конце этой платформы, что все это время не сводил с нее пристального внимания. Юнги следит за линией ее взгляда, так же оглядывая рослого парня, и возвращается к ней. — Почему ты так на него смотришь? — если честно, говорить о Чимине не хочется. Тема кажется настолько интимной, что о ней было желание лишь шептать самому омеге. — Мы здесь по одну и ту же душу, — фыркает Мунбель, — Когда-то были друзьями детства, дружили втроем, а потом влюбились в подругу — вот теперь уже второй сезон тут сидим, потому что в тот нам обоим дали отворот-поворот. — И вы продолжаете пытаться? — удивленно спрашивает Юнги, немного ежась от острого порыва ветра. — Конечно! Я же ее люблю, так что я костьми лягу, но добьюсь ее признания. — Юнги от чужих слов улыбается, разминая шею и смотря на Сокхена, что оглядывал долину под ногами где-то далеко внизу. Он выдыхает, встает уверенно и начинает идти к вожаку, почти не слыша выкрика девушки, которая жалуется, что альфа так ничего и не рассказал ей про сына пекарей. … — Ну как водичка? — Еще слово, и ты окунешься туда с башкой следующим. Зла уже не хватает ни на что. Вокруг раздражающими пылинками летает голос старейшин, немного хрипловатый и разный — у некоторых он был совсем старчески-басистым, а у других — наоборот неожиданно мягкий и материнский. Они стояли в ряд — два старика в летах и еще четыре женщины — все омеги. Кожу обжигал холод. Все они сейчас стояли обнаженные торсом в коротких штанах, а девушки с обмотанными льняными бинтами грудью. Чем выше в горы, тем сильнее поднимался мороз вместе с тем, как и падало давление. Он стоял по самое «не хочу» в воде, сложив руки ладонями и держа их на уровне груди, как ему сказал делать вожак еще днем ранее. Над ним пела женщина — судя по виду из старейшин самая молодая, если в их возрасте еще уместно это слово. Та поливала его водой, набираемой из скатов воды с обледенелых стен горы, медленно выливая ее прямо на темечко тонкой трясущейся струйкой. Вода стекала вниз по плечам, опаляя кожу уже жаром, заставляя тело впасть в транс. Голоса вокруг уже почти не слышались. Юнги чувствовал себя далеко не здесь, ему было почти дурно. Часы молитв, которые читал над ними вожак, пока весь молодняк собрался в круг у алтаря, внутри которого у самой его крышки горел фонарик, а рядом подгорали лоскуты одежд. Молитвы давили, мягкий, но в то же время глубокий голос наседал на что-то внутри головы, а холод не помогал отрезвить мысли. Сейчас же, тело и разум вошли в транс, поглощаемые водой. Перед закрытыми веками Чимин. Яркая золотая нить слагала его образ, обрисовывая линию нежных глаз, пухлых губ и на них узоры мягчайшей улыбки, которую когда-либо доводилось видеть Юнги. От этих мыслей внутри просыпается тепло. Настолько сильное, что прямо сейчас оно топит его от самого сердца и головы, продолжая растекаться до кончиков пальцев на ногах, что под водой неустойчиво стояли на льду. Над головой шумит песня, со стороны голоса молодых волков и молитвы вожака, что призывает к Богам, а сам Юнги в мыслях начинает отсчет до того момента, пока не сможет вновь прикоснуться подушечками пальцев до чужого желанного тела. Сильно хотелось обнять, вновь оказаться лежащим в кольце чужих рук, когда ноги переплетены, а руки сомкнуты в замок из пальцев. Хотелось остаться и больше никуда не уходить, потому что уже было ненужно. Впервые за десять лет… впервые за все эти годы нашлось место, которое могло назвать себя домом в глазах Юнги и этим местом был Чимин. Чимин, его сердце, его любовь — такая юная, пылкая и яркая, словно летняя вспышка заката, уходящего медленно в горизонт и оставляющего теплую звездную ночь. Впервые Юнги мог сказать, что такое любовь. Любовь к совершенно другому существу, чужому созданию, которое на деле оказалось роднее земли, на которой он был рожден. Чимин заставлял чувствовать, всячески играл с эмоциями, показывая их новые грани. Равно, как и с тем окошечком, интереса в котором Юнги никогда не видел. Вой. Внезапно послышался вой откуда-то изнутри леса и Юнги открыл глаза. Голос старейшины стал будто тяжелее вместе с тем, как вода перестала застывать на кончиках его волос. Внутри застыло странное чувство. Никогда прежде этого воя альфа не слышал, однако прямо сейчас он прозвучал где-то внутри него. Это точно был Чимин, Юнги уверен в этом, но никак проверить его он не мог. Альфа уверенно шагнул вперед, оставляя позади себя старейшину, что оглядела его спину странным взглядом, таким же, как и все те, кто был на этой скале. Сердце почему-то застучало по-другому, билось в другой такт, а альфа внутри просто уверенно пошел вперед, прося обернуться и Юнги противится ему не стал. Спустя всего секунды к обрыву шел черный волк с угольными глазами, смотря в даль, где лес скрывает его единственное чувство. — Засыпай, — Просит Юнги, садясь у самого края и смотря сквозь полузакрытые веки. За ними искрится золотой образ Чимина, и почему-то Юнги переполняет уверенности в том, что омега его видит и слышит прямо сейчас. В сердце разлилась тоска вместе с тем, как золотые нитки обрывались, медленно сходя на нет, а сердце продолжило стучать в своем ритме, уже не повторяя чужой. Юнги окончательно прикрыл глаза, опускаясь брюхом на холодный камень, на котором позавчерашнего полудня уже стаял снег. Через несколько часов пойдут третьи сутки и этой ночью они должны возвращаться домой. Мин должен себе это признать, что еще никогда так не грезил и не тосковал по какому-то месту, хотя дело было вовсе не в нем. Его держал Чимин. Тоскливо… Сквозь эту тоску Юнги не слышит почти ничего, ведет ушами, старательно пытается услышать еще хоть что-то от омеги, но не может. Он не знает почему просил младшего заснуть, но внутренний волк подсказывает, что это было весьма правильным решением. Этот вой был не первым и не вторым, он проскальзывал тенью и редкими словами за все это время уже несколько раз. Впервые это произошло в первые несколько часов его пребывания на горе. Младший истошно выл и скулил, искал его, на что Мин ничего не мог ответить, просто потому что не знал как. Ночь прошла в попытках связаться, однако все, что вышло, лишь почувствовать чужое сердце и ровное дыхание. Тогда омега уже спал. Теперь же иногда получалось передавать собственные послания, но те оставались без ответов. Ровный шаг почти не чувствуется, но Юнги его остро слышит, потому что он разбивает тихую ускользающую путеводную нить. Сокхен подсаживается к волку, и Мин спешит перекинуться обратно, звеня позвонками и вскоре оседая рядом уже человеком. — Иди раньше. — Юнги будто его не понял совсем. Он давно знал язык этих мест, но сейчас полностью потерялся в всего лишь двух незамысловатых словах. Он с удивлением смотрел на серьезного Сокхена, что поймал ноту его внимания и сейчас смотрел туда же, куда и Мин. Чужой взгляд был тяжелым, осознанным и спустя секунды глаза, внутри которых засиял едва пурпурный цвет, полностью обернулись к юному альфе. — Что простите? — переспрашивает Юнги. — Я знаю, что из всех, кто здесь находится, через льды твоей головешки пробралась только Мунбель, — проговаривает Сокхен и фразы его как обычно далеки от понятия прямолинейности и краткой точности, — Ты особо не участвовал в разговорах и держался дальше от общего скопления, так что сейчас я подскажу тебе, что среди юнцов есть еще кое-кто, кто пришел сюда ради Чимина. Юнги напрягся, вспоминая слова омеги о других альф из стаи, которые оказывали ему внимание. Чимин упоминал, что не был тем, кто этого хотел, как прочие, и эти редкие похождения за одной из хороших омег — ему как факт не льстило нисколько. А за этими мыслями к голове приливает кровь с воспоминаниями о том, что отец омеги клялся выдать сына за первого, кто этого попросит. К сожалению, омега не был из тех, кто мог пойти против воли родителя и Юнги это понимал. Понимал он и вожак — тоже. Это было видно в его взгляде, уверенности и сосредоточенности голоса, что напрягло Юнги не на шутку. Он посмотрел на старого волка и тот наконец-то изменил эмоцию на своем лице, что непривычно за эти дни сложилось грубо и серьезно. Но понимал ли вожак насколько было важно его сегодняшнее решение? Понимал ли он то, что именно связывает чужака с Севера с давно знакомым ему мальчишкой? От мыслей вело голову, но Юнги лишь выдохнул, скидывая черную челку на лицо. — Тогда это будет нечестно. — проговаривает наконец-то Юнги, выдыхая и обдумывая эту мысль. Вожак смотрит на него озадаченно, пока сам Мин тяжело выдыхает, переваривая эту информацию и стараясь держать ум холодным, хотя прямо сейчас сердце внутри его груди горит ярким пламенем, разжигая все, как летний пожар. — А честно ли то, что замысел Судьбы будет прерван? — переспрашивает Сокхен. Юнги пожимает плечами, вставая на ноги и оглядывая всех присутствующих. Он ищет вполне себе конкретную личность. Ищет и находит выходящий продрогшей из вод источника. Все ее короткие темные волосы были обледенелыми, и сама она походила на кикимору. На лице появляется тень улыбки. — Я не собираюсь жулить, — поясняет Юнги, потягиваясь, — Я пришел сюда пройти тот же путь, который проходил каждый ради того, чтобы создать пару — остальное меня не волнует. Если придется бороться, я буду это делать, не важно каким путем. В моей жизни, кроме Чимина, не осталось больше ничего, за что я мог бы бороться, так что я пойду только честным путем. Сокхен пораженно смотрит на него, однако Мин лишь выдыхает, оглядывая плетенный браслет на собственном запястье и вновь оглядывает гладь леса. Он привык бороться с жизнью, и, если в этот раз ему придется вести бой за Чимина — он это сделает. Когда-то его породил Север, где это было совершенной нормой, поэтому волк внутри будет готов к этому вдвойне. Все покажет время и истекающие сутки. *** — Почему ты спокоен, как кот? — опешившим шепотом спрашивает Мунбель, идущая рядом. После того, как Юнги разговаривал по утру с вожаком, она не упустила возможности допросить его о теме их разговора и, лишь бегло осмотрев на всех присевающих, кажется, поняла о ком речь. — А если и в правду придется драться и ты не выиграешь? — обеспокоенно спрашивает она, но Юнги лишь пожимает плечами и на лице его рисуется подобие милой улыбки. — Во всяком случае, Чимин у меня дома сейчас, а не у него, — посмеивается альфа, отчего-то чувствуя внутри расслабление. Оно было больше похоже не на спокойствие, внутри которого тянуло на дурашливость, а на самое настоящие затишье перед бурей. Его волк все чувствовал, все знал и озирался по сторонам, рыча. — Мне бы твою уверенность… — Выдыхает девушка, поправляя края своей накидки. — У меня все будет решать сама Енсон, а не ее родители. Как же у иноземцев все сложно… Юнги подзадумался. Себя хотелось отвлечь от нежеланных мыслей, что так навязчиво крутились поперек головы, поэтому он причмокнул, вспоминая все тот же вечер, когда к нему пришел Чимин. Обычно младший никогда не рассказывал про семью, почти не упоминал друзей, от чего Юнги и не мог догадаться по этим факторам, откуда он родом на самом деле. Мальчишка говорил много и всегда, но поразительно обходил эти темы — и черт его знает, потому что не хотел или просто считал их ненужными. — Как отец Чимина оказался на Западе? — спрашивает наконец-то Юнги. Ему это не особо было интересно, но Мун была уже не первой, кто делал на этом акцент. — А, — тянет она, — Там неинтересно. У нас каждый год альфы уходят в походы на два года для закалки духа и зверя внутри, вот и отец Чимина такой же. Восточные земли тоже отправляют своих. — Ясно. Сухо отвечает Юнги и идет дальше. Мунбель так и не показала Юнги кто именно является его потенциальным соперником, однако сам он всюду чувствовал взгляд. Он ни разу не оборачивался, не давал понять, что этот взгляд откровенно желтых, как неспелое яблоко, глаз давил на него ни одной тонной, погружая на дно глубокого омута ко всем его родным чертям. На улицу опускается ночь. Она укрывает все вокруг, превращая в непроходимую мрачную пелену и дорогу, по которой они буквально скатываются. Три дня прошли незаметно, заставляя упасть в мысли и обдумать все от начала до самого конца. Убедиться и проверить собственную готовность. Юнги сглатывает, понимая, что часто окунается в мысли и эту дорогу почти не помнит. Даже удивляется, когда оглядывается по сторонам и понимает, что выход с горной дороги уже смотрит на них в недалеком будущем. Волку внутри не спокойно, Мунбель рядом тоже идет взвинченная и нервная. От такого комплекта внутри совсем паршиво и Юнги лишь просит прибавить шаг. В этот раз они шли в хвосте, не особо торопливо, потому что желания еще раз встретиться подбородком с накатанной ледяной дорожкой не было никакого. Чем ближе деревня, тем сильнее Юнги натягивает на нос капюшон, пытаясь скрыть шрам полностью. Не хотелось бы, чтобы его узнали раньше времени и выперли еще до того, как его нога перешагнет родной порог чиминова дома. Дорога заканчивается почти в полночь. Сокхен останавливается у самого ее начала, там, где стоит деревянная арка того же красного цвета, как и столбы на платформе у алтаря. Все юные альфы встают около него, и старый вожак начинает о чем-то говорить, произносить речь, внутри которых опять избегает прямолинейности и точности. Не проходит и пяти минут его речи, как Мин разворачивается и уходит окольными путями в деревню. Он честно пытался слушать, но, почему-то, волк словил огромную панику, заставляя идти быстрее. Откуда взялось это чувство — он и не знал, поэтому просто развернулся и пошел, выискивая нужный ему дом только по запаху хлеба и родным отголоскам лютика, липы и чего-то безумно теплого и осеннего. Тень от его тела плелась за ним от света луны, что то и дело пряталась за облаками, скрывая его полностью. Свет в домах горит редкими оконцами, пока Юнги блуждает по закрученным улочкам, и скоро выходит на, как видно, торговую площадь. В большинстве мест и деревень они были совершенно одинаковыми, ничем не отличались друг от друга, и эта тоже исключением не стала. Большая, круглая и просторная. Сейчас, без своих обывателей, она смотрелась сиротливо, совершенно одиноко и бедно, однако именно тут Юнги находит нужный ему след. Он останавливается, пытается взять на нюх и понимает, что нужный ему дом где-то среди тех, кто выходят прямо на площадь. Однако подумать четко он не успевает, ведет ухом и слышит грубый рев шагов. Кто-то настигал его со спины и Мин выдохнул, понимая, что навряд ли бы смог избежать встречи с тем, кто претендует на то же, что и он сам. Около двадцати футов… Двадцать футов и относительно здоровый, если судить по ошалелому шагу, волк будет здесь. Юнги выдыхает, перекидывается в волка и оборачивается, вовремя видя, как большая серая тень шныряет лихим зверем меж домов и очень скоро вылетает на площадь. Если бы не Мунбель, вожак и еще несколько парней из стаи, что «скрашивали» их общее пребывания на омовениях, Юнги бы решил, что в этой деревне его поголовно хотят убить. На душе неспокойно, но нет никакой тревоги, кроме той, что банально хотелось вернуться домой и сказать себе и Чимину «все хорошо». Не лукавя, не пытаясь скрасить пагубную обстановку. «Все хорошо». Взаправду хорошо. Вокруг поднимается вой, разжигается свет в окнах, а Юнги просто стоит. Стоит на месте, совершенно расслабленно и спокойно, и ждет. Ждет, когда его настигнет эта самая тень, сверкая своими глазами в тон блеклой луны. К площади вместе с этой тенью собираются люди. Волки выходят из домов, с ужасом смотря на чужака, который как ни в чем не бывало средь темной ночи стоит в самом сердце поселения. Звучит не самым лучшим образом. Никто не нападал. Не нападал до тех пор, пока тень все же не вылетела из лабиринта улиц. Разум холодный, внутри нет почти ничего, лишь испитая этими днями моральная составляющая и усталость. Юнги даже не двигается, позволяет напасть на себя, и почти в самый последний момент отклоняется. — Так это ты та тварь! — истошно орет серый волк, прокатываясь на лапах по насту, и тут же несется на Юнги обратно. Народ вокруг сгущался, какие-то альфы так же ринулись вперед, но где-то со спин толпы послышался вой вожака. Мешать было нельзя. Бой законный и правильный. Юнец, возрастом едва ли постарше самого Чимина, совсем зеленый, нападал неумело, немного аляписто, на что Юнги его просто игнорировал. Игнорировал до тех пор, пока тот не подлетел слишком быстро. В воздух взмыл рык. Молодому волку удалось его задеть, зацепится челюстью за лапу Мина и тот наконец-то напал, хватаясь клыками аз чужую горбушку и откидывая от себя серого. — Проваливай! Ты не можешь просто так прийти и забрать его! — вопит серый волк, рыча во всю пасть. Он отряхнулся, вновь начиная бежать на встречу. — Я пытаюсь получить от него благословение уже год! — Так может поймешь, что тебе не особо рады? — выгибает бровь Юнги, держась на расстоянии. Средь толпы поднимается вой, все знают правила, о которых Юнги едва ли слышал от Мунбель. Драка не должна закончится чужой смертью, да и не дерется обычно никто, — альфу выбирает сама омега, но тут случай исключительный. Слова Юнги явно задели младшего, потому что глаза начали наливаться красным, капилляры в них лопаются от злости, а наступление стало решительным. Мин пытается быть сдержанным и холодным головой, но ни за что не уступит. Никогда и ни при каких обстоятельствах, поэтому в эту же секунду бросается вперед, пугая толпу людей вокруг и налетая на юнца. Два волчьих тела смешиваются в один непонятный комок из черного и серого, из которого летит шерсть и визги. Они отбрасывают друг друга, кидают, словно оба не весят ничего, и пытаются доказать свое достоинство. Запах вокруг сгущается, становится практически невыносимым. Он режет слизистую носа, заставляет глаза слезиться от кислого запаха старшего и второго — более приглушенного, травянистого. Юнги распаляется не на шутку, чувствует, как зверь внутри сходит с ума, рвет и мечет, но альфа старается его сдержать, потому что прямо сейчас северная натура может дать о себе знать, разрывая соперника на пути к цели. Сейчас Юнги это не нравится. Он крепко цепляется за чужую шкуру клыками, лапами напинывая серое брюхо, пока его самого держат за холку. Происходит самая настоящая дележка, в которой они делят живую любящую душу. Словно Чимин — всего лишь вещь, за которую можно подраться, и это распыляет внутри Юнги еще большее пламя, которому он сопротивляться не может. Он резко сжимает челюсть, от чего младший взвизгивает. Боль ужасная, Юнги уверен, потому что клыками зажал нервные окончания у плеча, и этот потуг боли дает ему фору. Сильным пинком, от откидывает серого волка и кидается на него поверх, накрывая чужую тушу своей. Клыки тут же впиваются в холку и на языке вспоминается неприятный привкус медвежьей крови. С ума сойти, как часто Юнги готов драть кому-то глотки ради кого-то. Юнец взвизгивает, но Юнги лишь натягивает его на себя, заставляя поднять сощуренную голову с оскалом оторваться от земли, пока все остальное тело к ней придавлено. Дыхание сбитое, тяжелое, а вокруг лишь тишина. Юнги ее слышит звоном, порыкивает, когда волк под ним пытается выбраться, и оглядывается по сторонам. Удивительно, как много набежало народа. Он куда-то выпадает, с шумом в ушах прислушивается к чужому дыханию и вздрагивает, когда за спиной раздаются мерные хлопки в ладоши. — Довольно, — проговаривает спокойным голосом вожак и Юнги тут же отпускает, перекидываясь в человека и встает прямо. — Не думал, что до такого дойдет когда-нибудь, но вы оба молодцы. Младший волк тоже встает, перекидывается в человека и выглядит очень побитым, да и Юнги рядом, собственно, не особо легче. Щека поцарапана, а где-то на ребрах явно наливается кровью ссадина. — Это тот ублюдок! — вопит откуда-то из толпы знакомый голос и Юнги тяжело выдыхает, когда понимает, что это точно брат Чимина. Он даже не оборачивается, лишь слышит чужой голос и смиренно ждет, пока тот выскочит из толпы закончить то, чему попрепятствовал в ту ночь на поляне Чимин. Чужие шаги приближались, за спиной слышался еще и женский голос, а за этими шагами звучали еще три ровных набата. Енхи бежал, за ним шли еще двое, так же спешно, и Юнги лишь ждал своей участи, но ничего не произошло. Вожак перед ним поднял руку, показывая, что нужно остановится. — Сокхен-щи! — послышался выкрик Енхи, — Это чужак! Он уже напал на нашего альфу и не весть что делал с Чимином! — Ничего из того, что сам бы он не хотел, — замечает Мин, закатывая глаза и на это оборачивается юнец рядом. — Енхи, хватит, — просит мягко вожак, — Этот бой не был нападением, он был вполне по законам. Енхи был опешившим, это Юнги чувствовал спиной, однако за альфой подоспели и те шаги, от которых он оторвался. Послышалось женское охонье и затем прозвучал голос. Мягкий, совсем сбитый от бега, нежный. Юнги обернулся, увидев разъярённого Енхи в смятении, за ним высоченного плотно сложенного мужчину с крупными кулаками и почти ничего не выражающими глазами, но даже так было понятно, что внутри них тоже плескалась злоба. А за этой свитой подоспела низенькая женщина, пухловатая, совершенно похожая на курицу с милыми щеками и знакомыми глазами и губами. Юнги сглотнул, понимая по одному лишь взгляду, что это мать Чимина. Она стояла растяпанная, взвинченная явно не одной этой бойней, а несколькими днями. Причину Юнги даже узнавать не нужно было, потому что она, эта причина, сейчас была у Хосока. По крайней мере Юнги на это надеялся. Она обходит мужа, торопливо перебирая ногами, и, игнорируя выкрики сына, подходит вплотную к Юнги, хватаясь руками за его накидку. — Мне не важно, кто там с кем дерется, — проговаривает она, смотря Юнги прямо в глаза. Внутри ее карих омутов, что где-то в зрачках светятся тем же золотом, что и у Чимина, Юнги с ужасом видит огромный спектр эмоций, что вместе сливаются в океан тоски и какой-то вселенской грусти. — Мне важно, как мой сын. — проговаривает она и глаза ее тут же становятся мокрыми. — Юнги? Ты же Юнги, верно? — Мин кивает, — Просто скажи, как он? — Должен быть у Хосока, — проговаривает спокойно Юнги, стараясь не показывать эмоций и не смотреть предпочтительно на Енхи за ее спиной, которого с гордым усилием сдерживает его же отец. — Но, если быть честным, — он может быть у меня. Лично мы с ним это не успели обговорить. — Он еще и у тебя, ублюдская ты рожа?! Я же говорил тебе проваливать с нашей земли! — вопит Енхи, не унимаясь. — Помолчи, — отмахивается женщина рядом с Юнги, — почему ты в поселении? С губ сорвался тяжелый выдох, однако Юнги сверкнул черными глазами и резко опустился вниз, присаживаясь на колени перед женщиной. Та опешила, однако альфа склонил голову, проговаривая ровно, уверенно и почти четко. — Я пришел просить вашего благословения на венчание с Чимином. Вокруг раздалась тишина. Она длилась секунды, но те были настолько тяжелыми и грубыми, но Юнги невольно начал прислушиваться к бешено бьющемуся сердцу. Никогда он не испытывал ничего подобного и сейчас это чувство его настораживало и пугало. Он не смотрел ни на кого, старался не слышать шепота, поднявшего всюду, однако вопля Енхи не слышать было сложно. — А еще чего захотел?! — вопит Ен, почти вырываясь из импровизированной клетки из взгляда вожака и рук отца. — Не порти ему жизнь! Убирайся. — Енхи! — выкрикнула женщина, — Иди домой, тебя ждет Сонхва! — строго проговорила она, опускаясь к Юнги и беря в свои руки чужие, что лежали на коленях. Юнги удивленно поднял на нее голову, заглядывая в самые глаза. В них было что-то странное, теплое и взволнованное, то, от чего обычно у людей шли слезы, но она не плакала, лишь долго смотрела, а потом произнесла уверенно и ровно. — Я даю благословение. Глаза Юнги тут же расширились, ровно так же, как и всюду поднялся гомон. Юнги смотрел на нее не веря ушам и бешеному сердцу, что отбивало адские выпляски внутри. Зрительный контакт был недолгим, после чего за спиной прогремел басистый голос. — Я против, — проговорил мужчина, отец Чимина. — Он чужой. — Ты тоже когда-то был, — с выдохом произнесла женщина, почти перебив его. Она не смотрела на мужа, лишь произносила сквозь прикрытые веки, — Ты был чужим, но стал родным этому месту, потому что тебя привела Любовь. Так почему ты противишься ее воле, что привела еще одну душу? Что для тебя важнее: собственные принципы или любовь твоего сына? — слова грубые, напористые и действуют словно печать. Ими она проводит черту. Черту, внутри которой невозможны возражения. Она поднимается на ноги, тянет за собой Юнги и смотрит ему прямо в глаза. — Я доверяю тебе своего сына, — говорит она, — Я не знаю тебя, не знаю того, как вы встретились, но знаю, что ты изменил Чимина. За это время… Несколько последних месяцев, Чимин стал совсем другим. Я никогда не видела своего сына таким окрыленным и влюбленным и это точно твоя заслуга. Я бы очень хотела услышать вашу историю от вас двоих, поэтому… только по Чимину и его поведению, я могу сказать, что не пожалею. Она делает глубокий вдох, отводит взгляд и крепко сжимает крупные венистые руки Юнги. — Но пожалуйста… — она всхлипывает, — прошу, приведи его домой на эти дни до венчаний. Я не представляю, насколько мы виноваты перед ним, не представляю, насколько он обижен, но… Я бы хотела, чтобы последние дни он провел дома. Внутри все потряхивает, хоть Юнги и старается держаться крепко. Не вынимая своих рук из хватки женщины, он кланяется ей, сгибаясь на сорок пять. — Хорошо. — проговаривает он, — я обещаю, и… Спасибо. Только он успевает это сказать, выпрямляясь, как женщина подходит совсем близко, в притык, заключая Юнги в объятья, и он совсем теряется. Руки аккуратно обвивают ее со спины, отвечая на объятьях, а в душе все незнакомо и жутко непонятно. Все, что он сейчас хочет — вернуться к Чимину. … Он уходит из деревни так быстро, как только это ему удается. Внутри все свернулось в странное чувство, он ничего не понимает и просто спешит в волчьей шкуре домой. Внутри все буянит, кричит о том, что младший никуда не ушел и все еще ждет его. Ждет в их доме. Из головы все не выходил тот вой, который он слышал все эти дни. Он пронзал его изнутри, оставался эхом и был только для него. Кажется, Сокхен что-то понимал, однако это чувство больше не разделял никто. Никто не слышал воя, на который отвечал Юнги. Не понимал этих порывов черного волка и не видел в этих похождениях смысла. Но сам Юнги все чувствовал и это медленно сводило с ума. Он чувствовал себя так, словно вновь вернулся в «тогда», долгие десять лет назад. Одинокий подросток, потерявший все. Сейчас его отличало лишь то, что он давно не ребенок, а душа наконец-то обрела дом. Он уже не чувствовал лап, пока прорывался сквозь тьму ночи. Эту дорогу он заучил наизусть, однако прямо сейчас она была какой-то другой, более путанной и нечеткой. Небо освещал Орион, указывая своей стрелой на Сириус, а вокруг все сияло маленькими золотыми искрами, что складывались в путеводную нить, раздающуюся звуком нежного смеха, обрывками слов, его собственным именем. Внутри вновь забилось второе сердце, громко и звучно, так, словно прямо сейчас танцевало вместе с его собственным. Свет вел его к Чимину. Дом виднеется в отдалении, но стремительно приближается картинкой, расплываясь перед глазами. Еще немного. Последний рывок, и меленький домик с тусклым светом в двух единственных окошках, встретит его в своих объятьях. Наконец-то время позволит прикоснуться к чужому телу, зарыться носом в волосы, что пахнут так тепло и нежно, и наконец-то услышать голос. Голос, зовущий его столько раз. Всего секунды… его отделяют от этого лишь секунды. Он и не слышит уже ничего, но видит, как открывается резким движением дверь его дома, а на пороге появляется тонкая фигура в его рубашке. Как перекинулся в человека — он и не помнит, но наконец-то выдыхает, чувствуя, как руки с силой и трепетом прижимают к себе чужое тело. Омега что-то говорит, но Юнги и не слышит, лишь обнимает крепко, тяжело дышит и чувствует несвойственное нечто на собственном лице. Почему-то с глаз потекли сиротские слезы. … Дни смешались в непонятной трясине. Чимин предпочитает топить их во сне, лишь на несколько часов отвлекаясь на протопку печи и редкие приемы пищи, чтобы тело не истощало и не сыграло над ним дурную шутку. Он ничего не понимал. Хосок ничего не мог сказать, лишь пояснил, что это дело только Юнги и старший расскажет обо всем сам, как только сможет вернуться назад. Чимина это пугало, заставляло слезы течь с глаз ниц, а омегу внутри волчицей биться о стены и выть так, словно она постигла великое горе. Внутри селилась паника каждый раз, когда он просыпался и понимал, что Юнги нет рядом, всякий раз разрушая сон. Сон, где они вдвоем слишком близком, прижимаясь обнаженными телами и дыша в самые губы. Та ночь… последняя секунда, которую они проводили рядом, а после лишь одиночество, пожирающее все внутри. Чимин страшно устал от этой тревоги внутри. Третий день… началась третья ночь, внутри которой есть только мысли и пустота. Чимин почти не смыкает глаз ночами, боясь вновь проснуться от удушения паралича, поэтому до самого восхода солнца старается не думать и заниматься хоть чем-то. Всего раз прошлой ночью приходил Хосок, сидел с ним долго и ничего не говорил, но от его присутствия легче сильно не становилось. В эту же ночь он один. Хотя… «Один» — сказать смело. Омега внутри сейчас почему-то тяжело дышит, с каждой секундой воет все громче и ошаловелее, а дыхание у самого Чимина становится сбитым и истеричным. Ураган селится с каждой секундой все больший, снося внутри все, и вот его прошибает. Все было спокойно — ни ветра, ни снега, за окнами лишь небо, сияющее в морозе звездами особо ярко, и все. Было пусто и на душе, и на улице, и этот штиль резко прервало будто порывом срывающего ветра. Чимин почувствовал, как внутри резко что-то ударяется о ребра, заставляя задохнуться в собственном вскрике. Омега резко заносилась внутри, начала почти физически волочить его на выход, а сердце зашлось словно бешеное. Воздуха катастрофически не хватало, когда в теле поднялся вихрь, а внутри будто все заголосило лишь одно имя. Он выбежал на улицу, как был: в юнгеевой рубашке, босой, и тут же весь воздух покинул его. Дверь распахнулась тяжело, руки тряслись, но тело тут же накрыло тяжестью чего-то жгучего и родного, припечатывая его в себя. Всюду осязаемыми искрами голубоватого цвета разлетелся запах. Родной запах Юнги, который он видел сквозь закрытые веки, сейчас летал мотыльками суетливо, режа нос кислотой ягод и холодной отдушкой мяты и хвои. Чимин не дышал. Единственное, что он прямо сейчас осознавал, — это то, что Юнги рядом. Поверить в это было сложно, но прямо сейчас он чувствовал его запах, чувствовал его руки и жар тела. Альфа тяжело дышал, пока сам Пак весь трясся, силясь понять, что происходит. — Юнги? — почти неслышно спросил омега, но ответом ему было тяжелое дыхание и густой запах, который он вдыхал все это время чтобы найти хоть малую дольку спокойствия. — Юнги, это ты? Хен… где ты был, хен? Как только в голове состыкуется образ взявшегося из неоткуда Юнги, вопросы потекли вместе со слезами. Казалось, будто это очередной сонный паралич, пронзивший тело очередным кошмаром, но боль от ущипа была настоящей. Чимин плотнее прижимался к Юнги, хоть и руки альфы зажимали его невероятно сильно. Его альфа был здесь. Рядом с ним прямо сейчас. Он не знает, как истерично и много вопросов задал, но помнит, как резко остановился, когда отстранился альфа. В горле застряли все слова, вместе с тем, как остановился и поток мыслей: глаза Юнги были на мокром месте, а на лице расплылась калеченная улыбка, выглядящая совершенно несчастно и тоскливо. Собственные слезы, текшие беспорядочно, не позволяли видеть чужого лица настолько четко, насколько бы хотелось, но омега силится, старается изо всех сил. Хочется сказать хоть что-то, но вместо этого Чимин кое-как вынимает от тела Юнги свою руку, что тряслась настолько сильно, что почти не поднималась волей головы. Маленькая ладошка так неуверенно упала на чужое лицо, обходя щеку и чувствую сырость далеко не от слез. Та была гуще, и Чимин кое-как отнимает ладонь и видит на ней темное бордовое пятно крови. Внутри все сперло, он поднял взгляд на Юнги, вытирая свои слезы и проговаривает трясущимся голосом: — Юнги… Почему у тебя кровь? — шепчет он, — Что… Что вообще происходит, Юнги? Альфа все это время молчал, смотрел долго, а потом сказал сипло и почти не слышно. — Пошли в дом. Чимин даже ответить не успел, когда его мягко толкнули обратно за порог, а затем хлопнула дверь. Он все еще ничего не понимал, вид Юнги его пугал, пугала вся эта недосказанность и неопределенность. Сколько он успел перебрать мыслей за эти три дня? Насколько он был близок к тому, чтобы свихнуться? Он даже примерно сказать не может, еще и Юнги… Такой странный, стоящий перед ним совсем недолго и вновь оказывающийся совсем рядом, обнимая так ласково и кладя свою голову ему на плечо. Дыхание постепенно выравнивается. Не само, не из-за того, что Чимин успокоился, а потому что его успокоил запах Юнги. Тот выделял успокаивающий феромон, принуждал спокойно выдохнуть, и омега не мог не послушать этот немой приказ, пропуская сквозь легкие воздух и опуская руки на черные пряди волос Юнги. В комнате прямо как в ту ночь. Кругом полусумрак, за спиной играется огонь, освещая смольные пряди и играясь на черных одеждах Юнги. Тот потрепанный, прижимается к нему так непривычно и несвойственно самому себе, что Чимин даже пугается этому, но молчит. Молчит и ждет, когда Юнги сам скажет хоть что-нибудь. И ради этого пришлось действительно подождать. Прошло не меньше пяти минут, когда спина Юнги высоко поднялась, а с губ сорвался рванный выдох. — Я так устал… Ты не представляешь, — шепчет он и Чимин берет ситуацию в руки, тут же атакуя вопросами. — Где ты был? — спрашивает младший, выжидая, пока Юнги поднимет на него взгляд, но тот так и остается в своем убежище в изгибе плеча Чимина. — Почему пропал, ничего не сказав? Юнги отмалчивается. Повисает в тишине, внутри которой альфа пытается найти достойный ответ, однако лишь выдыхает и поднимается, смотря младшему в глаза. — Долгая история и мне правда очень жаль, что я не успел ничего тебе рассказать, — виновато проговаривает альфа, руками переминая бока омеги, — За всего три дня столько произошло… Честно, хочу тебе все рассказать, я, наверно, за всю жизнь столько не разговаривал, как хотел бы прямо сейчас рядом с тобой. Но я жутко устал и уже слишком поздно. Чимин смотрит на него пораженно, не отрывая глаз и почти переставая вдыхать столь нужный кислород, лишь бы внимательно понять каждое слово альфы. — Не поздно, — качает головой в стороны Чимин, смотря на Юнги пристально и удивленно. — Я хочу послушать всё, что ты скажешь! Юнги улыбается и что-то в этой его улыбке прямо сейчас светиться такой искрой, от чего внутри все разлетается бабочками. Альфа наклонился вперед, с той же улыбкой самыми уголками губ оставляя нежный поцелуй на лбу омеги, от чего тот рдеет щеками и смотрит еще более выжидающе и ошеломлённо. — Нам лучше пойти спать, — проговаривает Юнги, — мы с тобой явно забыли о нормальном сне за эти дни, а мне тебя надо завтра отдать матери в божеском виде. Слова вылетают непосредственно, хоть и специально. Чимин смотрит на Юнги в диком ужасе, отпускает его из своих объятий и беспрепятственно покидает кольцо его рук. — В смысле «отдать матери»? — Боязливо спрашивает омега, пока сам Юнги смотрит на него немного дурно, будто голова его давно покинула. — Она просила вернуть тебя домой. — Поясняет Юнги. Выглядит он веселым, будто вся эта ситуация потешная, смешная, хотя внутри Чимина все кричит. Руки резко затрусило, заставляя воздух застрять внутри легких, безжалостно слепляя их в несвязную массу. В глазах Юнги был словно целый океан звезд, переполненный чем-то странным, несвойственным ему, а слова… Прямо сейчас Чимину казалось, что знакомый ему Юнги внезапно стал настолько другим, что в голову полезли сотни нехороших мыслей. Слова альфы… Вернуть его домой… Откуда он вообще об этом думал? Почему прямо сейчас говорил, что его просила его, чиминова, мать? Почему он вообще разговаривал с ней? Омега был не на шутку напуган. Смотрел в чужие глаза, а внутри все сперло. Это было похоже на предательство. Вернуть его домой… Вновь и вновь крутится в голове, заставляя думать, что это точно их последняя встреча. Что Юнги нашли волки из стаи, и прямо сейчас он сквозь взгляд лихой и придурковатый пытается донести, что-то. Вдруг и в правду? Вдруг прямо сейчас Юнги говорит о том, что он должен вернуть Чимина родителям, а сам просто исчезнет навсегда? От каждой мысли трясло все больше, однако все будто разбилось в секунду. Юнги зашелся смехом. Хриплым, совсем нежным, размеренным, спокойным, таким, каким Чимин его знал. Эта секунда, внутри которой он поверил в реальность происходящего. Странный, дурной Юнги был и в правду тем самым Юнги, которого он знал, вот только сейчас в нем не на шутку разыгрались чувства. Прямо сейчас для Юнги Чимин выглядел словно напуганный крольчонок, забитый в угол совершенно нестрашной белкой, которая едва ли больше него самого. Потешно. — Почему ты смеешься? — опешивши спрашивает Чимин, вздрагивая, когда Юнги подходит к нему ближе. Омега делает еще один шаг назад и спотыкается о кровать, оседая на ее с тихим ойком. Шаг Мина же мягкий, совершенно непринужденный, и Юнги подходит к нему вплотную, садится рядом на пол и все еще сохраняет улыбку. Глаза в глаза. Юнги садится около чиминовых ног, укладывая на колени свою голову и ласковым псом, как и раньше терся щекой о обнаженную мягкую кожу. Все, как и прежде, за исключением того, что так обычно терся о колени Чимина его волк. — Не бойся, — смеется Юнги, и Чимин впервые видит его таким. В нем будто резко растаял весь тот лед, что копился годами и сейчас в его сердце наконец-то настала весна. — Я не собираюсь тебя возвращать, как использованную вещь обратно. «Утешил», — подумал про себя Чимин, все еще кое-как сдерживая тряску внутри. Он смотрел впритык на Юнги, а тот лишь прикрыл глаза, почти мурлыча. — Просто она и в правду просила, — кивает Юнги уже спокойно, расслабленно, и в запахе его появляется что-то мягкое, не такое кислое или холодное, а пряное и бархатное. Чимин в этом топится, пытается держать ум ясным, не давая омеге внутри вырваться. Как только руки Юнги коснулись его тела, та зашлась в вихре. Тело будто стало в разы горячее, воспроизводя все касания той ночи, когда оба были максимально откровенны. Тогда запах у Юнги был похожим. Таким же другим и наполнялся пряностью и мягкостью, сглаживая все острые черты в самом альфе. Мысли пудрятся, от чего соображать получалось туже, чем если бы он не был на взводе. «… она и в правду просила»… Наверное, это то, что окончательно ввело Чимина в ступор. — О чем ты, хен? — спросил почти дрожащим голосом Чимин. — Как моя мама могла о чем-то тебя просить? — Нервы поджимали, хватали за горло и душили. — Почему тебя не было три дня? Почему Хосок ничего не мог сказать? Почему ты сейчас такой странный? Хен, да что вообще, черт возьми, происходит? Юнги притихает, все так же лежит с прикрытыми глазами и, кажется, волнения Чимина не разделяет. Все в нем будто само говорило, что он просто пытался наконец-то надышаться кожей всем, что прямо сейчас окружало его повсюду. Согреться теплом чужого тела, вдохнуть больше мягкого запаха и услышать простое дыхание омеги. Волк ликовал, сквозь него самого потирался о светлую шерсть своей истинной пары и, наконец-то, мог проявить все свои чувства. Осознание заняло слишком много их времени, которое они, к сожалению, потеряли. Слишком много времени ушло на то, чтобы Юнги наконец-то сам себе мог сказать это чертово «Я люблю…». — Ты ведь не угомонишься, пока я не скажу тебе? — спрашивает почти сквозь дремоту Юнги. — Нет, конечно! — Чимин почти сходит с ума, старается выловить хоть небольшую нить понимания, но не может. Юнги же выдыхает, вновь улыбается, мягко, лениво и растянуто, так, как обычно это делал на их прогулках и в играх в салки. В его голове мысли пытаются встать на полочки, но неожиданный напал чувств, которые ему довелось испытывать впервые, сразил его на повал. Все так странно и интересно… до жути. — Я не думал, что мне придется уйти так надолго, — проговаривает наконец-то альфа, и от эго слов Пак вздрагивает. — Запад такой интересный… У вас действительно занятные обычаи. Занятные и муторные. — О чем ты? — почти перебивает его Чимин, слыша небольшую паузу. Тело сковало страхом, заставляя кровь куда-то оттечь, а дыхание притупиться. — Я не договорил, — почти обиженно проговаривает Юнги и, чтобы избежать лишних реплик Чимина, продолжает. — В ту ночь… Точнее, наверное, это уже можно было назвать утром. Я ушел к Хосоку, — кивает он, чувствуя щекой, как напрягаются ноги омеги, — хотел расспросить его о ваших обычаях, а там… все сильно закрутилось и я сам особо уже не понимал, как оказался у вашего Сокхена, — приятный дедок, я честно рад знакомству с ним, — затем три дня выслушивания песен старейшин, а там драка с каким-то юнцом, твои родители… Енхи мне опять моську хотел начистить. — Юнги проговаривает все это будто невзначай, однако Чимин постепенно все больше и больше немеет. — Твоя мама — мировая женщина, ты в курсе? — просмеивается Юнги, — Глупо, наверное, сравнивать, но они с моей чем-то схожи характером. Странно, что мне это вообще пришло в голову сейчас, но… И не успевает договорить, потому что его прервал трясущийся голос откуда-то сверху. — Ю-юнги. Вокруг была напряженная атмосфера. Воздух будто сам накалялся, пока Чимин пытался хоть немного вдохнуть воздуха. — Ты… Ты сделал что? В голове не уложилось ничего. Все, что сейчас рассказывал беззаботно Мин, для него было дикостью. Он уже успел понять, что альфа всегда преподносит какую-то жуткую информацию вот так. Будто рассказывает о звездах, а не о событии. Но прямо сейчас внутри все свернулось, будто еж в клубок — такой же колючий, маленький, что царапал все стенки его грудины изнутри. Обычаи…

Вожак….

Старейшины…

Его родители.

Картинка складывалась в голове очень тяжело, но настолько ясно и очевидно, что внутри все сжалось до размера улитки в своей раковине. Юнги… Проходил обряд омовения? — Я был на омовении. Мысли разбиваются о скалы куда раньше, потому что Юнги произносит это в слух. Омегу трясет, он смотрит на альфу на его ногах, но тот лишь улыбается, приоткрывает глаза и начинает подниматься к нему, аккуратно ведя руками от ног до рук, оглаживая кисти. Совсем скоро их лица вновь так же близки, как и в ту ночь, опаляя жаром дыхания нежную розовую пленку кожи. Глаза Чимина сейчас выпучены, настолько, насколько это можно. Он смотрит их карими омутами на чернь внутри юнгеевых и, помимо умиротворения, видит в них сотни звезд. Те теряются, падают, кружат вокруг друг друга, сияют настолько ярко, насколько не могла бы показать ни одна ночь. Чимин немеет. — Могу я попросить тебя стать моей парой, Чимин? — слова мягкие, в самые губы, и такие разрушительные. Руки трусит, однако Чимин тянет их на встречу к Юнги, обнимая и притягивая близко, от чего их носы трутся друг о друга. Прямо сейчас хочется сказать «нет». «Нет», потому что отец его не простит и просто убьет, хороня его вместе с его любовью. «Нет», потому что у Юнги могут быть из-за него огромные проблемы. «Нет» из-за того, из-за чего и еще чего-то, но… сколько же прямо сейчас «да» кричит его волчица, тянясь на встречу к Юнги и пропуская слезы на открытых глазах. Юнги целует первым, мягко накрывает его губы своими, сминая их и отдавая себя. Чимин в его руках, прямо сейчас искрится теплом и нежностью, от чего внутри наконец-то вновь просыпается чудесное чувство влюбленности. Этим мягким прикосновением Юнги старается отдать Чимину всего себя, старается рассказать все, что просто не может собрать в одно словами. Он вкладывает в это все, и не сожалеет уже ни о чем, руками сглаживая соленые дорожки чужих слез. Поцелуй… столь долгожданный и нежный… Так не хотелось его разрывать, но его прервал всхлип Чимина, что с дюжиной силой притянул к себе Юнги за шею, запечатывая его в объятьях. Слезы сдерживать уже было некуда, особенно когда Юнги, — тот самый Юнги — первый кого он полюбил, посланный ему самой судьбой, — прямо сейчас улыбался, обнимал в ответ, нежно обвивая руками его за спину и поглаживая по голове. Он всхлипывает, потирается о плечо Юнги, оставляя там свои слезы, и чувствует весь спектр чувств альфы. Всю ту нежность, ласку, огонь души, что прямо сейчас выходит наружу воем его волка и запахом. — Я могу принимать молчание за согласие? — посмеивается Юнги, оставляя поцелуй на чужой макушке. — Отец убьет меня, — всхлипывает Чимин. И вновь тянется за очередным поцелуем. Он дал ответ. Однозначный ответ «да», запечатывая это очередной меткой запахом, без которой уже сложно представить свой собственный образ, потираясь шеей о чужую. Впервые внутри все так пело и радовалось, заставляя омегу внутри него чувствовать себя нужной и желанной. Впервые за столько лет Чимин готов принять себя, вручить свое сердце в венистые бледные руки, а в своих бережно хранить чужое, больше не покрытое слоем льда. Все медленно встало на свои места, соединяя сердца… ***