Mearbhall shed frecne

«— Пойдете на праздник сегодня? Говорят, там наши бродячие артисты будут выступать целой труппой. Исенгрим, ласково потрепав одного из коней в стойле по густой гриве, в ответ лишь презрительно кривится, всем своим видом давая понять, как относится к подобным предложениям. Его кузен настроен более оптимистично, ведь там будут сестры Аэссинтес, оседлые эльфийки с горячим нравом, одна из которых, строптивая упрямица с непокорным характером, когда-нибудь точно станет его женой. Он бросает просящий взор на брата, ведь одному идти неповадно, а сильный да высокий родич внушал страх даже многим бандитам в корчме, но тот остается непреклонен, не желая лишний раз светиться на людях. — Можно. А кто там еще будет из наших? — Почти все. Торжество сплочает, как ни крути. Исенгрим громко фыркает, облокотившись плечом о балку стойла, и насмешливо кривит полные, чувственные губы. Он не любил эльфов, которые забывали свои корни, традиции, родной язык, а семья Аэссинтес была ярким примером того, что ассимиляция творила с Народом Гор. Старшая сестра хотя бы на Старшей Речи говорила, пускай и с ошибками, а стоящий перед Исенгримом юнец не мог связать даже двух слов на наречии, любил надраться в местной таверне, вовсю увивался за человеческими женщинами, за что уже неоднократно попадал в ситуации близкие к критическим, и едва ли не подсел на белый порошок, которым торговали на улицах в обход, а может и при помощи, местных властей. — Пойдем, а? Там будет весело. Исенгрим страдальчески закатывает глаза, не в силах вынести щенячьего взгляда родича. — У меня работа, я до вечера на смене. — Да брось. Просто тебе нравится эта официантка с длинными ножками, вот тебе и идти никуда не надо, все рядом. — Эта Dh`oine? Ты последние мозги у Аэссинтес оставил? — Тогда пошли. Исенгрим колеблется какое-то время, но потом все же сдает позиции. Ведь торжество сплочает, не так ли?»

***

      Элина закусывает внутреннюю сторону щек, неотрывно наблюдая за тем, как эльф медленно спускается по лестнице, зорко всматриваясь в ее хрупкую, лежащую на груде тряпья фигуру. Он чувствует кровь, едкий запах табака, а еще дешевый парфюм, сладкий, с цветочной отдушкой и затхлость, что царила в помещении. Женщина с пучком, что держала в руках трубку, точно была напугана до чертиков, отступив в самый угол подвала, явно догадываясь, что за личность проникла в ее бордель, а вот у Элины взгляд был спокойный, прямой, а когда по ее просьбе все удаляются наверх, оставив девушку один на один с незванным гостем, то вовсе расслабляется, откинувшись на старое белье всем телом. — Не думала, что скажу это, но я вам рада. — Вот как? — Исенгрим встает над воровкой, слегка поддев край ее повязки на боку кончиком пальцев. Кровь уже почти не текла, но с такой раной все равно далеко не уйдешь, а потому все вопросы придется решать на месте. — А вы думали, я сбежала? Я, может быть, и дура, но не настолько. — Элина протягивает ему сверток с заветной травой из Брокилона, слегка промокший от ее крови, но целый, каким и отдал его Гинеаль. Она так и не успела взять немного себе для излечения. — Вот, держите. Я выполнила обещанное. Только вот к коротышке вернуться уже вряд ли смогу… — Надумала умирать, beanna? — Ну, даже если я не истеку кровью, то выбраться из борделя вряд ли получится, если сюда вообще не догадаются прийти в ближайшее время. Я, знаете ли, не просто так тут отсиживаюсь. — Я видел стражников, патрулирующих кварталы. — Мужчина прищуривается, цепким взором всматриваясь в лицо девушки. — По твою душонку, надо полагать? Элина усмехается, сверкнув зубами, и Исенгрим в очередной раз поражается тому, как уже ужасно выглядят человеческие челюсти с этими их клыками и резцами. — Если не хотите застрять здесь со мной, то ночью вам лучше уйти. Скоро стемнеет. — Девушка облизывает пересохшие губы, тяжело сглотнув, и обводит подвал в поисках хотя бы какой-то жидкости. — Черт возьми… Она уже собирается просить о стакане воды, что обычно являлось привычкой смертников перед казнью, но тут ее бока касаются пальцы в кожаной перчатке, и на рану ложится несколько побегов конинхаэли. Элина вздрагивает. — Мальчишка, который остался в лагере, успел привыкнуть к своей благодетельнице куда больше, чем ей, вероятно, того хотелось бы, а мне не нужны дети в отряде — они мешают и ослабевают позиции. Его привязанность спасает тебе жизнь уже во второй раз, хотя, сдается мне, он еще не раз пожалеет о своей симпатии к тебе. — Я не собиралась его бросать! — Резко цедит девушка, прижав конинхаэль крепче к ране. — Просто не уверена, что выйду отсюда живой. — Ну, благодаря тебе и я здесь застрял, ведь патруль рыщет как раз в этом районе, а значит мне придется посодействовать твоему удивительному исчезновению из борделя, хотя то есть вынужденность, не желание. Элина вначале молчит, долго рассматривая сидящего перед ней на корточках эльфа, а потом все же говорит ему то, что лежит на ее душе, будучи даже не уверенной, что этому преступнику и головорезу вообще интересны ее мысли и чувства. — У вас все еще осталось благородство в сердце, поэтому вы мне помогаете, а не из-за вынужденности. Ваша лучница уже пустила бы мне стрелу в глаз, а мальчишке бы сказала, что я его кинула. Не знаю, правда, какими еще мотивами вы руководствуетесь, но бездушные ублюдки не думают о чувствах сироты, привыкшего к воровке, да еще и не его расы, и не делятся священной травой. Может я и глупости говорю, а на деле вам правда просто удобно оставить меня в живых, чтобы я увела ребенка из лагеря, но в любом случае — спасибо. Исенгрим ничего не отвечает, только как-то странно усмехается, прищурив глаза. Красивый все-таки, думает про себя Элина, и поразительно похож на дикого волка из чащи леса, даже своими гримасами и оскалом, который, видимо, являлся улыбкой. Интересно, каким он был до партизанской деятельности? Кем он был? На садиста не похож, да и на фанатика тоже. Холодный, рассудительный, спокойный. Сидит рядом с ней, протирая вспотевшую шею батистовым платочком, и кажется, будто вся ситуация находится под его контролем. — А почему вы пошли за мной в город? Вы же могли не найти меня. — Нашел бы. И отомстил за предательство, где бы ты не находилась, уж в том мне должна быть вера. — Но все-таки вы пришли в бордель. — Ты задаешь слишком много вопросов для той, кого пырнули ножом на торговых рядах при свете дня и обещали заживо снять кожу. Хотя я бы лично отрезал язык, он доставляет тебе одни неприятности. Мардж спускается в подвал растрепанная и взволнованная, будто за ней гнались черти. Она тяжело облокачивается о перила и грузно падает на ступени, не сводя недовольного взгляда с обоих незваных гостей своего заведения. — Значит так, купцы, которые в город пожаловали, прутся к нам поразвлечься. А стража собирается проверять каждый дом в поисках, моя милочка, тебя. Из-за наплыва гостей, возможно, нас и пронесет, власти не захотят собачиться с торгашами, но как только те начнут сваливать из борделя, вы отправитесь следом. Мне неприятности не нужны. Элина коротко кивает, бросив быстрый взгляд на эльфа, что уж было достал стилет из голенища сапога и держал его наготове. Мардж не замечает этого, один только вид мужчины со шрамом на лице уже вызывал в мадам борделя ощущение нервозности, если не паники, но все же долг покойной сестре, как умеет и как может, она воздать должна. — Я велю принести вам пожрать. Ты как, девица, держишься? Девушка знала, что конинхаэль начинает активно помогать лишь при содействии магии при лечении, а потому используется лишь знающими лекарями, в основном — не человеческой расы, однако для затягивания не самых критичных ранений она вполне подходила, хотя Элина и не была совсем уверена, что ее случай подходит под описание «не совсем критический». — Я в норме. — Отлично. Сидите тихо, авось и пронесет. Сидели воистину тихо. Исенгрим, напряженный и сосредоточенный, вслушивался в каждый шорох, что улавливал его острый слух, крутя между пальцами острый стилет. Если не удастся уйти незамеченным, придется пожертвовать девчонкой, оставить ее здесь, как ненужный балласт, несмотря на то, что вопреки его ожиданиям она выполнила свою задачу честно, хотя и криво. Она лежала на куче тряпья бледная, но уже вполне дееспособная, рассматривала его исподлобья, наивно полагая, будто тот не замечает этого, и в полумраке безумно напоминала свою мать, простую женщину без тени хитрости и притворства, что когда-то спасла врагу всего человечества жизнь, хотя ответной услуги так и не получила. Он ушел из хибары в лесу, не сказав ни слова, оставив на столе хижины лишь старое фамильное кольцо в знак уплаты долга, даже не подозревая, что его дар никак не пригодится беглянке, чья жизнь закончится трагично ровно спустя тринадцать лет у старого амбара, где от посягательств отца будет скрываться ее единственное дитя. Элина вдруг начинает мурлыкать себе под нос все тот же мотив колыбельной, которую она пела мальчишке в лесу, прикрыв глаза и полностью погрузившись в воспоминания, в которых она находила спасение и успокоение. — Эту мелодию тебе пела мать, не так ли? Девушка кивает, слегка улыбнувшись. — Когда мне было страшно или я не могла уснуть, она сажала меня на коленки и всегда пела колыбельную. Иногда она рассказывала истории, но редко. У нас было мало времени, чтобы проводить его вместе. Сверху доносится чей-то громкий визг, а потом грохот. Где-то сбоку начинает ритмично ударять о стену старая кровать, и Элина морщится. Сколько бы она не ночевала в подвалах подобных заведений, а привыкнуть к подобному не могла. — Мне это напоминает одну историю, ваша легенда кстати. У нас стоял перевод ваших преданий и рассказов, и там был Верховный бард, который прятался в дупле дерева от Старого Ворона, колдуна, что искал его взыскуя расплаты. Знаете такую? Исенгрим кривит губы, смерив девушку насмешливым взглядом. — Какой же чистокровный seidhe не знает Aen N'og Mab Teadh'morc? А ты помнишь, чем закончилась та легенда? — Да. Барда находят и из его черепа делают церемониальную чашу, которую дарят его жене в день солнцестояния. — И кто же из нас бард, а кто Ворон? — Бард это я, по глупости и тщеславию решившая, что сумею избежать наказания. Но вы не Ворон, а та дриада, которая укрывала барда ветками ивы, в которой он прятался. — И которая предала его, потому что колдун обещал сохранить ее лес и не тронуть священной рощи. — Мужчина ухмыляется шире, не сдержав короткого смешка. — Боишься, я брошу тебя здесь ради спасения жизни? Ответить девушка не успевает. В подвал залетает та самая краснолюдка, с которой Исенгрим успел познакомиться, вломившись в бордель, и на ее лице отпечатан весь спектр эмоций от простого страха до лютой паники. Она кидает эльфу на коленки какую-то кучу одежды, то и дело оглядываясь на ступени, ведущие наверх, и велит спешно переодеваться. В заведение рвались солдаты.