История жизни на доске

      Рут неуверенно замер около тяжелых дверей. Его жена ободряюще сжимала за него кулаки, словно стараясь таким образом поддержать. Вчера вечером их сын вернулся домой и заперся в своей комнате. Одна из служанок проговорилась, будто видела, как второй молодой господин плакал… Какое родительское сердце смогло бы оставаться спокойным? Конечно же, герцогиня тут же поспешила написать мужу и тот, взяв выходной, немедленно вернулся домой.       С самого начала Рут знал, что эта связь не принесет ничего хорошего. Аристия ла Моник пусть и была довольно смекалистой, но все же не выделялась особым интеллектом. Такой вывод герцог сделал потому, что эта женщина не выбрала его сына. Во всей Империи Кастина не было никого, кто мог бы сравниться с Аллендисом. Мозг этой девушки был… мусорником? Мало того, что она использовала его ребенка, как подушку для нытья, так еще и видя, что его чувства к ней серьезны, ждала до последнего, чтобы разбить ему сердце. Поговори она с ним с самого начала, не позволь она этому признанию сорваться с его губ… Рут не разрушил ее жизнь лишь по той причине, что она была дочерью его друга. И еще потому, что этого не хотел его сын.       Герцог постучал, и ему тут же ответили:       — Входите.       Рут жестом велел жене оставаться на месте, а сам, поправив очки, толкнул дверь и вошел в комнату сына. Там царил полумрак: плотные шторы почти полностью скрывали Аллендиса от солнечного света. Он сидел перед шахматной доской с отрешенным выражением лица, а его внешний вид был очень неопрятен. Аллендис даже не посмотрел на отца, когда тот вошел. Взгляд юноши не сходил с шахматных фигур.       — О чем ты думаешь? — находя всю эту ситуацию неправильной, спросил Рут.       Аллендис указал на фигуру королевы, и уголки его губ дёрнулись вверх:       — О ней.       Герцог сжал зубы, чтобы не выругаться. Его взгляд стал жестким, но он поспешил скрыть это, чтобы еще больше не усугубить ситуацию. Рут знал, что Аллендис не любит, когда он вот так смотрел на него.       — Мне кажется, что ты слишком высокого о ней мнения, — наконец смог произнести герцог. — Обрати внимание на слона: сильная фигура, он бьёт издали и способен изменить характер боя не хуже, например, ладьи.       — Ты так думаешь? — наконец взглянул на него Аллендис, в его глазах читалась болезненная грусть, которую так же можно было заметить и в деланно насмешливой, иронической улыбке. — И как, по-твоему, слону побить королеву?       Рут живо сел напротив сына. Он окинул шахматную партию взглядом, поставил локоть на стол, прижав пальцы к подбородку, с минуту молчал и лишь затем сказал:       — Смотри, в данной позиции белая королева может побить любую из твоих черных фигур: ладью или коня. Однако они защищены слоном. Слон бьет белого ферзя.       Аллендис улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Впервые отец играл с ним в шахматы. Он и не знал, что герцог может быть таким внимательным.       — Это я и так знаю, — заметил Аллендис, однако не торопясь убирать королеву с доски. — Меня интересовало другое.       — Что же? — удивился Рут.       Аллендис закинул ногу на ногу, скрестив руки на груди.       — Где ему набраться сил?       Рут ненадолго закрыл глаза, потирая их. Он тяжело выдохнул, в голове ругая себя последними словами. Как он мог не подумать об этом?       — Аллендис, — наконец сказал он, — я знаю, что сейчас тебе тяжело, но… Это сложнее, чем я думал. Дай мне минуту.       Юноша склонил голову на бок, приподнимая брови. Его явно забавлял вид отца, что нерешительно пытался утешить его. Мужчина пришел без подготовки. Да и когда бы он смог накинуть речь, если даже не успел снять пальто, так торопясь сюда? Рут боялся, что характер Аллендиса мог выйти сыну боком. Однажды он увидел на его руках синяки. Тогда он был в приступе гнева и разбросал все свои вещи по комнате, не замечая, что вредит себе. Он сказал, что не почувствовал боли, а синяки заметил не сразу, поэтому не стал вызывать врача… И герцог не хотел представлять, на что его сын был способен в отчаянии.       — Давай я помогу тебе, — не дождавшись от него ровным счетом ничего, сказал Аллендис. — Мне разбили сердце, и ты, тот, кто игнорировал мое существование долгие годы, решил проявить отцовскую заботу. Следуя этому, я могу сделать вывод, что тебя об этом попросили. И, судя по всему, это была твоя жена. Я слышал ее голос, когда вы стояли снаружи. Чтобы ты понимал, звукоизоляция здесь отвратительная, — юноша покачал головой, осуждая. — Думаешь, мне нужно утешение от человека, который впервые проявил интерес к моей жизни? Почему бы тебе не уйти?       Рут замер, сжимая подлокотники кресла с такой силой, что, казалось, он бы мог раздавить их. Его брови свелись вместе, а глаза прищурились, когда он смотрел на сына.       — Так вот как ты видишь меня со стороны, — заметил Рут, говоря сквозь зубы. — Да, я много работаю и не могу уделять тебе должного внимания, но это не значит, что мне безразлично то, что с тобой происходит. Я потакаю всем твоим желаниям, ни в чем не ограничиваю, и ты еще называешь меня плохим отцом? Может тебе и кажется, что мне плевать на тебя, но это не так. Скорее тебе плевать на всех нас.       Аллендис резко поднялся, задевая шахматную доску, отчего та накренилась и упала. Фигуры рассыпались по полу, но юноша этого не заметил. Сделав шаг вперед, он упер руки в стол, хмурясь и также, как отец, сжимая губы.       Они были похожи друг на друга больше, чем могли себе это представить. Особенно когда оба поддавались гневу.       — Великолепно! Продолжай и дальше делать меня во всем виноватым, и мы посмотрим, сколько я пролью слез на твоих похоронах! — выплюнул эти слова Аллендис.       Рут смерил сына хмурым взглядом прежде, чем ответить:       — А сколько ты планировал, раз мы подняли этот вопрос?! Одну скупую слезу?! И то в процессе забивания последнего гвоздя в мой гроб?!       — Если тебя это так интересует, то я буду настаивать на кремировании! Всегда мечтал тебя сжечь!       Рут сжал ладони в кулаки, яростно ударяя ими по подлокотникам. Он слушал сына, в то время как у него самого нервно играли желваки на скулах.       — Если ты не прекратишь, клянусь, я откажусь от тебя!       — И что ты укажешь в графе «причины»?! Не сошлись характерами?! Не хочу тебя огорчать, но это работает только с бракоразводным процессом!       Аллендис отошел к окну, раздвигая шторы. Он дышал глубоко и часто, пытаясь успокоиться. То, куда пошел их разговор, было неправильно, но когда эти двое начинали ругаться, то остановить их было уже сложно.       Герцог коснулся лба, чувствуя, как его настигает запоздалая головная боль. Ему вовсе не нравилось так говорить с сыном, но он просто не мог молчать… В данной ситуации они оба были виноваты, но ни один не собирался извиняться. Так было всегда, что, к сожалению, портило их отношения еще больше.       — Почему ты такой самодовольный? — не чувствуя больше сил, спросил Рут. — Почему только с тобой одним мне так тяжело? Твоя семья и твой брат…       — Не смей сравнивать меня с ними! — воскликнул Аллендис, с неприкрытой ненавистью глядя на отца. — А в особенности с Алексисом!       Герцог снова сжал губы, но решил не спорить. Вместо этого он спросил:       — По-твоему с тобой легко общаться?       Аллендис закрыл глаза, резко отворачивая голову. Он и сам знал, что у него плохой характер, но слышать это от отца было обидно.       Видя, что он не собирается больше говорить, Рут продолжил:       — Может и было бессмысленно мне приходить сюда, но я хотел убедиться, что ты в порядке. Я не могу помочь тебе справиться с твоими чувствами, но я могу быть рядом. Именно так семья и поступает.       — Уже слишком поздно играть в семью, — голос Аллендиса стал низким, он все еще отказывался смотреть на отца. — И я не просил тебя приходить. Чтобы ни случилось со мной, я единственный, кто может себе помочь. Ты мне не нужен.       Герцог проглотил образовавшийся в горле ком. Он опустил взгляд, в отчаянии закрывая лицо руками. Его очки соскользнули и упали ему на колени, а обычно прямая спина согнулась, отчего его вид стал еще более жалким. В одно мгновение он вдруг постарел на несколько лет.       — Аллендис, хватит нам уже ругаться, — сказал Рут дрожащим голосом, — хватит отстраняться друг от друга. Хватит обид. Я знаю, ты многое пережил… Знаю, что мне не стоило избегать тебя, но и ты не пытался быть близким со мной. Возможно, я был плохим отцом, но не безразличным. У меня тоже есть сердце. И, когда мой ребенок страдает, оно болит за него. Забудь уже обо всем плохом. Мы должны двигаться дальше.       Юноша ничего не ответил. Пока длилось молчание, Рут успел немного привести мысли в порядок. Он надел очки, приглаживая волосы одной рукой. Когда он хотел подняться и подойти к сыну, тот, неожиданно, заговорил:       — Предлагаешь мне выбросить половину своей жизни на помойку, так? Почему вам позволено помнить о том зле, которое я возвращаю, а я должен забывать о зле, которое вы причинили мне?       Аллендис замолчал, делая глубокий вдох и чуть приподнимая подбородок. Он закрыл глаза, когда продолжил говорить:       — Отец, я… — его голос заметно дрогнул, — …боготворил тебя. Глядя на тебя, я каждый раз чувствовал… восхищение. Ты всегда был самым сильным, умным, невероятным. Я никогда не мыслил о том, чтобы сместить тебя. Я лишь хотел быть достойным твоей любви. Не только как сын, но и как человек. И, видит бог, я старался, делал все, чтобы достигнуть этого. Даже когда ты объявил наследником Алексиса, а не меня, я не испытал ненависти, лишь разочарование. Я был разочарован собой. Позже я задушил свою гордость. Я взял всего себя и вложил в тебя. В твои мечты, в твои цели. Я… Я жил мыслью, что однажды ты скажешь мне, что любишь меня. Так же, как всегда говорил это Алексису, — Аллендис горько улыбнулся, его ресницы дрожали, а руки сжались, как если бы он пытался что-то в себе сдержать. — Но потом я понял. Нет смысла дарить свою любовь тому, кто в ней не нуждается. И тогда я решил, что если моему сердцу так хочется этой любви, тогда я полюблю власть. И сперва так и было. Я гонялся за ней. Я использовал все, что только мог, чтобы достичь тех высот, которых еще никому не удавалось. А затем, незаметно, я полюбил девушку… Сперва я думал, что она особенная. После я понял, что меня тянет к ней, потому что она была той единственной, кто верила в меня. Но даже она причинила мне боль. Мое сердце уже дважды разбили, и это… Уйди.       — Аллен…       — Уйди прочь!       От яростного крика Рут поднялся и нервно сглотнул. Аллендис ударил кулаками подоконник. Он вложил в это столько силы, что его костяшки побелели. Глядя на то, как его сын напряженно застыл, удерживая себя от непоправимых действий, герцог проглотил все слова, что собирался сказать и, развернувшись на каблуках, вышел.       Стоило двери за ним закрыться, как Аллендис опустился на колени. Он ударился и из его глаз потекли слезы. Но это было не из-за боли, а от отчаяния и обиды, которую он копил много лет. Еще никогда он не позволял себе плакать. Аллендис де Верита мог дать волю своему гневу, но не слезам — доказательству его слабости. Теперь же он не мог остановиться. Схватившись за грудь, он прижался лбом к полу, плача навзрыд. Он задыхался от горя и отчаяния, которые испытывает отвергнутый человек. В один миг все, что он так старательно сдерживал в себе, вырвалось наружу и поглотило его.       Герцог Верита прислонился затылком к двери, сжимая челюсть. Он никогда не забудет эти слезы. И никогда не сможет их простить ни себе, ни другим.