Ты не виноват, Чон Чонгук

Естественно, через окно Чимин решает не лезть, но тихо одевается, чтобы проскользнуть мимо кухни к выходу, пока Чон занят. Это глупо и импульсивно, но ничего он с собой сделать больше не может: ему безумно страшно, и он не хочет никого подвергать опасности. Думаете, у него удаётся? Ага, десять раз. Почему–то на кухне обнаруживается лишь кастрюля с готовым рамёном, но Чонгук отсутствует. Пак уже думает, что ему несказанно повезло, но замирает в прихожей, ловя чужой взгляд чёрных глаз. Чонгук стоит у двери, копаясь в телефоне, будто ждал его, словно знал, что именно так и поступит старший. У Мини ком подступает к горлу, ему ужасно плохо от того, что он подтвердил мысли макнэ. – Я... – а дальше тишина, потому оправдания этому нет, он просто трус. – Я всё понимаю, – сжаливается Гук, запихивая телефон в карман всё тех же спортивок. Чонгук отталкивается от стенки, которую до этого подпирал и идёт на Чимина, вытягивая руки вперёд. – Пошли сразу от этого избавимся, – внезапно говорит Чон, непонятно что имея в виду. – Избавимся? – уточняет хён, всё же вкладывая маленькие ладошки в чужие. – Да, – и капкан из рук захлопывается, его ведут зачем–то в сторону комнаты–кинотеатра, где все должны были смотреть фильм. – Что ты задумал? – запоздало дергается Пак, но его тянут словно на буксире, практически вваливая к остальным, – Чонгук, – окликает уже в темноте, которую нарушает лишь свет от экрана, обращая на себя внимание всех сидящих там. Фильм моментально ставится на паузу, а свет зажигается в комнате, потому что ребята хотят знать, что происходит. – Мы бы хотели поговорить, – бросает Чон, всё ещё удерживая трепыхающегося старшего. – Не хотели! – протестует Мини, испуганно оглядывая сосредоточенные взгляды группы. Он сейчас задохнется, он не собирался ни о чем рассказывать. – Чимин хочет разорвать контракт, потому что влюблен в меня, а я ответил взаимностью. Он боится, что это может как–то всплыть и помешать нашей карьере, а точнее разрушить её, – рубит сразу с плеча младший, наконец–то отпуская Пака и вновь подхватывая, потому что тот внезапно теряет равновесие. – Чимин–и, это так? – мягко спрашивает Намджун, обеспокоенно оглядывая Пака в руках Гука. И если сначала Мини трепыхался, то теперь замер, уставившись в пол. Он не знает, что будет, если он скажет правду, а также не видит смысла лгать остальным. Чимин не готов был сегодня всё это разгребать, да и вообще когда–либо, он просто хотел разорвать контракт и тихо свалить из общежития как можно быстрее. Да, проще говоря, по–детски сбежать, потому что не думал, что выдержит взглядов, этих самых, что сейчас не сходят с него. Такие родные и такие далёкие сейчас. Если бы они ничего для него не значили, то он бы с лёгкостью всё рассказал, но ребята для него семья, которую он и так уже предал. Хуже быть не может. Пак хотя бы надеется на это. – Простите, – вырывается виновато, а голос срывается, переходя на хриплый. Ну, что ж, всё, вот и настал его конец. Возможно, Мини выглядит каждый раз как король драмы, ища во всем свой исход, но для него есть и были вещи, нарушать которые никогда не стоит. Только сейчас вопрос не стоит в правильности его поступков, а в том, что он уже, он нарушил всё и является при этом своим самым страшным врагом. Ему не обязательно слышать критику в свой адрес, чтобы найти недостатки и недочёты в себе, собственных мыслях и поступках. Слишком сильный отпечаток оставили воспитание, ценности и наставления продюсера, чтобы Чимин мог спокойно позволять себе то, что аморально в его стране. Особенно, когда это затрагивает самое дорогое – семью. Никто не знает, какую борьбу он каждый раз проходил, отправляясь в отель к тому парню, как дрожали руки, пока раздевался и ничего не мог поделать со своей биологической, животной частью. Никто не может представить себе, насколько он корит себя, прижимаясь спиной к крепкой груди младшего и не испытывая стыда за то, что произошло в его комнате около получаса назад. Ему стыдно, что он подвёл близких, но не за то, что его ноги до сих пор ватные от слабости после близости. – Я за алкашкой, – прерывает поток мыслей Юнги, который не в силах наблюдать такой душераздирательный момент, когда Пак вновь довёл себя до состояния тотального отчаяния. – Чимин, тебе лучше присесть, – командует немного разозленный Джун, когда до него доходит, что слова макнэ – правда. И, возможно, кто–то мог подумать, что его злит факт всплывшей ориентации или чужих отношений, которые не приняты в их обществе, но нет: он готов дать в челюсть этому несносному паразиту, который принял решение за всех, ничего не сообщая и не позволяя сделать выбор. – Наму... – Мини видит состояние лидера и трактует его немного иначе, – Я исчезну сегодня же. Ох, лучше бы он молчал, – Немедленно в кресло, – тон Кима окончательно холодеет, и у Чимина просто нет выбора: он выпутывается из чужих рук, теряя часть своей поддержки и неуверенно опускается на сидение, постоянно оглядываясь на разъяренного хёна. Таким он видел его только пару раз за все эти годы. Это безумно пугает, хоть он и готов даже к побоям. – Чонгук, к нему же, – уже мягче чеканит лидер, ловя взглядом вошедшего с ящиком соджу Мина. Когда Гук опускается в кресло, у него самого уходит сердце в пятки. Он никогда не сможет поверить, что Намджун способен не принять их, а уж более того, выгнать, хотя мысль о поспешности своей честности проскальзывает в голове Чона–младшего. Шуга чувствует что–то неладное, поэтому возвращается на место, пропуская вставшего Джуна. Лидер вытаскивает одну из бутылок соджу, резко пихая в руки Пака, что тот едва успевает его взять и не уронить. – Пей, прямо из горла, половину как минимум, а потом начинай говорить всё, что ты там для себя решил, – не заметно, что Намджун собирается кого–то убивать, но жевалки у него напряжены. – Намджуни–хён... – начинает было Чон–младший, но быстро замолкает под прожигающим взглядом. И Чонгук понимает этот взгляд: Ким намерен вправить мозги Мини, пока тот не натворил глупостей. Намджуну страшно, очень страшно от мысли, что он потеряет несносного тонсена. У Чимина нет выбора не подчиниться: он пьёт глоток за глотком понемногу под звенящую тишину в кино–комнате. В какой–то момент на его тело накатывает слабость, а мозг постепенно затуманивается. – Легче? – внезапно спрашивает Джун, присаживаясь на выступ около экрана. Кто бы знал, что его едва ноги держат от происходящей ситуации. Внимательные глаза замечают красные отметки на шеях у обоих парней, Намджуна это не ебет – визажисты потом замажут, однако тепло разливается где–то в груди от того, что эти двое наконец–то разобрались, осталось лишь донести одному импульсивному Паку, что всё все и так знают. – Немного, – в конце концов отвечает Мини, ставя полупустую бутылку рядом с сидением, – Джуни–хён... – А теперь скажи, какого хера ты пришёл к выводу, что свалить из группы – самое лучшее решение? – перебивает молниеносно Ким, разглядывая стройного танцора. – Чонгук узнал о моих чувствах, – тихо произносит Чимин, словно Гука в комнате нет, будто это и правда рациональное решение. – И как это связано с нашей работой? Ты после этого потерял свои вокальные и танцевальные навыки, или что? Я не вижу логики, – резонно продолжает Намджун, немного туша свой запал. Потом в спортзале всё выместит. – Ну как же ты не понимаешь: я разрушил те взаимоотношения, которые существовали в нашей группе, перейдя границы. В такой обстановке может случиться что угодно. А если мы поссоримся или начнём встречаться и расстанемся? Что тогда? – настаивает на своём Пак, нервно слизывая со своих губ вкус соджу. – Вы постоянно ссоритесь и без отношений, – Джун даже позволяет себе усмехнуться, потому что прав как никогда, – Но окей, пусть так, однако ничего же не произошло или, вероятно, может и не произойти никогда. Такими темпами мы должны прекратить писать музыку прямо сейчас же, если всё равно когда–нибудь завершим контракт. – Это другое... – Да что другое? – А если о нас узнают? Что потом? Нас же лишат всех наград, добавят в чёрный список музыкальных деятелей, и прощай всё, что мы нарабатывали годами, – берётся за другой аргумент Мини, раз этот уже опровергли. – Сколько раз мы рисковали туда попасть из–за текстов? Опять же, ничего из этого ещё не случилось и может не случиться. Почему ты должен как равноправный член нашей группы уходить только лишь потому, что твоя ориентация не совпадает с общепринятыми нормами в Корее? Тем более, когда мы против такого решения, причём все. – Ребят, очнитесь, вас шестеро, я не готов нести ответственность за разрушенные жизни шести самых близких мне людей. Я не хочу этого. – Мы сами за себя несём ответственность, прекращай брать на себя то, что не должен. Мы давно обсуждали этот вопрос без Чонгука, потому что думали, что тот будет против этого всего. Но остальные, тебя никто не отпустит, – на последней фразе голос лидера смягчается, а взгляд– становится теплее. – Джуни, я так не могу, – Чимину больно, больнее даже, чем когда Чонгук его отвергал. – Боюсь, тогда мы не сможем продолжить свою музыкальную деятельность, никто не готов отправляться в одиночное плавание, – невзначай бросает Намджун, оглядывая комнату. – Это манипуляция и ложь, – Пак прекрасно знает, что они все способны стать и группой из шести человек и индивидуальными музыкантами или танцорами. – Окей, мы можем, но не хотим, если вместе у нас в разы лучше получается, – сдаётся Джун, однако находит всё новые и новые аргументы, потому что действительно прав. – Если я останусь, то в какой–то момент информация о моей ориентации перекроет все наши таланты. – Ты ещё не понял? Нам плевать на это, если это может стоить тебя в нашей группе. – Вы с ума посходили что ли? – Мини откровенно не понимает своих друзей, которые сейчас больше похожи на камикадзе. – Возможно, – парирует сзади Юнги, наконец–то присоединяясь к лидеру, – Только не у тебя одного подобная ориентация тут, и ты это прекрасно знаешь, – откровенничает внезапно Мин, не ловя при этом ни одного удивленного, кроме Чонгука, взгляда. Естественно, здесь, от самых близких, ничего не скрыть, они могут смолчать, но всё равно всё заметят. – Мы с Юнги–хёном целовались, – зачем–то ляпает Тэхен, и вот тут–то в ступор входят все, – И мне... мне понравилось, – добивает младший Ким, стараясь не поднимать глаз на Шугу. Ему страшно, но ради своего соулмейта и его спокойствия Тэ готов быть честным. – У тебя есть ещё что–то добавить, потому что все твои доводы теперь официально потеряли ценность? – отмирает лидер, поднимаясь на ноги и замечая изменения в тонсене: тот будто скинул пять тонн тяжёлого груза. – Чонгуки... – Позволь ему самому решать, как поступать со своей жизнью, он больше не ребенок, – опережает слова Чимина Намджун, пересаживаясь обратно на своё место и подхватывая остальные бутылки с соджу, чтобы раздать всем, – А теперь, когда мы всё решили, ты подумай над этим всем, пока будешь смотреть фильм. Джун понимает, что младшему надо время для анализа и принятия, тот умен, но часто не контролирует то, что делает в плане чувств и родных людей, поэтому он предоставляет возможность обмозговать происходящее, но под своим надзором, чтобы, если что, провести второй раунд. Хотя Ким надеется, что этого не придётся делать. Когда свет снова гаснет, а фильм запускается, Намджун краем уха слышит, как Юнги просит Хосока поменяться местами, чтобы сесть ближе к Ви. Хоть они и пытаются шептаться, но их разговор тоже всем слышен. – Значит, тебе понравилось? – начинает как бы невзначай Шуга, не сводя глаз с экрана. – Я надеюсь, что это не заставило тебя чувствовать что–то неприятное, типа ты думал, что я просто пытаюсь поддержать, а я, на самом деле, не мог оторваться от тебя тем вечером? – Тэхену неловко и одновременно хорошо, потому что наконец–то он рассказал об этом Мину. В это раз Юнги не собирается давать возможности передумать, потому что самому понравилось чувствовать вкус чужих губ на своих. Поэтому он наклоняется поближе, чтобы теперь уж точно никто ничего не слышал, – Зайди ко мне сегодня в студию после фильма, музыку обсудим, – и крупная рука с музыкальными пальцами опускается на бедро Кима, оглаживая его через ткань штанов выше и выше, пока не упирается туда, где он тонсена ещё не трогал, – Если я тебя правильно понял? – А я так надеялся на песню от самого Мин Юнги, – шутит Ви, расслабляясь, потому что всё: бояться больше нечего. Ну как, расслабляясь, не везде. В паху приятно ноет от одной только мысли о руке хёна на нем. – О, обещаю, петь мы там точно будем, – кидает в ответ Шуга, тихо смеясь от того, что его руку на последних словах откидывают от себя, а после возвращают аккуратно обратно. – Между прочим, я тут пытаюсь фильм смотреть, – тыкает в них пальцем Хосок, грозно смотря в тёмном свете экрана, практически сверкая своими пронзительными глазами. – Прости, Хоби. Всё, мы молчим, – и правда замолкает, поднимая рукой выше, но не на пах, а на живот, где покоилась до этого чужая рука, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Тэ. Он, конечно, может шутить про секс, но главная причина здесь не в этом. После слов Тэхена о том, что ему понравилось, Мин почему–то ощутил копошение в груди, будто любовь к Чимину кладут в красивый сундук и бережно отставляют в сторону как что–то важное, но больше не первостепенное. Как бы глупо не звучало, туда закралась надежда, что он может отпустить и двигаться дальше, тем более когда тут один из самых красивых мужчин Кореи заявляет, что ему понравился их поцелуй. Шуга ни в коем случае не собирается заменять Пака его соулмейтом, это было бы очевидно по–детски. Просто старший больше не в том возрасте, когда с чувствами сложно справляться, как тому же Чонгуку. Ему не сложно проанализировать всё происходящее и понять, что пора начать новую главу жизни, другую, без ожидания ответа от Мини. Тот всегда будет занимать в его сердце отдельное место, но больше не всё его пространство. – Нам надо будет снова поговорить, уже более спокойно, – слышится Чимин, который обращается к Гуку, и, если честно, остальные вздыхают более умиротворенно, потому что в словах Пака звучит надежда на то, что тот наконец–то не собирается бежать сломя голову и разрывать контракт, что услышал их. – Сразу же после фильма поедем ко мне на квартиру, что–то я забыл про её наличие, когда предлагал тебе сбросить напряжение, – соглашается макнэ, следуя примеру старших и обхватывая маленькую ладошку своей, – Я тогда был слишком взвинчен и напуган. – Тебе придётся всё вновь, теперь до конца, объяснить, – продолжает Мини, сжимая чужую руку в ответ. – Всё, что захочешь, – и младший не шутит, потому что сегодняшний день довёл его до края обрыва, когда либо признаешься себе и окружающим в своих чувствах и эмоциях, либо теряешь самое дорогое. Чон–младший никогда дураком не был и рисковать не собирается. Чимин больше ничего не говорит, потому что неловко и смертельное приятно одновременно. Они так сидят весь фильм, попивая соджу и трезвея уже к концу фильма, потому что Пака алкоголь быстро берет и быстро отпускает, а Гук пьёт немного, потому что для разговора нужна свежая голова. В апартаментах Чонгука они оказываются уже под ночь, когда Чимин едва ли не засыпает на чужом плече, натягивая маску до самых глаз. Только в квартире всё меняется: маска, как и ботинки обоих, летит на пол, а Чон зажимает своего хёна у стены, как тогда в общежитии, когда они ругались, только Пак больше не отталкивает, крепко обнимая за шею и позволяя подхватить себя. Они успокаиваются лишь тогда, когда губы обоих щиплет от раздражения, а кислород постепенно возвращается в лёгкие, заполняя их. – Что ты решил? – наконец–то спрашивает макнэ, утыкаясь лбом в лоб Мини, не разрывая зрительного контакта. – Ты правда готов пойти на риск и дать нашим взаимоотшениям нечто большее, чем статус друзей или друзей для секса? – отвечает вопросом на вопрос Чимин, но от темы не уходит. – Как бы сказать, мне придётся это сделать, но не потому, что я чувствую ответственность за твои чувства, хотя и поэтому тоже, однако тут иначе. Я вырос, как и сказал Намджун–хён, и могу осознать, что не смогу больше и допустить мысль, чтобы ты был с кем–то другим, занимался сексом, обнимался больше, чем это делают друзья. Моя ревность этого не переживёт. Не могу думать о том, что ты не мой. Мне это необходимо. Я нуждаюсь, – и Чон отступает от стены, наощупь направляясь в спальню, чтобы опустить на постель ценный груз – Мини, я нуждаюсь в твоих прикосновениях, голосе, присутствии, существовании. И не представляю, что могло бы быть, если бы мой мозг осознал это слишком поздно. Тебе придётся принять факт того, что я помешанный. – Ну если учитывать твоё отношение ко всем вещам, что тебе нравятся, то это не новость для меня, – нисколько не пугается Чимин, вытягивая ноги уже на постели и наблюдая за Гуком, который закрывает шторы и включает свет. – Я понимаю, что веду себя абсолютно нелогично и неразумно, когда сначала отталкиваю тебя, потом ещё некоторое время прошу дать возможность во всем разобраться, а потом и вовсе предлагаю себя в качестве партнёра. Динамика отношений абсурдная донельзя. Однако я никак не могу ничего изменить из прошлого, лишь объясняя, что всем руководила глупость и ревность, пока я не слышал остальные свои мысли, – Чонгуку стыдно, и это очевидно по скованным движениям и попыткам подбирать слова. Он выглядит как нашкодивший котёнок. – Может дело в сексе? – предполагает Пак, опираясь на кровать позади себя, ему плевать на интерьер, он миллион раз его уже видел. Всё в стиле Чона: минимально. – Ты думаешь, я ради него хочу запудрить тебе мозги и пообещать быть с тобой, лишь бы ты спал со мной? – беззлобно рассуждает Гук, потому что заслуживает таких вопросов, – А как ты чувствуешь? Конечно, в любом решении человека главную роль всегда играет эгоизм, естественно, в первую очередь, я действую в своих интересах, было бы глупо это отрицать. А также глупо со своей стороны считать, что секс – это лучшее в тебе, Чимин. Ты не представляешь, насколько мне хорошо просто быть рядом, я чуть не захлебнулся в этом, когда мы посидели тогда в ресторане после долгих месяцев отторжения. На самом деле, если бы я мог, я надавал бы себе по лицу за всё это время, потому что не только тебя ранил, но и сам страдал каждый ебучий день, убеждая себя, что всё пройдёт, не настолько я зависим, – Чонгук присаживается на другом краю постели, чтобы видеть старшего, но при этом не нарушать личное его пространство, – Конечно, десять раз. Миллион. Я тебя целовал, когда ты спал после вечера с Тэ в нашей комнате в LA. Стафф не знал, что мы не общаемся, поэтому уложил тебя ко мне, – вкидывает новую информацию Чон, чтобы ещё больше описать тот пиздец, который творился между ними весь этот период. – Ты извращенец, Чонгук, – констатирует Мини, надеясь вспомнить хоть что–то о поцелуях, но сознание шлёт его на три буквы. Почему–то слова Гука ни разу не заставляют его чувствовать себя неприятно, а лишь подогревают замечательную фантазию Пака, – Больше ты ничего во сне со мной не делал? – Нет, – отрицательно мотает головой младший для пущей убедительности и подбирает ноги на покрывало. – Как же жаль, – внезапно бросает Чимин, падая на подушки и окончательно расслабляясь: он верит Чонгуку, тот не умеет так правдоподобно лгать. – Я запомню, – также делает замечание Чон, всё же не удерживаясь и закидывая чужую ногу на свои, оглаживая стройную голень. – Ты же не планируешь трахнуть меня сегодня во сне? – интересуется Пак, поднимая эту же ногу и упираясь ею Гуку в солнечное сплетение. – Сегодня нет, – уклончиво отвечает макнэ, не испытывая страх перед маленькой аккуратной стопой 41 размера. – Ты точно извращенец, – вновь повторяет Мини, будто это самый очевидный факт на планете. – С кем поведешься, Чимин, – парирует Чонгук, надавливая пальцами на мышцы на ноге, разминая. Он не будет стыдиться своих желаний. Да и в голосе хёна нет никакого осуждения. – А я тебе говорил не смотреть порно Намджуна, – веселится Пак, иногда обрывая хихиканье и тихо постанывая, когда подушечки Чона касаются самых болезненных мест. – Ага, Намджун–хён виноват, – соглашается Гук, тоже не сдерживая улыбки, потому что этот несносный старший всегда придумает отмазки. – Почему именно я? – неожиданно спрашивает Мини, меняя одну ногу на другую и вкладывая её в руки младшего. – Это я должен задавать такие вопросы. Ты всегда был примером для меня во многом, с Тэ всё это преодолевалось, но ты был тем, на кого я смотрел. Телосложение, бокс, внутренняя сила, обаяние, да много чего. Танцы... Я всегда будто под гипнозом был, когда видел тебя в студиях или на сцене. А голос. Ты в курсе, что он способен излечить? – тараторит Чон, будто это единственная возможность рассказать всё, ведь он больше потом не сможет решиться. – Поэтому ты меня дразнил всегда? – не до конца верит в чужие слова Пак, потому что уж сильно они возвышенные. – Я долго думал, что хочу иметь всё, что имеешь ты, но, на самом деле, я хотел обладать только тобой, привлекать твоё внимание, как бы это не звучало. Мне не надо это всё, когда к ним не прилагаешься ты, – признается снова и снова Чонгук, увлекаясь массажем как средством предотвращения смерти от смущения и стыда, – А ещё... Твои объятия. Когда ты обнимаешь, я забываю обо всем на свете. – Прекрати, – требует Мини, прижимая ладошки к горящим щекам, – А то я зазнаюсь. – Я этого и добиваюсь: чтобы ты лопнул от гордости и самолюбия, – шутит Чон, опуская всё же ноги на кровать и забираясь ближе к старшему, – Так что ты решил? – макнэ укладывается на подушки рядом с Чимином, обхватывая пальцами его подбородок и поворачивая лицо к себе. – Я не хочу ставить вас под удар, но и уходить я тоже не хочу. И раз вы все действительно не против рискнуть, то я тоже готов изо всех сил постараться и не попасться никому со своей ориентацией, – всё же сдается хён, заглядывая в любимые глаза. – А насчёт меня? – голос Гука надрывается, а сердце начинает стучать как сумасшедшее. – А чего хочешь ты? Не во имя моих чувств и твоего влечения, – Паку почему–то до ужаса спокойно, он примет любой исход. – Это уже смешно, – нервный смех срывается с аккуратных губ, а пальцы Чонгука скользят ниже, к лебединой шее и красивым тонким ключицам, – Я уже тысячу раз дал понять это. Хочу отношений с тобой, чтобы ты был моим парнем. Буквально тебе понятно? – Ты должен был это сказать на одном колене с кольцом, – шутит Мини, но сам внутри ощущает ебучих бабочек. – На первую годовщину получишь кольцо, – заверяет Чон, позволяя понять, что старший теперь от него не отделается. – Гуки, я же пошутил, – даёт заднюю Чимин, несколько пугаясь такого развития событий. – А я нет, – и те самые пальцы, что нежно гладили кожу, внезапно сомкнулись на шее хёна, не больно, слегка, будто дразня. – Чонгук... – зовёт испуганно старший, а у самого бабочки стремительно перебираются вниз живота в тугой жгут. – Тебе это нравится? – макнэ чуть приподнимается, практически нависая сверху, от чего рука усиливает давление, а глаза Пака закатываются от морального возбуждения. Чонгук слышит тихий жалобный стон из персиковых губ, и ему откровенно плохо от того, насколько хорошо. Здесь ответа не требуется. – Я был таким глупцом и потерял дохрена времени своей жизни, когда мог просто попробовать касаться тебя не как друга, может сразу понял бы истинную природу своей ревности, – хватка ослабевает, возвращая Мини на Землю хоть немного, а Чону становится страшно от вседозволенности, потому что сейчас он мог сделать всё, что угодно, и хён позволил бы ему. – Я бы никогда не показал настоящую реакцию на недружеские касания, если бы не изголодался по твоим рукам и теплу, – признается Чимин, фокусируя взгляд на глазах младшего. – А я так делал? Я трогал тебя сверх меры до нашей ссоры? Каким образом это было? – Гук совсем отпускает лебединую шею, заинтересованно наблюдая за Паком. – Сколько раз ты прижимался бёдрами ко мне спереди и сзади, сколько заваливался прямо в боксах в постель, переплетая свои ноги с моим, сколько раз целовал невзначай в шею, пока утыкался в неё. Может, это мой влюблённый мозг додумывал, но я тогда старался дышать раза в два меньше, чтобы не поддаться, не прижаться в ответ, не подставить шею и не потребовать нормальных поцелуев, а не касаний губами. Да, я никогда не собирался притворять в жизнь свои желания, но они были, я же человек, – почему–то сейчас правда даётся намного проще, когда чувствуешь, что всё в порядке, что Мини можно говорить откровенно, до конца. – Врать не буду, не знаю мотивов такого поведения: было ли это невинно, или я уже тогда не справлялся с влечением к тебе. Я раньше иногда не мог даже разобраться в своих эмоциях, не то что осознать, что делаю и чего желаю. – Малыш, Гуки, – шепчет Чимин, ловя удивлённый взгляд и срываясь на хихиканье, потому что этот диссонанс между внешними данными и мимикой с оленьими глазами и кроличьей улыбкой всегда забавлял. – Шути, пока можешь, – парирует Чонгук, расплываясь в кровожадной показательной ухмылке. – И что мне будет? – Мини никогда не был из робкого десятка, как бы мягко не выглядел. – Я актив в наших отношениях, не забывай, – гордо отвечает Чон, аж вытягивая подбородок. – М~м, какие познания в терминологии. А если я захочу тебя взять, например, на столе твоей кухни? – теперь уже очередь Пака ухмыляться, чуть приподнимаясь на постели. – Тогда придётся запастись смазкой, – признает поражение Гук, нисколько не смущаясь обратного положения вещей, ведь он уже миллион раз представлял их секс и не всегда в активной роли. – Хороший мальчик, – тянет на английском старший, убирая выбившуюся прядь волос Чонгука. – После этого я готов начать гавкать, – сдаётся макнэ, опуская голову и ощущая в груди умиротворение. – Боюсь, это меня не заведет, – Чимин не может сдержать смешок, представляя себе эту картину. – А догги–стайл? – вбрасывает внезапно Чон, и тут уже хён краснеет, прикрывая на мгновение глаза от смущения. Это он тоже представил, случайно. – Чонгук, – журит Мини одним лишь именем, а сам облизывает пересыхающие чудесным образом губы. – Может на столе на кухне хочешь оказаться ты? У меня отличный стол здесь, – предполагает Гук, в следующую секунду ловя летящую в него подушку. – Всё, я спать, – Пак специально отворачивается от этого вредного паразита, слыша задорный смех на всю комнату. – Ты же всё равно на нем окажешься, – не прекращает Чонгук, переходя моментально на игривый тон, никоим образом не расстраиваясь спине старшего, потому что ниже есть кое–что поинтереснее. – Если ты продолжишь, то вернёшься к ручной работе под то видео, – делает ход конём старший, чувствуя приближение сзади и дыхание в затылок. – Ни за что, – отрезает Чон, по–хозяйки опуская руку на талию и притягивая к себе вплотную так, что лопатки хёна крепко прижимаются к его груди, а нос утыкается в растрепанные волосы, – Мне кажется, я не смогу тебя теперь отпустить. – Чонгуки, это похоже на одержимость. Это нездорово, – честно констатирует Чимин, адекватно оценивая происходящее. – Я знаю, но ничего с собой поделать не могу, – соглашается макнэ, млея от приятной близости. Ему почему–то абсолютно плевать, что он хочет обладать Мини полностью, без остатка. Гук не собирается это лечить, но постарается контролировать ради их отношений. – Мой малыш, – повторяет вновь старший, обнимая руку Чона на своей талии, будто обещая, что всё будет в порядке. Ведь куда Пак денется от него, особенно теперь? На пару минут в комнате наступает тишина, а потом Чонгук решает сообщить ещё одно откровение, потому что чувствует подходящий момент, – Когда я понял, что ты собираешься сбежать, мне стало до ужаса страшно, поэтому я потащил тебя к хёнам, в надежде, что они остановят тебя. Мне казалось, что ещё секунда, и ты испаришься из этого мира. Ты так отчаянно смотрел тогда, что я просто не верил уже, что увижу тебя вообще когда–либо потом. Это выглядело как последняя встреча и возможность удостовериться, что я тебя потерял окончательно, – у Чимина рушится внутри всё от звенящей боли и животного страха, которыми пропитаны эти слова. Он сам не лучше себя чувствовал, но будто забыл о чувствах других. Пак слышит какое–то прерывистое дыхание и разворачивается в чужих руках, до последнего веря, что ему кажется. Но нет: по щекам Гука катятся слезы. – Эй, Гуки, малыш, я здесь. Я не ушёл, слышишь? – тот лишь кивает, но сам не может перестать плакать, сжимая губы в тонкую полоску. – Мой маленький, – Мини оттягивает рукава худи, вытирая ими влагу с лица младшего, потому что его сердце рвётся на части от этой картины. – Не уходи, – словно в бреду шепчет макнэ, сжимая пальцы на ткани Чимина на пояснице. – Я с тобой и никуда не собираюсь, – заверяет хён, обхватывая ладонями заплаканные щеки и смотря чуть ли не в душу Чона. – Пожалуйста, не пугай меня больше так, – а у Мини самого страх поднимается, потому что у младшего откровенная истерика. Его нервы не выдержали. Пак его довёл до этого состояния. – Я рядом, – и это последнее, что он говорит, потому что Чимин начинает действовать, сначала коротко целуя в опухшие губы, а после впиваясь в них крепче, чувствуя откровенную отдачу. Чонгук, будто изголодавшийся зверь, терзает его, едва получив доступ к его рту. И лишь когда язык исследовал всё, что мог, напряжение в теле младшего отпускает. Его хён с ним, здесь и рядом. – Мне кажется, мы сегодня очень устали, поэтому давай ляжем спать? – предлагает Мини, разваливаясь на подушке, когда ему дают наконец–то отстраниться. – Ты есть не хочешь? – интересуется уже более спокойный Гук, вспоминая про рамён на кухне в общежитии и прекрасно зная, что того уже явно там нет, учитывая того же Тэ, который в силу средних навыков готовки, готов съесть всё приготовленное, что оставили хёны или макнэ в холодильнике или на столе. – Опять рамён? – Пак тоже помнит о том, что они не съели его тогда, так как было совершенно не до этого. – Могу доставку заказать, – предлагает младший, собираясь подняться, но его тянут обратно. – Давай просто выключим свет и поспим, а еда утром, – настаивает Чимин, прижимаясь опять к Чону. – Хорошо, – соглашается Чонгук, потому что сам неимоверно хочет уснуть, хотя до этого сильно не ощущал это, пока не подумал об организме, – Только я хочу умыться и зубы почистить. – Пять минуточек, и я тебя отпущу, – заверяет старший, а сам закидывает ногу на Гука, хлопая в ладоши и тем самым выключая свет. – Мне придётся перенастроить освещение, чтобы во время секса у нас не было светового шоу, – отмечает вслух макнэ, сначала не получая никакой реакции, а после смущенный смех отдаётся ему куда–то в грудную клетку. – Чонгук, ну как же так? – в темноте не видно, но Мини закатывает глаза от всей пошлости шуток младшего. – Вот так, – татуированная ладонь сначала поднимается, а после со звоном и чужим стоном, который следует за ударом, опускается на округлую ягодицу хена. В комнате от звука загорается свет, как и щеки Чимина. – Я на минутку, ты можешь пока умыться, – внезапно выпутывается Пак, слезая с постели и не забывая прихватить свой телефон. – Хорошо, – растерянно отвечает младший, видя, как за старшим закрывается дверь. Но Пак не возвращается ни после того, как Чон умылся, ни после того, как нашёл в шкафу сменную одежду для обоих. Паника моментально поднимается, и Чонгук уже не может удержаться и идёт на поиски. Сердце отпускает только тогда, когда с балкона слышится мягкий голос его хёна. – Тэ, я не знаю, как мне справиться с этим потоком событий за день. У меня ощущение, что я сейчас либо взорвусь, либо проснусь, и всё это окажется сном, – доносится приглушенный тембр из–за приоткрытой балконной двери. – Пощипать себя? Ты там пьян что ли? – вновь говорит старший после небольшой паузы. Пока Мини слушает ответ, смотря куда–то вдаль ярких огней Сеула, изящная рука с сигаретой в ней приближается к губам, и Чимин затягивается, после выдыхая дым. Чон бы сейчас ввалился и отобрал отраву, но головой он понимает, что может испортить что–то в их отношениях. В конце концов, он Паку не отец. Да и тот старше его. Плюс выдаст, что подслушивал разговор. – Ты с Юнги? – тема внезапно меняется, но не интерес Гука, – Я видел тебя тогда, выходящего из его комнаты, но не думал, что между вами что–то правда есть. Не пойми неправильно, Юнги не из тех, кто легко меняет людей. Но у вас, видимо, всё спонтанно произошло, – честно озвучивает свои мысли Чимин, стряхивая пепел в какую–то тарелку, где уже лежит пару окурков. И, видимо, это он туда её определил, у Чонгука никогда здесь не было тарелки с окурками. – Тэ, мы с ним не спали. Он был влюблен в меня, наверное, столько же, сколько я бегал за Чонгуки. Мы целовались, но не более. Я не смог, зная о своих чувствах, дать надежду хёну, – всё внутри младшего холодеет, потому что хоть это и был его любимый хён, оказывается, у него всегда был соперник, который оберегал Мини и не вёл себя как последняя скотина. Но выбрали почему–то его? И Юнги сам подталкивал их друг к другу и ни слова не сказал во время фильма. – Он в порядке? В смысле, я надеюсь, что с тобой у него получится, потому что вы оба друг другу подходите и заслуживаете это. Твой весёлый нрав уж точно растормошит этого умиротворенного кота. Я видел, как он тебя держал за руку, когда мы уходили, – тараторит откровенно Чимин, вдавливая третью сигарету в тарелку, – Он тебя трахнул где?! – неожиданно переспрашивает Пак, а у Чона глаза на лоб лезут от этой информацией. – Сразу после фильма в студии? Это... Ого, и как? – Чимин едва не опрокидывает тарелку, нервно перетаскивая её из стороны в сторону, и это прекрасно видно в свете фонарей жилого комплекса, – А какой он в постели? Мне просто всегда было интересно. – Ты правда хочешь знать, какой в постели Чонгук? Ты серьёзно? – сразу же продолжает Мини, потому что вопрос, видимо, перевели к нему, – Мы тогда были под таким адреналином, что я едва вспомню последовательность действий. Но я почувствовал себя так правильно, когда был у него на коленях, и он меня... – голос обрывается, а на балконе раздается заливистый смех. – Ты же сам хотел знать, – парирует Пак, отсмеявшись, – Страстный? Ну, я не сомневался, что он так может. Я правда рад, что он не один, что ты наконец–то завел отношения, что всё хорошо. – Спасибо. Где Чонгуки? Он подсматривает за мной из–за двери, я на балконе, – вбрасывает внезапно Чимин, а после разворачивается и смотрит прямо на макнэ, – Я почувствовал твой взгляд, – обращается он уже к Гуку, практически не слушая то, что говорится дальше в трубке. – Значит, Юнги? – тянет нисколько не ощущающий вину младший, наконец–то открывая дверь балкона полностью и заходя внутрь. – Тэ, удачного вам вечера. Я тебе перезвоню, – быстро прощается Мини, чувствуя, что простым «да» здесь просто не отделаться. – Я тогда был достаточно близок в своих предположениях, – продолжает Чонгук, когда видит, что звонок сброшен. – Это уж точно, – Пак не чувствует себя некомфортно или загнанным в угол, мягко опираясь поясницей на подоконник. – Ты когда–нибудь думал о том, чтобы быть с ним, попробовать? – задаёт животрепещущий вопрос Чон, на самом деле, не особо желая слышать ответ. – Думал, – вполне логично заключает старший, разглядывая такого хрупкого Гука перед собой. – Тогда почему я? – и он правда удивлён, Чон не видит совершенно причин предпочесть его Юнги–хёну. – Я не знаю. Но я уверен, что даже если бы ты никогда не изменил своё отношение, я бы всё равно выбрал тебя, – Чимин говорит это настолько открыто, будто сказал истину в последней инстанции. – Я не прибедняюсь, но я бы не выбрал себя, каким бы я потрясающим для фанатов не казался, – не теряет реальности Чонгук, наконец–то ступая ближе и опираясь руками на подоконник балкона по обе стороны от Мини. – Но я не думаю, что ты расстроен моим решением, – ироничный смешок срывается с пухлых губ, а глаза неотрывно смотрят в чужие, так близко, слишком близко. – Каково любить меня столько лет? Что ты чувствовал всё время? – тёмные обсидианы чернеют ещё больше, хотя, казалось бы, куда дальше. – До того, как мы прекратили общение, точнее, ты прекратил, я был самым счастливым человеком на планете. Ты тянулся ко мне, не скупясь потратить всё своё свободное время. А потом ныло в груди, тупо и противно, когда ловил твои взгляды, получал синяки и ссадины после падения с кровати или из машины. Я чувствовал себя лишним в твоём мире, мешающим элементом, – подбирать слова получается легко, когда переживаешь всё, о чем говоришь. – Ты же понимаешь, что ни одну секунду из нашего знакомства, дружбы и отношений так не было, даже когда я вёл себя как придурок. Когда я сглупил и оттолкнул тебя, то ещё больше осознал, насколько без тебя пуста моя жизнь, будто ты самая важная деталь для моей целостности, – Чимин честно не ожидал слышать этих слов сейчас, неловко опуская руки на чужие плечи и мягко обнимая за шею. – Я не буду врать, но я до сих пор не могу это понять, – сознается старший, а у самого сердце где–то в глотке, сумасшедшее. – Тогда мне придётся это доказывать снова и снова, пока ты не поверишь, – настойчиво утверждает Чон, нисколько не чувствуя гнева на то, что такие элементарные вещи не воспринимаются, – В конце концов, это только моя вина. – Чонгуки... – протест топится в губах Гука, вынуждая не ожидавшего этого Пака шумно вдохнуть, чтобы к херам не задохнуться. Чонгук понимает, что его мальчик приведёт миллион и один довод, чтобы его выгородить, только младший больше не ребенок, чтобы ради своего успокоения верить каким–то оправданиям хуевых поступков. Единственная их причина – глупость Чона, неспособность разобраться в себе и не вымещать своих тараканов на других, самых близких и важных.