Mearbhall shed frecne

      «Она слышит, как тяжело спадает амбарный засов в гробовой тишине, нарушаемой лишь ее тяжелым порывистым дыханием, и жмется ближе к стене, тщетно стараясь стать менее заметной для того, кого вот уже несколько мучительно долгих месяцев боялась больше, чем любого чудовища, скрывающегося в ночи. — Элина, девочка моя, где же ты? Она невольно всхлипывает, зажимает себе рот обеими руками, и видит через слезы, плотной пеленой укутавшими взор, как ее мучитель идет четко туда, где она пряталась, и хрусткая солома трещит под дорогими сапогами со шпорами, звонко бряцающими при каждом шаге. — Сбежала. Проникла в чужой амбар, подумать только, через окно. Огорчила маму. Огорчила меня. Она знает, что стальные нотки в голосе мужчины покажутся лишь невинной шалостью по сравнению с тем, что ожидает беглянку после обнаружения, но не может противиться страху, который сковал по рукам и ногам, и уже не сдерживает всхлипов, когда макушки ее головы вдруг касается рука в кожаной перчатке. — А ты знаешь, что папа делает с мамой, когда дочка плохо себя ведет? — Пожалуйста… Размашистая оплеуха заставляет девочку пасть ничком у отцовских ног, уткнувшись носом в грязные пучки соломы. Он хватает ее за волосы, больно дернув назад, и в его глазах неконтролируемая жестокость смешалась воедино с такой же неконтролируемой и противоестественной похотью. — Я даю тебе, выродку от вшивой служанки, образование, ряжу в дорогие шелка, а ты не можешь быть капельку благодарной? Он снимает перчатку зубами, обнажая длинные, как у музыканта, изящные пальцы, унизанные дорогими перстнями, и ведет эту руку по тонкому стану дочери, упиваясь чужими криками и слезами. — Пой, моя птичка, я хочу услышать как ты поешь! Мне так нравится, как ты поешь, Элина… Она видит, как слуги ее отца запирают амбар, слышит вдалеке чей-то до боли знакомый женский крик, а потом весь ее мир погружается во тьму и она падает в объятия того, кого ненавидела всей душой…»

***

      Исенгрим знал — доверять людям нельзя, это глупая и бесполезная затея, что никогда не увенчивается успехом, но в который раз нарушал данное самому себе обещание, не единственное в своей жизни, и по собственной же воле ввязался в авантюру, которая могла грозить ужасающими последствиями. Целительная трава из Брокилона являлась той панацеей, которую жаждал заполучить себе в использование каждый командир ганзы. Имея даже малые запасы этого растения при себе, можно было бы поднять на ноги десятки раненых повстанцев, пополнить свои ряды, стать фактически непобедимым! Но как можно было довериться словам какой-то человеческой девицы, проявив абсолютно не свойственные прославленному партизану доверие и даже легкомысленность? Только лишь потому, что ее мать когда-то спасла ему жизнь? Лишь потому, что при ней был ребенок Старшего Народа, которого она, по неизвестным причинам, выручила из беды? Оправдывает ли это человеческий род? Нет. Оправдывает ли это доверие? Нет. — Amadan! — Цедит он сквозь зубы, сворачивая в пролет между домами, которые в квартале нелюдей все как один были какие-то малогабаритные, точно для фейри с вересковых пустошей. — Folie asail! [Дурак! Глупый осел!] Будучи по натуре слишком осторожным, мужчина не спешит сразу искать воровку, но идет туда, где может получить информацию и где ему точно не грозит получить стрелу в бок. Когда перед ним возникает вывеска «Сестры Аэссинтес. Ткани и пряжа», он невольно вздыхает с облегчением и, предварительно оглянувшись по сторонам, стучит в дверь с особенным ритмом. И ждет. Его рука покоится на эфесе меча, и он уже слышит голоса патрулирующих квартал стражников, как вдруг ему отворяют, и на пороге возникает миловидная эльфка с густой копной ярко-рыжих непослушных волос. — Mo maere! Te? Que'ss aen? [Мамочка! Ты? Что случилось?] — Me teacht а dicea. [Я пришел поговорить] — Mo elder… — Do elder es ghnath, caelm. [Твой брат в порядке, успокойся] Голоса стражников становятся громче, и эльфка неохотно, но впускает гостя в дом, спешно затворяя за ним дверь и задергивая занавески на окнах. — Que te eras’wett? [Что ты хотел?] — Dice. — Повторяет мужчина, опускаясь на маленький табурет у стены. — Que te ifit fao deireadh ansus as caer? [Поговорить. Что ты знаешь, о последних новостях в городе?] Эльфка недовольно кривит губы и всем своим видом демонстрирует искренне недоброжелательный настрой. — Me neen do an'givare! [Я не твой информатор!] — Yea, neen an'givare. Te mo elder beanna. Elder, qued es aen'kee as frecne shed afealle hinc te. Dice va, que es ziheal. [Да, не информатор. Ты женщина моего брата. Брата, который попал в беду и умер из-за тебя. Говори уже, что слышала] В глазах Исенгрима — обжигающее холодное пламя, которое будто бы проникает под кожу, сковывая каждую мышцу, и в этом пламени нет ни капли сочувствия или жалости. — Coma`oin, yea? Aris. [Ответная услуга, да? Снова.] — Эльфка отворачивается, не в силах вынести этого пронизывающего взгляда, будто бы даже волчьего, по-настоящему дикого и беспощадного. — Te deffer sorg shed mor… [Ты приносишь несчастье и смерть…] — Wae. — Мужчина улыбается одними губами, сухо и как-то резко, в нетерпении постукивая кончиками пальцев по колену. — Me voerle. [Увы. Я жду] — Que te wett a ifit? [Что ты хочешь знать?] — Aen beanna. Dh`oine. Si es caemm as ner`s, Gineal. Me fandiss i. [Женщина. Человек. Она приходила к лекарю по имени Гинеаль. Я ищу ее]

***

      Подвал старого борделя — не место для хорошей девочки. Там сыро, грязно, повсюду шныряют крысы, а сверху доносятся скрип кровати и громкие, почти наигранные стоны проститутки, которая за деньги вынуждена терпеть самое скотское обращение, которое только можно представить. Кому-то было необходимо просто снять напряжение в теле, и тогда девочки могли выйти из комнаты даже удовлетворенными, с сытой улыбкой на лице. А кому-то хотелось извращенных удовольствий, того, что жена не позволяет делать с собой в спальне, и тогда еще долгое время в стенах борделя эхом развадался чей-то надрывный плач и болезненный стон. Гинеаль частенько лечил девочек, в прямом смысле штопал их, возвращая им прежнюю форму, когда они, широко расставив ноги, едва приходили к нему считай что на четвереньках, а порой и того не могли, отлеживались в борделе, куда уже являлся сам лекарь. Элине тогда было ужасно стыдно, когда в очередную их встречу, эльф увидел ее в этом месте, уминавшую холодную похлебку за оба уха, ведь в его глазах весьма явственно мелькнуло осознание того, чем еще, кроме воровства, подрабатывает человеческая женщина, однако в том он ошибся, как и во многом другом в свой жизни. А вот Элина обычно находила приют именно в подобных заведениях, где за ночлег брали умеренно, и не приходилось ожидать, что чьи-то грязные пальцы полезут под рубашку, ведь постояльцев в подвал не пускали, а спала девушка именно там, подальше от окон и посторонних глаз, среди пыли и пищащих в углу крыс. Вряд ли такая жизнь когда-то может подойти к концу, думала она, в очередной раз скрываясь то от стражи, то от стужи в стенах притона, и не ошиблась в догадках. Нередко она и для девочек выполняла поручения, обкрадывая спустя какое-то время тех клиентов, что особенно гадко поступили с куртизанками, а потому во многих борделях ее обманчиво-наивное лицо знали многие. И это место исключением не было. — Сильно кровит-то? Над Элиной склонилась женщина в годах, с собранными в высокий пучок волосами, и производила эта леди впечатление сильное, казавшись достопочтенной матроной, однако при ближнем рассмотрении следы на ее лице, оставленные тяготами подобной профессии, сразу бросались в глаза. — Нормально, жить можно. — Да как же можно-то, когда тебе ножа дали? Дай эльфа кликнем, он сейчас мигом все подлатает. — У него без меня дел хватает, — Элина шипит через стиснутые зубы, когда одна из проституток принялась промывать ей рану, но молча сносит все заботы, будучи благодарной даже за это, — да и стража может догадаться. Спасибо, что пустила, Мардж. Мадам борделя на это лишь машет рукой, устало присаживаясь на одну из бочек в стороне. — Чушь не мели, тетка я тебе в конце-то концов или нет? Но учти, с рассветом ты по крышам и вон из города, поняла? Элина кивает. У нее за поясом лежит трава из заповедного леса, которой вполне хватило бы, чтобы излечить и ее саму, и весь бордель разом, но открывать столь ценный секрет девушка просто не может, а потому терпеливо сносит все те лечебные процедуры, которым подвергали ее слабо понимающие в лечении проститутки. — Ну что, зашиваем? — Спрашивает одна из них, указывая на воровку. — Ты что, спятила совсем? — Мадам вскакивает с места, эмоционально всплеснув руками. — Чтоб кровь в бочину хлынула? Сама кончит, рана не шибко глубокая. Перевяжите и ступайте наверх, клиенты ждут. Дуры малолетние... Элина закусывает губу, глядя на понурые лица некоторых девочек, особенно тех, что еще только пришли в это место и явно были не готовы к подобному раскладу в их жизни. Когда они уходят, в подвале остаются только Мардж и она, и по глазам старой куртизанки девушка понимает, что ее явно ждет какой-то разговор. — Я знала, что ты еще вернешься, Элли. У тебя черта от мамашки, по сто раз топтаться на одном месте. — Женщина усмехается, достает из кармана юбки трубку и вскоре помещение наполняет едкий запах дешевого табака. — Говорила я ей тогда валить от него, а она — как же! — прощала этого богатенького ублюдка. Не хотела в бордель идти, чтоб ты такой же не стала. Элина тяжело сглатывает, чувствуя как слезы подкатывают к горлу. Мардж протягивает ей трубку и та затягивается до того момента, пока легкие не начинает жечь. — Вот, должна бы ты быть богатенькой цацой. А вышла воровка… — Ну, могло бы быть и хуже. — Да. Если бы твой отец все-таки умудрился приставить тебе, но хвала Богине, этот старый импотент твою мать-то с трудом обрюхатил. Да не о том тебе думать надобно, а о этом паскуднике Гильоме, что в город вернулся. Не забыл тебя, вишь как удачно подловил. — Сама виновата. — Элина снова просит трубку и затягивается, выпустив обжигающий дым через нос. — Надо было смотреть, куда бегу. — Кстати, а куда это ты торопилась-то? — На лице Мардж проступает лисья ухмылка, порожденная искренним любопытством. — Зачем тебе к нелюдям в квартал? Воровка едва ли успевает открыть рот, чтобы выдать достойное вранье за правду, как вдруг в подвал забегает одна и тех проституток, что принадлежала к Старшей Расе, и, к нескрываемому удивлению Элины, являлась чистокровной гномкой без всяких сомнений. — Так, я сказала же, чтоб никто не мешал нам! — Правда? — Упирается гномка руками в бока. — Вы это, мадам, эльфяре скажите, что с крыши через окно чердака чуть мне на сиськи не прыгнул! Элина тотчас напрягается, побледнев страшнее прежнего. — Эльф? Как он выглядит? — Спрашивает она, слегка подаваясь вперед, превознемогая боль, но ответа дождаться не успевает. По лестнице вниз царственным шагом спускается сам Исенгрим Фаоильтиарна.