За сумрачный лес: чужак с Севера

***

В Мире, где есть только мы.

*** Вокруг горит огонь, такой же, как и в его сердце, пока с губ облаками срывается пар, а тело, покрытое лишь легкими белыми одеяниями, даже не чувствует ночного холода зим. Его будто просто нет, он исчез, испарился и стал ничтожным покалыванием на коже, ведь их всех здесь грели сердца. Сердца, любовь, новые открытые двери в иную сторону жизни. Для них стал открыт мир. Посреди костер, такой же, как и в деревне людей в ту ночь, вот только вокруг звучит рожок, поют в унисон голоса старейшин и уже замужних омег. Лицо покрыто тонкой тканью, в глазах все плывет от давно заученного танца, который он видел с самого детства, но он все равно смотрит только в толпы таких же белых силуэтов. В дали от них, танцующих омег, стоят их альфы, смотря, как те выплясывают в одинаковых нарядах, и среди них, все таких же однотипных, Чимин все равно видит его. Выделяющегося своей голубоватой аурой, что сияет под закрытыми веками всякий раз, когда веки опускаются на карие глаза и прикрывают в них золотой отблеск. Прямо сейчас он видит его, даже не глазами, а самой душой. Он знает, что Юнги там. С той ночи, когда вернулся Юнги стремительно пронеслись дни, которые они провели вместе. Это было неправильно, но таковой была воля самого омеги. Юнги, как и обещал его матери в ночь признания, привел омегу наутро в родной дом, аргументировав это тем, что небольшой дом в глуби леса еще не был готов к брачному сезону, и Чимин неохотно согласился. Уговаривать его пришлось долго, подготавливая к этой мысли прямыми утверждениями, но все же омега не хотел возвращаться так скоро. Что-то внутри этому препятствовало. Он буквально оторвал себя от Юнги, оставляя кроткий поцелуй на чужих губах и волчонком убежал сквозь лесные дорожки к родительскому дому. Он старался сделать это тихо, рысцой пробегая все знакомые окольные пути и заскакивая в дом. Было то самое время, когда альф обычно в деревне не сыскать, особенно в разгар подготовки к брачным сезонам, чем Чимин и воспользовался. Он умело перескочил забор огорода за домом, обошел гуляющих прямо по снегу куриц, и уверенно пошел к задним дверям дома. Те открылись тихо, впуская его в горячее помещение, внутри которого все обжигал жар печи и хлебного запаха. Он прошел до легких как-то странно. Прошло всего четыре дня, как Чимина не было дома, а тело уже отозвалось ностальгией, нежели чем-то родным и близким. Тихие, малость неуклюжие шаги, прошли до самой гостинки, внутри которой слышались звуки из кухни. Там наверняка пыхтела его мама, и это можно было понять по ее запаху, от которого внутри все будило какое-то странное чувство. Отчего-то вдали от Юнги голова шла кругом, а омега внутри и вовсе дулась шариком злого ежа. Он все еще обижен, все еще не может простить даже в мыслях решения родителей, но мать обвинять — воли, почему-то, просто нет. Она… дала свое благословение Юнги, заткнула отца и Енхи, и позволила случиться союзу между северным чужаком и собственным младшим сыном. Чимин тяжело выдохнул. Он знал, что, стоя здесь, совсем рядом с кухней, на ней он все равно останется незамеченным — прошел тихо, а запах наглухо топит какофония аромата хлеба. Сердце стучало, словно бешенное, внутри все сворачивалось в тугой ком, но с выдохом он зашел внутрь. — Мам… Первое и единственное, что слетело с его губ, потому что женщина вздрогнула и, как только увидела свое дитя, тут же кинулась к нему. Она о чем-то шумела, расплывалась в слезах и извинениях, но омега слышал ее плохо. Он лишь обнял мать в ответ, чувствуя, как трусятся руки и внутри все спирает. Обида глушит чувства, внутри которых он не может найти выход. — Я так рада, что ты вернулся домой, милый, — бормочет женщина, и именно это заставляет Пака прийти в себя, отстраняясь от матери. Взгляд все еще уставший. Эти дни вымотали его морально и прямо сейчас это откровенное признание, написанное внутри его глаз. Юнги сделал все, что мог, окутав Чимина своим феромоном, и почти всю ночь даже не сомкнул глаз, оборачиваясь вокруг юного тела огромным волком. Омега внутри Чимина сейчас изнывала, просилась обратно в круг любимого тела, но сам парень все понимал и знал, что для начала следовало бы решить все дела. Им обоим. — Нет, мам, — Проговорил тогда омега, отводя взгляд. — Я пришел сказать, что я не смогу вернуться домой. Я не хочу… Прости, мне жаль, ты здесь не виновата, но я все еще не могу простить отца и не хочу пока что быть с ним в одном доме. Я хочу быть рядом с Юнги. И после этого он покинул дом уже через полчаса, расставляя все точки над «i». Так было нужно. Нужно для него и его контуженой омеги, чтобы залечить все самые глубокие раны в простом молчании, внутри которого они понимали друг друга лучше, чем кто-либо просто мог себе представить. И вот, прошло три дня и началась феерия. Внутри горят огни, такие же, каким горит жаркий снег под его ногами, вокруг столько лиц и запахов, что вместе смешиваются в огромные поля цветов и леса деревьев. Все выгорает дотла, словно сошедший с рудника обрубок льда в июльскую пору. В беге танца Чимин перестает замечать уже все. Он держится за руки с другими омегами, поклоняется огню и кружит, и кружит, и кружит… Голова идет верх дном, но все, что он видит под закрытыми веками — чужой голубоватый силуэт и такие родные острые черные глаза. … — Почему ты ревешь? — внутри поднималась такая яркая какофония чувств, что среди нее можно было бы легко потеряться, если бы не разрушающее чувство по всему телу. Течка уже началась и сейчас внутри Чимина лишь остатки от него самого. Наверное, если бы Юнги был рядом, было бы легче, потому что состояние резко начало впадать в транс прямо после того, как все пары сразу же после ритуала танца у Огнива разошлись встречать последние дни по домам. Юнги ушел, а сам Чимин, после одной ночи, проведенной в объятьях кошмаров и родного дома, перебрался к Тэхену и прямо сейчас был здесь же. Перед ним Тэхен, мисс Ким и мама, что собирают его в последний вольный путь, где он все еще одна отдельная половинка чего-то целого. Тэхен плачет. Расплакался почти сразу после его ранимой матери, что явно так и не подготовилась к расставанию с детством ее младшего сына. Чимин и сам плачет, но почему-то свои слезы он почти не видит — все одно, плывет с ними и без них, — тянется рукой к щекам Тэхена и смахивает сияющие голубизной его глаз капли. — Потому что ты очень красивый сегодня, — шмыгает носом Ким, своей большой ладонью накрывая ладошку Чимина и перенося ее к своим губам. — Я не думал, что первым буду провожать тебя под венец. Чимин смеется, чувствует, как руки Тэхена так же смахивают и его слезинки с глаз, оглаживая щеки и поправляя волны пшеничных волос, заплетенные сейчас в косички с вплетенными лентами. Чимин улыбается криво, прикрывает глаза и на фоне горящих щек почти и не ощущает, как в них калят вниз к коленам слезы. Почему он сейчас плачет — он толком и не знает. Просто когда мама принесла сшитые для него брачные наряды, то внутри все будто пронзило одним выстрелом стрелы. В ее руках была расшитая белыми нитями рубаха, вся на вязках с бусинами на концах лент, самые простые льняные брюки любимого вольного кроя, и рядом со всем этим теплая накидка. Все белое, красиво и такое же, как и у многих других омег, что выходили замуж до него, однако… Именно сейчас такие простые вещи, даже считая то, что все богато расшиты и увиты завитками особых символов и рун, были особенными. Настолько, что на глаза напросились слезы, а к горлу подошел ком. Именно сейчас Чимин в полной мере понял, что происходит. Он смотрит, как по телу мягко гуляют кисти, нанося алой краской узоры, очерчивая имена Богов в плавных линиях и точках, а воспаленную шею натирают маслами с едкими запахами. Теперь, начиная с этой самой секунды, все изменится до необратимого. Настолько, насколько бы только могло. Именно в этот день его проводят на иную сторону жизни, где начальную строчку дней займет Юнги. Альфа, которого Чимину выбрала Судьба, и к кому так покорно и любовно рвалась его омега. Тот, кого Чимин действительно полюбил и скрыть этого уже не мог. За окном совсем скоро наступит закат. Ранний закат, после которого последует очень долгая ночь, ознаменована трелью рожка. *** С Чимином Юнги понял истинное значение множества слов, которые до этого в незнакомом языке знал лишь на слух и по четкому определению, данному ему редкими попутчиками жизни. Сей раз научил его слову «волнение». То переполняло его теми же всполохами пламени, что и горели в ночь Огнива прямо в центре поселения, как только Чимина под руку увели в сторону, а их, альф, вновь спровадили восвояси. Последнее, что они успели передать друг другу — лишь мимолетный поцелуй взглядов, когда сквозь толпу, прикрывая глаза, выискали родные сияющие силуэты. Чимин — словно день. Сиял золотым огнем светлячков, в то время, как сам альфа — ночное свежее дыхание, наполненное спокойствием и умиротворением. Чимин был везде — во снах, под веками при каждом закрытии глаз, в мыслях, в душе, в сердце. Казалось, что от него уже не было спасения, и Юнги покорно тонул, — более того, отдавался добровольно, привязывая к телу вес в тонны кадьей. Три дня прошли, как один. Один долгий день, внутри которого альфа внутри все пытался найти свою омегу, но Мин не позволял даже двинуться с места, боясь сорваться. Нельзя. Наверное, — единственное, что он понимал так же хорошо, как и чувства внутри. Меж этих дней являлся Хосок. Поразительно, как этот рыжий придурь влился в жизнь Юнги и стал одной из ее частей за всего ничего. Чон интересовался состоянием старшего, рассказывал урывки новостей о Чимине, что с младшим все хорошо и то, что это время он у Тэхена. В подробностях рассказал о ритуале Полной Луны, внутри которого следует пройти испытания. В последнем Юнги нашел повышенный интерес, но младший лишь улыбнулся нехорошо как-то, и оставил все интригой, от чего Мин прямо сейчас сжимал кулаки. Рог протрубил за час до заката. Внутри все содрогнулось от одного его знакомого звука, внутри которого было столько тревоги и непонятных волнений, что захватывало дух. Линия леса была переполнена, закат раскрашивал все вокруг в иссиня-пурпурный, отражаясь от снега и не так сильно давя на глаза. Все вокруг были в белом, Юнги в том числе. Он стоял, смотря в самое сердце села, далекий от прочих и нелюдимый. К юным альфам подходили более взрослые мужчины. Юнги не знал, кем приходились старшие альфы молодым людям, но от него не ушло то трепетное чувство. Оно было почти тем же, что Чимин выражал к детям в людском поселении. Те же глаза, смотрящие с гордостью на юность, и украдкой взгляд Юнги, что наблюдал на все это со стороны. Времени оставалось считанные минуты, с которыми темнело все больше и больше, и Юнги чувствовал, как внутри его глаз все так же сгущается. В какой-то момент он четко почувствовал где-то недалеко от себя своего омегу. Наверняка, те уже начали путать свой след по лесу и сейчас запах Чимина тонкой струйкой гулял по заснеженной земле. Внутри росло напряжение. Альфа уже готов был сорваться с цепи и броситься на поиски, но Юнги твердо держал над собой контроль, запрещая рыпаться раньше срока. — Сияш! Юнги честно вздрогнул. Весь его спектр внимания был обращен на сердце леса, скрытое где-то за кронами лохматых елей, так что чужой звонкий и мягкий, немного с хрипцой, голос разорвал его нить концентрации. Он прошел знакомой волной внутри, заставляя немедленно обернуться и увидеть спешно бежавшую к нему вытянутую женскую фигуру. Мунбель бежала к нему, подбирая свои белые одеяния и пытаясь закатать на ходу рукава. Юнги, привычно самому себе, отвечает взглядом вместо слов. — Выглядишь зверски напряженным. — А ты дерганной. — ненавязчиво отвечает Юнги, внутри себя почему-то ловя огонек облегчения и спокойствия от их встречи. Мунбель почти задыхается в возмущении от сказанной фразы, бьет Мина по плечу и сияет в сумерках своими ореховыми глазами. Юнги же опять дарил что-то в роде мягкой улыбки. Внутри все ходит ходуном, сводит с ума холодный ум. Он смотрит на Мунбель рядом, что ростом его на полголовы ниже, смеряет то, как красиво ложатся ее темные багряные пряди на светлую полупрозрачную рубаху и, почему-то, внутри чувствует облегчение. Раз она тут, значит та, ради кого она боролась все же сказала свое «да». — Енсон в этот раз сжалилась над тобой? — с усмешкой спрашивает Юнги, на что Мун кивает, так же смотря в чащу леса. — Очень смешно, — фыркает она, — Вообще-то, она признала во мне пару, мы с ней сбежали ночью, когда должны были сидеть по домам, проговорили почти до рассвета и признались друг другу в любви. — она немного играюче кивает с довольным видом на лице. — Так что надо мной не сжалились, а любят меня. Юнги хмыкнул. Говорить особо не хотелось, но все же он обернулся на прочих. Все всё еще стояли в окружении старших альф, пока Бель подбежала к нему. — Почему ты не со всеми? Мунбель на вопрос отвечает так, будто ее только что разбудили, немного неохотно и в то же время заторможено. — А… Да, думаю, отец Енсон перетерпит, если я не постою с ним до самого заката. — Пожимает плечами Мунбель, — Альф провожают их отцы и отцы их пары, вот только я еще успею настояться с ними рядом, а вот у тебя с этим напряженка, поэтому я хочу быть рядом. Ее щеки немного зардели, пока Юнги удивленно смерил ее взглядом. Прямо сейчас Мунбель пожертвовала традицией и правилом ради того, чтобы просто составить ему компанию. Мин ничего на это сказать не мог, лишь пораженно смотрел на девушку, пока та не выдержала их зрительного контакта и не отвела взгляд прочь, что-то бурча, а потом уже громче проговаривая: — Как твой настрой? — спросила она немного невнятно. Юнги смотрит на ее с пол минуты, пытаясь понять, что он может ответить. Мыслей в голове ноль. Их заглушает альфа внутри, что скребется и просится бежать, но Юнги меж тем предпочитает, несмотря на это, держать голову холодной. Альфа выдыхает, качая головой, от чего черная челка спадает на лицо. Внутри все давно дало свой ответ, поэтому он решает, что ответом будет простая правда: — Я готов, — проговаривает Юнги, — Наверное, еще ни к чему так готов не был. Мунбель улыбается ярко, растягивая свои круглые губы в улыбке. Она кивает ему и почему-то опять стукает в плечо кулачком, вот только в сей раз не сильно и не с претензией, а просто. Наверное, это и называется дружеское проявление эмпатии, вот только это Юнги поймет не сейчас, а по прошествии времени, которое научит его жить по-новой. Прямо сейчас, смотря в ее глаза, хотелось сказать что-то еще. Хотелось выразить так много, но с губ успело слететь лишь «спасибо», а после все тело пронзила стрела, заставляя их обоих осталбинет и напрячься всем телом. Стемнело неожиданно быстро. Слишком быстро полная луна, молодая и сейчас налитая красным, поднялась над лесом и все вокруг пронзил зов. Пронзительный рокот рожка пронесся птицей, селясь внутри таким тяжелым волнением и в эту же секунду всем все стало понятно. Охота началась. Тревожная и протяжная трель пророкотала вокруг и внутри Юнги что-то внезапно перемкнуло. Вокруг поднялся вой. Он шел из леса, из деревней, шел из горной череды и вокруг. Все смешивалось в адскую какофонию, внутри которой молодые альфы так же воют, но Юнги больше ждать не намерен. Ему дали сигнал. Сигнал, после которого он имеет право сорваться со всех ног за его Чимином. За своей омегой. Юнги бежит вперед, ловит яркий запах Чимина и чувствует, как под лапами настолько сильно отлетает снег, что вместе с ним летят и зарытые под зимним настилом еще и шишки. В самом начале погони запах совсем путанный, раздражает нос, попадая в легкие в смеси с другими приторными и гадкими ему запахами, но Юнги быстро выравнивается, находя тропу, где запах Чимин сильнее всего. Он ведет его золотым следом по земле и Юнги смело следует ему, не боясь закрыть глаза. Его волк в бешенстве от того, что у него забрали его омегу и вот уже три дня они не могли даже пересечься словом и мимолётным касанием. Как оказалось, что альфа Юнги, что он сам, стали зверски зависимы от рук одного мальчишки. Сейчас запах Чимина — один сплошной концентрат. В нем столько феромона, что внутри зверь сходит с ума. Сейчас не обязательно иметь похвальный нюх, чтобы сказать, что Чимин где-то в лесу и его тело уже накрывает течка. Это выводит его волка еще больше. Он хочет к Чимину, он хочет Чимина. Хочет присвоить себе и не может сдержаться, когда вокруг так сладко пахнет его парой. Внутри вновь наступает диссонанс, который Юнги кое-как в себе подавляет, но собственная ипостась крепко держит когтистую лапу на его глотке. С рыком Юнги встречается с еще одним альфой, перемахивая через него, пока юнец тормозит, напряженно смотря на огромного черного волка. Юнги стремится вперед, фырчит и рычит. Внезапно вспоминаются слова Хосока. Воздух вокруг тяжелый и гадко пропитан запахами течных омег, которые заставляли альфу внутри теряться и реветь, будто медведь, от раздражающей какофонии этого ужаса. Юнги морщится, рычит и несется дальше, вылетая на какую-то поляну и внезапно тормозит. Та вся засыпана снегом, окроплённая лишь лунным светом и прямо по ее центру стоит фигура. Знакомая фигура того, кого пришлось вспомнить. Перед ним в светлой накидке стоял рыжий юнец, не двигаясь. Волк перед ним зверски взбешён, рычит и поднимает шерсть дыбом, но Юнги приходится усмирить собственную сущность, заставляя тело прийти в чувство. Хосок перед ним улыбается, смотрит на него как-то гордо даже и подзывает ближе. — Я понимал, что ты не будешь медлить, но не знал, что ты поставил себе цель найти свою омегу первым. — В привычной себе манере шутит Хосок, протягивая руку, чтобы волк мог почувствовать чужой запах и признать его. Все еще волком, Мин подходит к младшему. Внутри он пытается успокоить свое нутро, пытается утихомирить волка, что рвет и мечет, чувствуя запах своей омеги. Запах потекшей омеги. Он вдыхает терпкую отдушку зверобоя, порыкивает и, наконец-то, поднимает осознанные глаза на Чона. — Бесишь. — рычит Мин, — Давно хотел сказать, но все никак не задавалось. Чон смеется, приседает на корточки, становясь порядком ниже волка Юнги и смотрит расслабленно, облокачиваясь щекой на руку. Мин выжидающе прожигает его взглядом, отчитывает внутри себя звезды, чтобы прямо сейчас не наброситься и не задушить Хосока. Внутри уже начинает разливаться неконтролируемая агрессия и злоба на все, что движется и мешает волку идти на встречу к своей омеги, а воздух, всюду пропитанный запахом Чимина не помогает. Наверняка во всех местах заданий Чимин останавливался немного дольше, чтобы точки были отмечены. — Взаимно, — проговаривает Хосок, слыша фырк Юнги. — Не тяни, — просит Юнги чувствуя, как клыки неприятно сводит от зуда. — Как скажешь, — весело отзывается Чон, — Я знаю, что именно для тебя подготовили остальные, так что… Давай скажем, что ты мне нравишься. Ты мне нравишься, поэтому просто оглядись. Юнги недоверчиво смотрит на расслабленного и явно веселого Чона, но тут же оглядывается. Поляна очерчена кругом. По всему ее периметру стоят небольшие столбы, всего метра два, на каждом вырезаны руны, а под ними крючки и цветное нечто на каждом столбе. Всего Юнги насчитал двенадцать. Двенадцать столбов, окружающих их кругом. — На каждом висит мешочек. — Проговаривает Хосок. — Один из них сделал Чимин и внутри него игрушка. Все тривиально. Всего лишь кукла, с которой он провел пол детства. Что ж, удачи, ищи. Трогать нельзя. Нюхать — тоже. Только твои чудесные глазки. На этой фразе Хосок прикрывает зеркально глаз Юнги, перечеркнутый шрамом, и Мин с остервенением фыркает ему прямо в лицо, но послушно идет к столбам, осматривая каждый. Руны Запада для Юнги — пустой звук. Просто картинка, поэтому прямо сейчас он даже не понимает под какими символами висят те или иные мешочки, близко не подходит и пытается собраться во едино. Все рябит. На белом фоне снега и черни ночного леса, эти чертовы яркие мешочки выглядят, как пятна крови, разлитые по приморскому песку. Все внутри мутит. Вот перед ним белый мешочек с какими-то цветами, вот зеленый с узорами, вот там висит красный. Юнги уже ничего не понимает, когда делает замкнутые круги меж этих столбов, смотря на каждый и внезапно тормозит. Ветер подул откуда-то с чащи, принося вместе с собой запах Чимина и голос. Тот же голос, что когда-то три года назад звал в этот лес и в августе обрек на встречу. Встречу с Судьбой. Прямо сейчас пел он же, заставляя Юнги вертеть головой и ловить недоумелый взгляд Хосока. Это не имело важность. Важным было то, как голос вел и закручивался под лапами альфы, взмывал вверх и заставлял обернуться. Ну конечно… За его спиной на столбе, куда падал свет луны, висел голубенький мешочек с вышитой на нем клюквой. Аккуратненькие клюквенные листики вились меж собой на стебельках с алыми ягодками, нашитыми поверх. Наверняка, Чимин пытался намекнуть этим, однако сейчас об этом думать было некогда, потому что Юнги сорвался к тому столбу, срывая мешочек и откидывая его Хосоку. — Хорошо подумал? — спрашивает Хосок, удивленно смотря сначала на волка, а потом на валяющийся рядом хлопковый мешочек. Юнги лишь зарычал утробно и нервно, на что Чон лишь приподнял руки. — Ладно, ладно. — посмеялся он, — Молодец. Хосок аккуратно поднимает со снега мешочек, вставая твердо на ноги и раскрывает его. Внутри и в правду была простая тряпичная куколка, — одна головешка и небольшое тельце, выглядевшее немного непропорционально. Она вся была ушита цветами и грибочками, а глазами были две небольшие пуговки, совсем сияющие. — Гиги Чимина, — улыбается Хосок, показывая куклу для Юнги. — Надеюсь, она станет вашим оберегом. Хосок улыбается, кладет ее обратно в мешочек и развязывает жгут так, чтобы его можно было легко повесить на шею Юнги. Мин подходит к нему торопливо, и сразу же испаряется, как только куколка в небольшом мешочке оказывается висящей на его шее. «Готовься искупнуться!» — кричит в след Хосок, будучи уже не до конца уверенным, слышит ли его вообще Юнги. Запах путается, сбивает с пути, но Юнги старается бежать с открытыми глазами. Всюду стоит вой, ужасная вонь от смешавшегося в одну кучу запаха течки, а впереди лишь цель. Он не знает, сколько еще этих чертовых заданий ему предстоит пройти, но он готов справиться ради того, чтобы в самом конце иметь возможность выйти к Чимину и обнять его. Прижать к себе и никогда больше не отпускать. Свет от запаха Чимина ведет его вниз по пригорку, в то время, как под шерстяной покров попадает холод. Воздух стал заметно более влажным, пробирал до костей и это на прямую значило то, что совсем недалеко была вода. Юнги взял ориентир на это, внюхивался и понимал, что влажность возрастает, а запах Чимин вновь ведет именно туда. С пригорка он почти скатывается, начиная идти спокойно. Сейчас он даже не знает, кого может встретить и, если это вдруг окажется брат Чимина, то его взбешенный волк порвет старшего Пака. Спешка ни к чему не приведет, так что Юнги выравнивает с трудом шаг, идя сквозь деревья и видя впереди свет. Тот был рассеянным, неявственным для простой лунной ночи, от чего внутри все сконфузилось. Аккуратный шаг, почти охотничий, будто Юнги не хочет, чтобы его обнаружили. Альфа выходит сквозь занавес из деревьев, обходя стволы и почти замирает. Ему не показалось. Свет был совершенно неестественным для ночи и все было из-за тумана. Перед ним было небольшое озеро, сияющее, как кажется, изнутри. Оно не было заковано льдом, вокруг него клубьями ложился туман, растекаясь по земле и снегу. Холодом от него веяло очень сильно, от чего всюду в воздухе висли искры. Среди этого тумана все сияло, сама вода так же светилась от света луны и переливалась толи лазурным цветом, толи совсем голубым, но выглядело это потрясающе и невероятно странно, такого Юнги не видел еще ни разу в жизни. Дыхание спертое, но Юнги и не пытается отдышаться. Один лишний вздох и внутри все вновь поплывет, посылая к чертям всю сдержанность и подавляющую злость силу. Он оглядывается, смотрит по сторонам и ничего, кроме этого тумана не видит, пока из-за спины не слышит свое имя. — Юнги? – Он резко оборачивается и видит в метре от него крупного черного волка, чьи глаза сверкали в темноте лесных стволов аметистом и лепестками фиалок. Не смотря на эти глаза, от альфы несло полынью, горькой и терпкой, от чего Юнги тут же его признает. Тот самый третий мальчишка, что в ту ночь забрали у Юнги Чимина. Волк внутри бесится, злится сейчас на все и хочет разорвать того, кто был причастен к слезам его омеги, но Юнги держит себя в руках. Не позволяет наброситься и выйти сущности наружу. Перекинуться выходит драно и сложно, однако через секунды он стоит перед Чонгуком человеком. Молодой альфа так же перекидывается и Юнги может разглядеть лицо мальца — совсем юное, почти не тронутое крепкостью, но тело ее как раз не лишено. В будущем он будет сильным альфой, а пока стоит и мнется перед Юнги, что уже сейчас немного ниже его ростом. Их гляделки занимают секунды, пока Чон приходит в себя, прокашливается и делает уверенный шаг на встречу к Мину. Он подходит близко и изучает, кивая самому себе. — Чон Чонгук, — представляется младший и Юнги кивает. — Твое имя я знаю. Юнги продолжает молчать, чего-то выжидая и по Чонгуку видно, что он все понимает и выглядит вполне себе уверенно. Он ожидал такой реакции, ожидал того, что на контакт с ним не пойдут и об этом даже был предупрежден Хосоком, что с Мином общался лично. Поэтому он прочищает горло, кивает сам себе и оборачивается на озеро. — Не знаю, предупредил ли тебя хен, — речь шла о Хосоке — Юнги это понял, но в ответ вновь лишь кивнул. Младшему было некомфортно. — Но мое задание простым не будет. Хотел бы сказать, что ничего личного, но напротив. Я без понятия кто ты, почему из-за тебя мой друг изменился до неузнаваемости и почему именно ты. — Речь Чонгука стала напористой и уверенной, в ней прослеживался тон статного альфы, и это немного возвышало мальца в глазах Юнги. — Поэтому давай прямо. Чонгук отходит от Юнги к озеру, разрезая уверенным шагом туман. На мальце не было теплой накидки, лишь обычные брюки и рубаха, не сказать, что идеально подходящая для декабрьской зимы. Он остановился у самой кромки воды, протягивая руку и смотря на ничего не отражающее лицо Юнги. — В этом озере по осени Чимин утопил кое-что. Он сам не смог достать, а рассказал об этом только когда пришли заморозки. Так что валяй. Чим расстроился тогда, так что достань если любишь. И едва он успевает договорить эту фразу, как Юнги ударяет его не сильно в грудь, оставляя в его руках мешочек с куклой, и уверенным шагом пошел к воде. Он шел неспешно, уходя прямо в одежде все глубже и глубже, напоследок, когда вода уже достигала его подбородка, он обернулся на Чонгука, смотря глаза в глаза. — Надеюсь когда-нибудь поприсутвовать и на твоем венчании с очень подушным заданием. — Первое и последнее, что сказал Юнги, глубоко беря воздух легкими и уходя под воду. Удивительно, но та была не леденящий, едва ли могла сравниться с той горной, которой их поливали на венчаниях. Спустя секунду, как по телу прошла дрожь и озноб, Юнги открывает глаза, гребя руками ниже. Вода светится, кажется, даже изнутри, не просто отражая свет луны, но и впитывая его в себя каждой частицей. Чем глубже ко дну, тем больше там водорослей, что перевиваются меж собой, создавая ковер, а у самого дна, где температура почти всегда неизменна, маячат, переливаясь от света, рыбешки. Воздух в легких пощипывает, но Юнги продолжает цепляется за дно и, надеясь на наводки Чонгука в плане конкретного места. Перед глазами картинка не четкая, все вокруг переливается и иногда кожу покусывают небольшие рыбешки. Тело сковывает холод от того, как постепенно заканчивается воздух, но Юнги не торопится, высматривает дно и вертит головой. Дно невероятно красиво и на нем Юнги находит множество интересных камушков, отгоняет назойливую живность, когда перед собой замечает большую корягу. Дыхание почти на исходе, однако он интуитивно отталкивается в воде к ней, цепляясь рукой. Та совсем рыхлая, под пальцами остается неприятное ощущение склизкости от наросшего водного мха и тины. Он оглядывает ее, а потом, в самый последний момент, когда уже убеждается в том, что ничего около нее найти не сможет, видит блеск. Сначала сияние кажется очередным переливом чешуи или острым камнем на дне, но, стоило лишь приглядеться, и предмет тут же перестал быть похожим ни на что, что могло бы быть под водой. В глазах уже мутнело, от того, как воздух медленно окислялся. Кашель вышел рефлекторным, с которым Юнги выплюнул их себя воздух, что тут же, словно пепел, поднялся выше, растворяясь в холоде улицы. Речь уже шла о последней минуте. Юнги с трудом тянется рукой, ловя вытянутый смазанный предмет, чувствуя остроту ладонью и потянул на себя, но тот никак не подавался. Он дергал рукой, тянул на себя, но, очевидно, нить зацепилась за крюк коряги. Движения Юнги мягкие, плавные и подобны тому, как течет всюду вода. Он пытается дергать за шнур, но тот все ускользает, крепко держится за сук, и Мин рукой нащупывает место, где именно перекрутилась нить. Коряга держится крепко, не отпускает и Юнги прилагает всю силу, что вообще позволяет вода вокруг него, чтобы выдернуть нить вместе с сучком. Голова уже едет, перед глазами плывет, и, еще совсем чуточку, и он бы не смог в сознании выплыть. Тело максимально расслабленно, само выплывает наверх и, как только макушка Юнги покидает пределы водного плена, он глубоко хватает ледяной воздух ртом. Уже не особо важно, что вокруг холодрыга, что прямо сейчас кончики его мокрых волос мгновенно покрываются белесым налетом инея, а перед глазами мутит. Он выплевывает воду, что попала в рот, и висит на воде с секунды и только потом оглядывается. Он почти в центре озера… Почти в центре… Юнги без понятия, сколько он провел под водой, но отчетливо слышит вой. Вой от волка, который нашел свою пару. Он понимает его и внутри все заходится в бешенстве. Он оглядывается по сторонам, натыкаясь взглядом на Чонгука, внутри глаз которого внезапно засияло беспокойство. Юнги выдыхает глубоко, поднимая руку с ключом и гребет к берегу, выходя на ледяной воздух. Прикосновения мокрой одежды, застывающей на морозе, к коже — не приятные откровенно. Но альфа на это не отдает ни грамма внимания. Не слышит и слов Чонгука, что что-то говорит, лишь забирает из его рук чертов мешочек с Гиги и кидает туда этот треклятый ключ, который с таким трудом вытащил. Отчего-то уверенность, что это был именно ключ Чимина была стопроцентной и он этом не сомневался. — Где мне найти Енхи? — говорит Юнги, сгибаясь и пытаясь отдышаться так, чтобы не выплюнуть окостеневшие от холода легкие, которые обжигает от едва ли более глубоко вздоха, чем хотелось бы. — Он последний. — Предупреждает молодой альфа и Юнги кивает ему, подтверждая, что понимает это. — Границы. Почти рядом с границами, там же и Чимин. Этого Юнги достаточно. Он вновь перекидывается и уходит. Уходит, словно тень, мягкими плавными прыжками, сркываясь за пеленой деревьев. Граница… Черт, это было так очевидно, что Юнги начинает злиться уже и на себя. Злость деть некуда, и это пугает. Он бежит и слышит еще один вой, от чего раздражение подходит к самой глотке. Приближающийся гон выбивает из него все. Заставляет тело скручиваться изнутри, а последние дни жалко скручиваться в волчьем обличии на шкурах у самого камина, которые все еще хранили запах смазки его омеги. Внутри все просто кипит, просится к Чимину и повторяет это секунда за секундой. Запах Чимина легче не делает, провоцирует и заставляет срываться. Почему-то все внутри трубит о том, что Чимину сейчас плохо, он ждет его, и Юнги желает покончить с заданием Енхи как можно скорее, даже если это будет бойня насмерть. В мыслях Юнги и не помнит, как вылетел на поляну прямо перед границей. Совсем небольшое пространство меж деревьев, внутри которого его ждал сам Дьявол. На самом деле Юнги уже не мог терпеть, он смотрел в горящие рыжим глаза, не отрываясь и старался собрать все внутреннее спокойствие, когда Енхи, не говоря ни слова, кинул к его ногам нож. Нож летит в его ноги впиваясь в землю прямо перед ним. Юнги смотрит на него, перекидывается в человека и окидывает Енхи скептическим взглядом. — Знаешь, чисто мое субъективное мнение, но Чимин не будет в восторге, если ты убьешь меня. Юнги тут же перекинулся, поднимая попутно клинок за рукаять и осматривая его. Совершенно обычный нож. — К сожалению, как бы мне не хотелось этого, вынужден согласиться, — фыркает в ответ Ен, и Юнги смотрит на него. Внутри его альфа сходит с ума от ярости, хотя сам Юнги находит для себя спокойствие. — Но он тебе понадобится. — То есть ты хочешь принудить меня вскрыться своими руками и сказать, что так и было? — выгибает бровь Юнги, — Не думаю, что прокатит. Енхи рычит, видит, что Мин то ли потешается, то ли действительно выдвигает предположения, так что пытается собрать себя в кучу. Внутри была вина за содеянное. Не потому что Пак чувствовал, что поступил неправильно перед братом, а потому, что Чимин не хотел его даже видеть. Ни его, ни отца, ссылаясь на то, что ему нужно время. Это задевало до глубины души, поэтому он старался максимально подготовить себя хотя бы в половину не так отрицательно, как есть на самом деле. Пак рычит, пытается дышать ровно, но выходит паршиво, поэтому он просто встает, подходит к одному толстому стволу дерева. Юнги внимательно наблюдает за ним, слышит звон и его глаза округляются, когда он видит то, что прямо сейчас находилось в руках младшего. Енхи вынес покрытую тканью коробку. Та трепеталась у него на руках, а самым жутким был визг, что стоял вокруг. Юнги ни с чем не спутает этот визг — самый настоящий вопль лисы, мечущейся в клетке под тканью. Пак долго смотрел на Мина, а потом аккуратно снял ткань. Там и в правду была лиса. Живая небольшая лиса, бегающая в маленькой для нее клетке. Белоснежная, с черным кончиком хвоста, а глаза сияли напуганными угольками. Юнги сглотнул, смотря на нее и понимая, зачем в его руке нож. — Лисы прыткие, хитрые и верткие, — проговаривает Енхи, ставя клетку на землю. Щелчок крепления послышался всюду и теперь, все, что сдерживало животное взаперти — только рука альфы на дверце, — Поймай ее. Попробуй проявить себя охотником в людском теле. Юнги ничего не успевает сказать, когда Енхи отрывает клетку и кричит: «Начинай!». Поругавшись, Юнги разворачивается и тут же несется за лисицей, которая в страхе рванула в противоположную сторону от границ. Вокруг все белое, засвеченное от света полной луны и этот пушистый верткий комок сливался с этой ночью. Мир будто стал совершенно иной, погруженный в это лунное царство, пока Юнги бежит вперед, сосредоточившись за лисеныше. Маленькая, проворная, растворяется и вновь появляется из снега и света, то и дело мелькая сияющим пятном на фоне черни чащи, внутрь которой приходится бежать. В какую-то секунду она напоминает Юнги Чимина. Прыткого, словно духа, который растворяется в свете солнца или луны, превращаясь в вихри ветра и уносясь в даль. Лиса такая же. Завивается, скользит плавными движениями и взвизгивает, поднимая тонкий вой. Все будто замедлило свое время. Юнги срывает ноги, умело варьирует меж деревьев и в конечном итоге рычит, перекидываясь на лету в волка. Уже плевать, как именно он поймает эту плутовку, — главное поймать ее. Она последний ключ, последняя деталь. Волчьи лапы отрываются от земли, зарываясь в снегу и очень быстро настигают лису. Юнги прыгает, летит над ней тенью и перекидывается на лету, держа в руке нож. Зверек это чувствует, оборачивается почти падает на землю сама, визжит и в следующую же секунду оказывается остается зажатой под его телом. … — Держи. — Юнги отдает из рук в руки лисенка, чьи морда была перевязана белой лентой с его пояса. — Почему она живая? — возмутился Енхи, — я просил учинить на нее охоту. Слова младшего правда. Юнги, фактически, не справился с заданием. Не смог. Поднял нож над лисицей, трясущийся под ним и смотрящей своими угольками глаз и просто не смог. Почему-то аналогия, проведенная с Чимином, задела слишком сильно, заставила вспомнить омегу и его любовь к дрянным зайцам, птицам и даже лосям, которые кошмарили пол леса. Он не смог, потому что внутри тихо пророкотало чужое сердце, сжимая его собственное в тиски. Юнги фыркает, он даже не смотрит на старшего брата своей омеги, а идет вперед, туда, где наконец-то встретится с ним самим. Внутри все заходится трепетом, сводит волка с ума, а сердце прямо сейчас танцует в бешеном танце прямо под ребрами. Уже не важно, что не так, потому что его ждет Чимин. Ждет и зовет его всем своим сердцем. — Если бы я кого-то убил сегодня, Чимин бы расстроился. — меланхолично парирует Юнги и впервые за этот вечер его альфа успокаивается, вертясь волчком в ожидании встречи. Он кивает Енхи, а затем уходит туда, где светит свет луны. На границу, поляну, где под снегом отдыхает клевер. Туда, где все началось. — Я уже иду, Минни. — шепчет он сам себе, а затем перед глазами все заливает свет и за спиной раздается вой. Еще одна пара прошла испытания. … — Как ты себя чувствуешь? — вопрос риторический, потому что «никак». Чимин скулил, лежа на коленях матери. Холод зимней ночи помогал хоть немного остудить пыл в прямом смысле, потому что течка уже началась. Омега скулил, мялся на настеленных покрывалах и жался ближе к матери. Он судорожно втягивал носом чужой запах, пытался наполнить им легкие, но это было не то. Запах материи был совершенно не тот. Его омега просила другой, кислый и холодный запах хвои и клюквы с такой откровенной мятной отдушкой. Ему нужен был запах его альфы. В ответ Чимин лишь проскулил что-то не внятное. Уже нашлись три пары, а Юнги все не было. Чимин боялся, что с ним что-то не так. Он чувствовал злость своего альфы, чувствовал, как тот мечется и сходит с ума, ищет его, но ему не дают идти. Всякий раз, когда омега прикрывал глаза, он видел его, где-то в лесу ненавязчивым блеклым силуэтом. Альфа Юнги и сам он искали его и так отчаянно рвались, пытались встретится, но время шло, а Мина все еще не было здесь. Тело изнемогало. По ногам гулял невероятный холод от того, как смазка неприятно липла к брюкам, и даже теплая накидка и тепло рук матери не спасали вообще. Омега внутри тосковала и отказывалась принимать кого-либо кроме ее альфы, отказывалась успокаиваться и лишь выла, просясь в круг родных рук. — Прошу… Потерпи, Чиминни, — просит женщина, ласково гладя светлые волосы, что сейчас были разбросаны по ее коленям. Чимин сдавленно кивает, а она поднимает голову, смотря на темноту леса. Где-то там, совсем недалеко стоит Енхи и выжидает прихода Юнги. Чимин тоже это знает, чувствует и совсем скоро начинает дергаться, скулить и пытаться встать, но не может. В глубине леса раздается гомон, внутрь которого Чимин скулит, смотрит, но скоро он стихает, а Чимин почти плачет, смотря туда. Юнги дошел, но вновь скрылся в чаще, выполняя свое задание. — Мам… Я больше не могу… — шепчет Чимин, скуля и вырываясь из ее рук. Ему плохо, но он гордо терпит. Внутри все сковывает в тугой узел, смазка тонкой струйкой подтекает и заставляет разум покидай тело. Из глаз без разбора текут слезы скатываясь вниз и немного смазывают узоры краски. Чимин честно ждет и пытается держаться, но омега внутри волю перетягивает на себя и просится на свободу, беря бразды правления. Время тянется вечностью и Чимин почти изводит себя, когда резко поднимается со стоном, в следующую минуту вокруг раздается вой. Вой Енхи, что сообщает о окончании испытаний Юнги. Ноги совершенно ватные, непослушные и мисс Пак тут же садит его на место, не позволяя вставать раньше времени. «Терпи», — просит она, но Чимин почти не в силах, потому что спустя секунды из черни леса выходит Юнги. Его Юнги, весь мокрый, глаза совершенно почернели, а волк даже сквозь футы расстояния рвется к своей омеге, ластится одним запахом и взглядом. Альфа оглядывается через спину матери своего омеги, встречается с самим Чимином взглядом и в этот же момент слезы вновь бесконтрольно стекают с омежьих глаз. Мисс Пак идет вперед и Мин, будучи подготовленным, стискивает зубы. Картина перед Юнги ужасающая. Все внутри кричит, воет и мечет, выплевывая из себя это «защити!», «убить каждого, кто сделал больно!», «не плачь… прошу», но Юнги запирает все это внутри себя, обручая сотнями замков. Мама Чимина идет к нему и он тут же опускается перед ней, склоняя голову перед той, кто подарила его любви жизнь. — Ты прошел нелегкий путь, — честно произносит мисс Пак, наклоняясь к нему и касанием за плечо просит Юнги подняться. — Я рада принимать тебя в нашу семью и отдавать свое дитя в твою. И после этого она начинает свою песнь. Пропевая ее ласково и тихо, пока дрожащая рука тянется до мешочка с краской и оставляет на чужом лице белые отметины. На ее лице тоже появляются слезы, а после того, как она выводит последний узор, аккуратно обхватывает голову Юнги, наклоняя его ближе к себе и оставляет на щеке мягкий поцелуй. Юнги распахивает глаза, но ничего не спрашивает, потому что она продолжает петь, улыбаясь отходит и дает дорогу к Чимину. К его прекрасному Чимину, что прямо сейчас сидел на настиле, смотрел на него сырыми глазами и тянулся к нему руками. Чимин уже полностью погряз в течке, пропадая в ней, словно в брусничном болоте. Юнги тяжело сглатывает, берет омегу на руки и чувствует, как в эту же секунду волк внутри урчит, признавая свою пару и наконец-то обретя спокойствие. Вот только если волк стал спокоен, то Юнги сжимает в руках Чимина крепче, понимая, что до алтаря они дойти не смогут. *** Огни утихали стремительно, оставаясь в дали так же, как и минувшие трудности и громкая музыка. Все замерло позади, оставляя в воздухе лишь разгоряченное дыхание и спешные шаги, что то и дело утопали в снегу. Шипение срывалось с губ, пока руки плотнее прижимали полотна развивающегося зимнего плаща, что впускал в свои объятья холод от столь неуклюжего бега. Тэхен бежал, стараясь успеть, пока они не ушли за горизонт леса, и застает темный силуэт у самой его кромки. Омега почти скатывается с холма, утопая в снегу и выкрикивает слова вместе с клубом белого пара. — Юнги? — проговаривает он, сам не зная почему сделал интонацию вопросительной. Он видит этого альфу впервые, хоть и прямо сейчас ему открывалась лишь покрытая белым спина. Взгляд был устремлен в эту напряженную спину, пока сам парень остановился, оборачиваясь со своей тяжкой ношей на руках. Чимин был укутан в его накидку, прижимаясь содрогающимся телом к груди своего альфы и поскуливал. Они стояли в нескольких метрах друг от друга. За спиной Юнги все поглощала тьма леса, а за спиной Тэхена — яркий праздник, который так спешно покидали прямо сейчас новобрачные. Тэхен неуверенно осмотрел наполовину повернутую к нему фигуру. Примерно так он его и представлял. Так и видел чужака, изгнанного с Севера. Не сильно выдающегося тела, с белоснежной кожей и, как и говорил Чонгук, с жутким шрамом на пол его лица. Мин смотрел на омегу протяжным взглядом, так же изучая, но внутри его глаз играла безучастность. Его явно заботило не это. — Ты… — проговорил неуверенно Тэхен, но так и недоговорил. Юнги, как кажется, понял его с полуслова, кивая и уходя в даль. Он все же скрылся в темноте, унося вместе с собой и его Чимина, который еще совсем недавно не верил в любовь. … В доме почти нет света — лишь искры от наспех зажженного камина. А так хотелось большего. Еще хотя бы немного ярче, чтобы было видно все, до последнего миллиметра тела. Юнги почти не помнит, как он донес Чимина до дома. Почти не помнит, как вошёл в стены уже родного домишки и как положил чужое горячее до ужаса тело на постель, но момент прямо сейчас он хотел бы запомнить на всю оставшуюся жизнь. Чимин лежал в простынях, запутавшийся ногами в тонкой ткани. Его нагое тело взмокло, заставляя светлые прядки прилипать ко лбу причудливыми завитками. Грудь тяжело вздымалась, отражая на себе игру тех самых несчастных огоньков, а на самую ложбинку упал кулон. Тот самый, что Юнги подарил ему в ночь, когда все изменилось окончательно. Рык срывается из груди непроизвольно. Юнги опускает голову, чувствуя такую горечь разливающуюся внутри. Гон становится прямо за его спиной, своими когтистыми лапами давит ему на шею и сопротивляться уже просто нет всякой возможности. Тело Чимина такое желанное, красивое и пропитанное всем теплом лета. Прямо сейчас омега открыт перед ним, сияет золотыми глазами и зовет ближе. Юнги видел это тело в своих снах, видел его с той самой секунды, как младший сам пошел на близость, отдавая ему свою невинность и сердце. Горячее, ласковое, юное тело. От одного воспоминания их первой ночи внутри все сводит в тугой узел, а волк внутри воет, подталкивая вперед. Вперед на новую близость. — Ю-юнги. Голос Чимина совсем сиплый, но не менее мягкий и звонкий на гласных. Юнги же все еще стоит рядом, смотрит, как младший тянет свои руки и касается его, но в голове собирает себя во едино. Он чувствует наступающую бурю. Огромную и безжалостную, что сметет все на своем пути, и ничего с ней поделать не может, потому что прямо сейчас ее эпицентр перед ним. Не может и не хочет. Руки Чимина сейчас тянутся к нему, омега мягко оглаживает его по телу, просит ласки и ответных касаний, и Юнги ведется на это всем телом, опускаясь коленом на постель и наклоняясь над чужим лицом. Одежда на нем все еще сырая, одубевшая местами от холодного уличного воздуха, но Чимин руками хватается крепко, притягивает к себе, пока губы Юнги вовлекают его собственные в танец. Юнги целует с чувством, ощущая, как вместе с этим поцелуем его покидает разум окончательно, последними тлеющими частицами улетая высоко в небо, становясь новыми звездами Ориона. Голову постепенно срывает, вырываясь паром в рыке, когда Юнги окончательно наваливается на омегу, что так отчаянно пытается сдернуть с него вещи, но прилипшая к коже ткань не поддается так легко, как хотелось бы. Мин с жадностью впивается в губы сильнее, холодными руками оглаживая каждый изгиб чужого тела, очерчивая ребра и мягкие бедра. Тело дрожит. То ли от холода от кожи Юнги, то ли от того, как все внутри сковывают спазмы, после которых выделяется густая смазка. — Альфа… — Чимин говорит почти не слышно, выдыхая вместе со словами кубы обжигающего пара, — Мой альфа… Юнги задыхается, чувствуя, как все вокруг вновь пропитывается запахом чертовых лютиков и дрянной приторной липы, которую перестал заглушать душок сухой осени. Запах Чимина такой объемный и сейчас он везде, проникает во все щели и тонкие атомы. Юнги это ощущает особо остро, срываясь и отстраняясь от губ. Чимин заставляет задыхаться. Прямо сейчас, смотря на него заплывшими глазами, внутри которых опять стоят слезы. Последние разумные кусочки Юнги хотят от этих глаз скрыться, не видеть их и не сходить с ума, но волк, что обретает свое господство, прямо сейчас готов там тонуть безвозвратно, чтобы в памяти осталась только его омега, жаждущая касаний и близости. Мин опускается, скользит руками ниже и утыкается носом в чужую взмокшую шею. Чимин под ним извивается, трется о его тело, пачкая и без того отсыревшую одежду своей смазкой, и раздвигает ноги настолько, насколько может. Сейчас внутри Чимина от него самого осталось немного. Едва ли его хватало на вздохи, внутри которых слышались отрывки фраз. Запах сводит с ума. Ароматные железы набухли, готовые к тому, чтобы на них осталась метка, ровно так же, как и припухла грудь и низ омежьего живота, куда аккуратно доходит крупная ладонь Мина. Сдерживать себя сложно и Юнги и не сразу понимает, что и не нужно. Прямо сейчас перед ним его омега, тот, с кем он пошел на то, чтобы закрепить связь и тот, кого подарила сама Судьба. Очередной рык, за которым следует стон. Юнги окончательно пропадает, уносясь в небытия в балетном вальсе с собственной ипостасью. Мокрый язык проходится прямо по ароматной железе, слизывая с нее приторный пот, что немного кислит на кончике языка и губах, но после этого он остановится уже не в силах. Язык широко гуляет по шее, не оставляя на ней ни одного не тронутого места. Все пропитывается его запахом, попадает в поры, под кожу, закрепляя на себе аромат концентрированной слюны. Сдержать себя не получается ничем. Волк внутри рвется сквозь кожу, жаждет ощутить близость со своей омегой, но именно это то, на что у Юнги уходят все силы. Чимин зарывается руками в чужие волосы, оттягивает их почти больно, скулит и извивается под тенью его тела. Внутри поднимается вихрь гона. Внезапно просыпается злость на все, что окружает. На тусклый свет. На людей, что не давали им быть вместе. На одежду на себе, которую он чуть ли не разрывает живьем. Мокрая ткань рвется неохотно, но внутри Юнги скапливается все, что стрессом отражалось внутри безучастной сущности. Сейчас все это выходит наружу и единственное, что прямо сейчас теплом отражается всюду — меленькая горячая ладонь Чимина, что как-то ласково падает на его грудь, ощущая бешенное сердце под пальцами. С каждым новым рыком Юнги закусывает кожу. Оставляет на персиковом полотне груди и шеи метки, желая запустить свой запах везде, где он только может быть. Внутренний альфа хочет вылизать омегу везде, пометить, заклеймить и покрыть. Член упирается в живот, натягивая сырую ткань штанов, вызывая внутри еще больше злости. Чимин скользит ногой, задевая коленкой орган и специально надавливает, провоцирует и по телу тут же идет вибрация от утробного рыка. Чимин что-то пытается сказать, но слова смазываются в то время, как Юнги продолжает вылизывать омегу везде, где только может, засасывая кожу и поражаясь, насколько она сладкая на вкус от пота и природного феромона. Дышать получается тяжело, потому что запах Чимина забивает все трахеи, а перед глазами чужое тело ощутимо сияет этим треклятым золотом. — Ю-юнги! — выстанывает Чимин, когда Юнги спускается совсем низко, широко вылизывает низ его живота, руками сминая бока и нажимая на них с такой силой, что вполне себе могут остаться синяки. Он самыми губами чувствует, как тело Чимина дрожит. Слюна почти капает с его языка, когда он подбородком встречается у головкой вставшего омежьего члена. Пак взвизгивает, сжимается так, что его нога оказывается на плече альфы и тот тут же обхватывает ее рукой, ведя мягко, ощупывая кожу. Мин поднимает глаза на Чимина, что весь раскрасневшийся смотрит в ответ с долей былой разумности. — Юнги-я, — единственное цельное, на что хватает Чимина каждый раз, когда он хоть что-то пытается говорить. Имя альфы… такое теплое и родное, заставляющее на глазах появляться слезы радости и облегчения. Юнги смотрит на него полностью черными глазами, внутри которых нет уже ничего. Черные бездны, ничего не выражающих глаз, однако в них Чимин тонет и встречается с волком Юнги… таким знакомым и любимым волком, с которым он ни раз встречался, ласкал колючую шерсть и трепал уши. Зверь Юнги, которого многие называли монстром сейчас смотрел на омегу с бешенной лаской и желанием. Альфа хотел свою омегу и клялся любить. Он этого взгляда Чимин взвизгнул, откидывая голову назад и зажимая ногами голову и плечи альфы еще сильнее. Из пульсирующего колечка мышц выступила смазка, с бульканьем стекая меж половинок на ноги и постельное. Юнги еще не долго смотрел на запрокинутую голову младшего, пожирая взглядом взмокшую от пота и слюны шею. Глаза отчего-то прикрылись. В темноте не было видно всей красоты Чимина, что открывалась перед ним как только он прикрывал веки — под ними он видел больше. Видел сияние чужого тела и каждый сантиметр. Глубокий вдох шумно разлетелся всюду, утопая в воздухе, когда Юнги опустился ниже, одним большим движением облизывая член омеги, от чего младший дергается. Мин слизывает с головки естественную смазку, вылизывает все от шовчика мошонки до самой впадинки уретры, оставляя свой запах и перебивая омежий. Он с упоением утыкается носом в мягкий светлый лобковый волос, чувствуя невероятный концентрат чужого запаха, и он уже не кажется таким приторным. Напротив, заводит до предела и заставляет твердый член наливаться кровью и приносить Юнги боль. Альфа терпит, вылизывает омегу дальше и спускается ниже, оставляя алеющие соцветия меток на самых основаниях ляжек, заставляя омегу выгибаться и метаться на постели. Чувственные зоны Чимина… Его шея, его ноги… Юнги прочувствовался этим, обводя языком неведомые узоры, которые медленно спускаются до самых ягодиц. — Перевернись для меня. — Юнги не говорит это вслух, лишь рычит, и в этом рокоте Чимин легко разбирает слова, приподнимаясь и, содрогаясь всем телом, пытается перевернуться. Получается рвано, мышечный каркас его почти не держит, превращая тело в зажженную восковую свечу. Ноги трясет, когда он грудью падает на матрац, блаженно потираясь набухшими чувствительными сосками о шершавости постельного, а ногами старается опереться как можно крепче. В последнюю свою течку он однажды стоял так же, пытаясь заменить альфу собственными пальцами, но прямо сейчас он выстанывает, когда чувствует влагу на пояснице. Юнги руками обводит его талию, оглаживая бока, пока губами выцеловывает ямочки на пояснице, скользя все ниже и ниже. Чимин безумно мокрый. Все ноги омеги сейчас посверкивают от переливов смазки на коже, что стекает струйками. Совсем юный, текущий и желанный, возбуждается настолько, что тело лихорадит уже сейчас. Руки скользят и Юнги наконец-то освобождает свое тело от всей одежды, попутно оглядывая Чимина вот так — пока он стоял в коленно-локтевой, скулил и тяжело дышал. Юное, тонкое тело… Внутри Юнги один его вид будит целый рой мотыльков, что слипаются в ком внизу его живота. Как только он откидывает штаны, член с шлепком ударяется о его живот, ноет и Юнги шипит, оглаживая его рукой. Омега раздвигает ноги, почти неестественно сильно выгибается поясницей, и с этого ракурса как нельзя хорошо видно, как колечко мышц покраснело, припухло и сейчас выпускает из себя смазку. Внутри все рычит, волк рвется наружу, а Юнги незамедлительно опускается к ягодицам омеги и тут же проводит по ложбинке языком. Чимин стонет и скулит, когда альфа с усердием вылизывает чужое нутро, попутно рукой надрачивая свой член, чтобы убрать хотя бы немного боли в органе. — Еще… — скулит Чимин, чувствуя, как язык очерчивает каждый рельеф его естества, дразня и то и дело мажа так, будто прямо сейчас альфа войдет в него этим самым языком, — глубже… там… так… пусто… Юнги… Слова вырываются отдельными звуками в стонах, пока Юнги рычит. От него паром валит природный феромон и он метит им Чимина. Почему-то в голову лезет навязчивый образ того мелкого альфы, что так же, как и он сам, боролся в ту проклятую ночь за его Чимина. Ярость поднимается волнами, когда Юнги кусает кожу ягодиц, силясь не наброситься на омегу. Волк внутри вопит о том, чтобы пометить Чимина настолько, насколько это только возможно, вылизать его, обкусать, пометить столько, насколько это будет возможно. Хотелось видеть младшего на своем узле. Хотелось видеть, как юное тело будет плотно облегать его узел, принимая все, без остатка. Хотелось сделать все, чтобы показать, кому именно принадлежит этот омега. Эти мысли сводят с ума, заставляют почти выть, и Юнги срывается, поднимается и резко переворачивает Чимина, наваливаясь сверху и спечатывая губы омеги поцелуем. Поцелуем со сладким привкусом блестящей на губах смазки омеги, что теперь пачкает не только лицо альфы, но и лицо самого Чимина. Омега стонет, извивается змейкой и Юнги наконец-то обессиливает против желания, входя внутрь чужого тела на живую, слыша протяжный скулеж в губы и то, как все внутри его сжимает, принимая почти гладко и податливо. Впервые за это время он делает глубокий вдох, отрываясь от губ и тут же припадая к чужой шее, оставляя там укусы. Чимин цепляется за его волосы руками, оттягивает, а ногами цепляется плотнее, чувствуя, как Юнги зажимает его член меж их телами. Первые толчки Юнги делает глубокими, выходя почти полностью и тут же загоняя орган обратно вглубь тела, нажимая на все чувствительные точки, заставляющие тело скручиваться в спазме. С каждым движением Юнги чиминов член стимулируется о их же кожу, сейчас чрезмерно горячую и жгучую. Стоны превращаются в вскрики, когда Юнги всякий раз проезжается внутри по чувствительному месту, член стимулируется о трение тел, а сам альфа прямо сейчас вылизывает и покусывает его шею. Оргазм накатывает настолько сильным, что тело выгибается до хруста костей. Смазка прыскает из сфинктера, заставляя Юнги выйти из его тела, а на живот падают белесые капли. Чимин почти кричит, руками цепляется за плечи Мина, но тот лишь опускается до его ног, слизывает с них обильно выступившую смазку и вновь тянется к Чимину, захватывая плечами ноги омеги и меняя угол. Теперь Чимин почти сложен в двое, благо гибкое тело вполне позволяет это, без боли складывается. — Мой альфа… — хнычет Чимин. Юнги его почти не слышит. Дышит тяжело, одной рукой цепляется за талию омеги, а второй ведет выше, туда, где сжата в кулак ладонь младшего. Он аккуратно накрывает ее, разъединяя пальцы и переплетает их со своими, большим пальцем оглаживая, успокаивая. Толчки перерастают во что-то звериное. Юнги ни разу не сбавляет темп, выводя Чимина еще раз на оргазм, который пронзает тело новой стрелой и заставляет из глаз вновь политься слезам. Мин не показывает глаз, продолжает увлеченно вылизывать и кусать шею и грудь, не оставляя там ни одного живого места. Однако в следующую же секунду лижет за ухом мягко и ласково оставляет поцелуи на щеках и около глаз, заставляя стонать от контраста с тем, что происходит прямо сейчас внутри его тела. Юнги входит в тело с силой, заставляет внутри все свихнуться и перестать думать. Чимин запрокидывает голову и скулит, чувствуя, как голос начинает сипнуть. Альфа на пределе, — это чувствуют уже оба, когда рык Юнги тоже перерастает в стоны, а сам он лишь притягивается ближе к Чимину. Хрип перерастает в стон, стон — обратно в рык и в итоге рука Юнги возвращается к голове омеги, путаясь в заплетенных светлых волосах и оттягивая их назад, обнажая всю шею. — Юнги, — скулит Чимин. — Пожалуйста… сделай ее… Он понимает к чему все идет и ждет этого. Ждет той секунды, когда Юнги все же сделает это. Слезы на лице давно смешались со слюной — своей и альфьей, а эмоция совсем исказилась, заставляя золотые глаза сиять, а брови надломиться. Юнги опять молчит, не отвечает, лишь рыкает, просит помолчать, но Чимин не слушается его. — Повяжи меня, — хнычет он, — Мой альфа… И после этого слова будто обрываются, потому-то что Юнги поднимает его на себя, заставляя ноги стечь с его плеч и в одну секунду Чимин буквально садится на член альфы, вскрикивая от того, настолько глубоко он вошел в его нутро. Юнги пользуется этой секундой, внутри которой Чимин откидывает голову, и тут же вонзает клыки в самую глубь мягкой шеи, туда, где набухла пахучая железа. Сердце будто пропустило удар, второй, третий, и забилось с новой силой только в ту секунду, когда полностью вошло в синхрон с альфой. Чимин скулил, чувствуя, как в кровь попадает феромон альфы, клеймя его и ставя глубокую метку, что на пожизненно будет указывать на то, с кем Чимин делит кровать, кто вяжет его в течку и за чьей спиной и защитой теперь его жизнь. Дыхание перепирает, когда Чимин чувствует жар и пульсацию идущую от шеи до низа живота, где прямо сейчас припухло место. Рука дрожит, пока из глотки вырывается сиплый скулеж. Омега тянется рукой до низа живота, ощущая сквозь тонкую кожу член Юнги и несильно нажимает на то самое место, чувствуя, как внутри все заполняется жаром. Жаром и семенем. Первый оргазм ощутимо прошелся по самым глубинам чрева, задевая чувствительные зоны, а после все залило тепло и пульсация. В шее все жгло от того, как в нее проходили клыки альфы, а внизу прямо сейчас нарастал узел, сцепляющий их и заставляющий широко распахнуть глаза. Тот растягивал его изнутри еще больше, чем вошедший в девственное тело без подготовки орган неделей ранее в ночь их первого соития. Заставлял подчиниться и проскулить. Прямо сейчас его омега была полностью подчинена чужим альфой, который аккуратно опустил его на себя, а сам лег на спину. Как только новый оргазм пронзил тело Юнги, отдаваясь всюду тихим стоном Чимина от того, как узел внутри начал набухать сильнее, а нутро заполняется горячим семенем, альфа медленно отстранился от шеи омеги, проскулив и зализав кровавое место. Чимин болезненно простонал, выдыхая рвано и в то же время блаженно. Тело будто отпустило, остужая пыл оставаясь лишь судорогами всякий раз, когда Юнги делал последние толчки, проталкивая узел глубже в омежье тело. Отдышаться стоило времени и вскоре Чимин притих, поскуливая от очередного оргазма Юнги. Альфа прижимал его к себе настолько крепко, что казалось, будто он боялся его упустить. В голове яснеет и Чимин с трудом тянется руками к волосам Юнги, перебирая прядь за прядью, успокаивая внутреннее бешенное сердцебиение. Клонит в сон. Сегодняшний день отобрал у обоих столько сил, что даже гон и течка не восполнят весь запас. Нужно хотя бы два часа… Буквально на то, чтобы сошел узел, а там все равно проснется его внутренняя омега, которая будет хотеть больше, наравне, как и альфа Юнги вновь испытает жажду его запаха и вкуса омеги. С этими мыслями Чимин почти проваливается в сон, когда чувствует, что лицо Юнги выплывает из своего укрытия. Взгляд наконец-то обрел блеск, от которого на лице младшего тянется мягкая улыбка. Внутри глаз плещется теплый океан, направленный своим течением к одному лишь альфе, что стал его домом. Омега аккуратно руками оглаживает чужие щеки, выдыхает и ничего не говорит, пока сам альфа тянется вперед за поцелуем. Губы встречаются совершенно не так, как минуты назад. Теперь касания нежные, пропитанные лаской и теплотой с все той же отдушкой из цвета лютика. Своеобразные извинения за боль от метки и ту, что прямо сейчас растягивает нутро омеги. Чимин жмется ближе, поскуливает, когда внутри вновь чувствует вибрацию от очередного выплеска спермы. Юнги отстраняется первым. Он заглядывает в глаза напротив и видит в них столько тепла, сколько не могло дать ни одно самое жаркое лето. Ничего сейчас не могло сравниться с Чимином. С таким влюбленным и юным Чимином. — Я люблю тебя. Фраза вылетела из Юнги тихо, словно птаха, и это было первое, что он сказал с тем самых пор, как забрал Чимина из леса, едва ли успевая выловить Хосока и передать, что у алтаря Чимин просто не устоит. — Никогда не любил никого и ничего так, как ты заставил полюбить себя. Слова, такие искренние и тихие, сказанные глаза в глаза в такой интимный момент заставляют внутри все резко замереть. Кажется, в эту же секунду Чимин перестает дышать, потому что все внутри начинает сиять и искриться. Так и не озвученная истина наконец-то обрела свободу в словах Юнги и от этого на лице омеги появляются слезы, скатывающиеся с глаз бесконтрольно и совершенно произвольно. — Юнги… — едва ли проговаривает омега, но видит, как Юнги перед ним настораживается, тут же руками тянется до лица. — Минни? — ласковое прозвище слетает с губ само, в то время пока альфа судорожно пытается смахнуть слезы омеги, но они лишь разыгрываются и он начинает плакать еще сильнее. Остается лишь обнять, прижимая крепче к себе. Руки Юнги, его тело… все такое непривычно теплое, близкое и совершенно родное. Слезы почему-то не хотели останавливаться, внутри разливались нега и чистое счастье, от чего слова в воздух вылетели словно бабочки. — Я тоже тебя люблю, — и всхлип, поглощенный нежным поцелуем, — Люблю больше жизни. ***