Mearbhall shed frecne

      Она проводит с отрядом Исенгрима около месяца, с каждым днем все больше разрываясь между надеждой бежать и странным, совершенно необъяснимым с логической точки зрения желанием остаться. Когда они, под покровом ночи не освещенной даже луной, меняли место стоянки, по коже девушки пробежал жуткий озноб страха, приведения прошлого шныряли в сознании калейдоскопом ужаса, где главные роли занимали Гильом и родной отец, с его страстной любовью к кожаным перчаткам и упругим хлыстам. Неосознанно Элина держалась того, кто стал ее пленителем и, в то же время, был единственной защитой в отряде, хотя прекрасно осознавала: с какой силой ее тянуло к этому мужчине, с такой же от него отталкивало. Она успела лицезреть еще несколько убийств купцов на тракте, после которых было принято решение покинуть место, куда могли не сегодня, так завтра явиться солдаты, и эти казни, абсолютно хладнокровные и абсолютно бессмысленные, с точки зрения пленницы, заставляли ее саму дрожать, подобно осиновому листу в ветреную ночь. Девушка боялась не столько своей участи, сколько вида очередного линчевания, а груз ответственности за чужого ребенка, который жался к ней, как к родной матери, лишь усугубляло то состояние, близкое к истеричному, которое жило в ней вот уже какое-то время. Она часто обращала свой взор на командира скоя`таэлей, с одной стороны, восторгаясь его уверенностью, силой и хитростью, на которых базировался успех каждой операции отряда, а с другой, хотела спасаться от него бегством, как от чумы. Молодой парень, которого лечили волшебной травой из Брокилона, ехал на украденной лошади и был чрезвычайно дружелюбен с Элиной, будто и не помнил того зла, что причинили ему люди, и, вероятнее всего, если бы не он, девушка уже сошла бы с ума. Гвидион рассказывал ей о каких-то совершенных глупостях, стараясь не только приободрить пленницу, но и сам отвлечься от того, что не по своей воле был вынужден лицезреть, а в особенности когда за дело брались такие, как ненавидящая Элину воительница, успевшая обзавестись шрамом у самого рта от чьего-то меткого удара мечом. На другой стоянке отряд разделился. Часть ушла с другим командиром, спокойным и рассудительным, почти как Исенгрим, а другие же продолжили путь с Железным Волком, по пути словив удачу и ограбив целый караван купцов. Стрелы, летящие из кустов и кроны деревьев, прошивали чужие глотки насквозь, вонзались в глазницы, пах и даже уши. — Тебе не понять, — много раз повторял Исенгрим, — хотя сама ты и выживаешь за счет воровства. Мы не можем оставлять купцов живыми. Не в нашем положении такая милосердная роскошь. И Элина, кажется, понимала. Легче от такого понимания не становилось, напротив, росло желание скрыться, рвануть подальше от этой ужасной войны, где продажные торговцы оружием и снедью сначала привозили свой не самый лучший товар скоя`таэлям, а потом их же сдавали властям за золотые. Девушка не могла назвать себя верной боевой подругой. Такая жизнь убивала без ножа, как яд медленного действия. — О чем ты думаешь? — Спрашивает однажды Фаоильтиарна, нависнув над любовницей в одну из мирных ночей. Они лежали на довольно узкой подстилке, хотя и довольно мягкой, но чтобы оба тела могли уместиться на ней, приходилось жаться друг к другу как можно ближе. — Не знаю. — Элина неуверенно ведет плечом, слегка закусив губу. — В последнее время я стараюсь вообще не думать. Скажешь, весьма типично для человека? Эльф иронично кривит губы. — Для обычного — да, но, насколько я успел тебя изучить, кое-какие зачатки разума все же успели закрасться в твою голову. Так, в чем причина? — Ты знаешь в чем. Повисает тишина. Мирно спящий неподалеку эльфийский ребенок крепко сжимает во сне какую-то игрушку, которую девушка из лоскутков ненужной материи сумела сшить для него, набив травами. Матушка похвалила бы за такое рукоделие, а уж как восхитился бы отец… — Ему тоже здесь не место. — И куда же ты пойдешь? — Хватает Элину за подбородок мужчина, заставив взглянуть себе в глаза. — Да еще и с таким, — тут он заминается, мягко кашлянув, — довеском. «Довеском, который ты учишь стрелять из лука и метать ножи» — хотела сказать девушка, но вовремя прикусила язык. Исенгрим и сам прекрасно понимал, что ни его увлечению, ни этому ребенку не место в отряде и в случае какой-либо неприятности они могут лишь помешать, однако пока что не хотел выпускать из клетки ту птичку, которая стала для него некой отдушиной, каждая ночь с которой лечила раны как телесные, так и душевные, омолаживая и успокаивая. — Раньше я как-то справлялась. Глаза Фаоильтиарны становятся темнее ночного неба и он резко поднимается, позволяя лунному свету очертить каждый изгиб его крепкого, поджарого тела. — Не стоит испытывать мое расположение, beanna. Оно может измениться, как и ветер, что шумит в этих кронах. Наслаждайся тем, что имеешь, по крайней мере, пока. Он быстро одевается и уходит, оставив Элину одну лежать на подстилке со взглядом, направленным в никуда.

***

      Через два дня от Гвидиона удается узнать, что скоро готовится какая-то важная не то операция, не то встреча, и Исенгрим будет присутствовать на ней лично, взяв с собой лучших лучников. Мысль о побеге не заставляет себя долго ждать. Эльфийский ребенок, ушедший в себя настолько, что уже не реагировал ни на сказки, ни на игры, первым заговорил о побеге, с наивностью, присущей исключительно детям, спросив, когда они наконец отправятся путешествовать, и тогда Элина окончательно собирается с мыслью, что если не сейчас, то никогда. Нежные касания Исенгрима ночами и его жаркий шепот на родном языке уступили место опасениям, совершенно не беспочвенным. Неизвестно, с какими мыслями вернулся бы командир отряда, который после того разговора со своей пленницей стал более холодным к ней и куда более равнодушным, а вот мальчика, отказывающегося практиковаться в метаниях ножей да стрельбе, напротив отчего-то приблизил к себе, будто пытаясь помыкать девушкой через него. Он гладил его по голове, глядя при этом на Элину, даже не подозревая, как боялся его ребенок, на чьих глазах мужчина не единожды брал в руки меч, а вот названную матерь юного воспитанника словно специально игнорировал, лишь изредка провожая взглядом, когда та шла к реке искупаться или взять себе еды из рук матери Гвидиона, а потом и вовсе приставил к ней наблюдателя, дабы тот пас пленницу, как пастух стадо. Эльф что-то чувствовал, и Элина решила с этим что-то делать. В один из вечеров, когда отряд что-то определенно праздновал, девушка пошла к реке не обычным путем через редко растущие кусты боярышника, а по тропе между кленами, где любил сидеть на одном из камней сам командир скоя`таэлей, полируя оружие или предаваясь каким-то размышлениям, известным лишь ему одному. Она чувствует его взгляд в спину, но не оборачивается, весьма демонстративно игнорируя намеренно хрустнувшую позади ветку. Подойдя к реке, Элина начинает раздеваться, медленно стягивая с себя одежду, изящно и гибко, как и предстало леди, коей хотя бы наполовину, но она являлась. Она знала, что заходящее солнце как нельзя лучше подчеркивало слабый загар ее кожи, а когда обольстительница вошла в воду, то яркими бликами играло на ее мокром, молодом теле, стройными изгибами напоминавшее молодую осину. Девушка слышит лишь слабый плеск воды позади, который опять же игнорирует, окунувшись с головой, и выныривает как раз лицом к лицу с тем мужчиной, которого и мечтала заманить в свои объятия грядущей ночью. — Решила искупаться, mo blath? — А ты наконец решил отпустить моего надсмотрщика и соизволить заговорить со мной? Элина слегка улыбается, прикрыв глаза, и отплывает чуть подальше, заманивая мужчину следовать за собой. — Хочешь поиграть? — Исенгрим облизывает губы, вмиг сократив расстояние между ними, и кладет ладони на женские бедра. Река была довольно мелкой, рослому эльфу практически по пояс, в то время как девушка утыкалась носом в его грудь, упираясь в нее руками, но не отталкивая. — Или желаешь усыпить мою бдительность? — Усыпить во имя чего? Ты и без того дал понять, что устал от меня, так какой мне толк… Длинные пальцы зарываются в ее мокрые волосы, а чужое лицо оказывается совсем близко рядом с ее собственным. Железный Волк касается ее губ почти невесомо, четко наблюдая за чужой реакцией, полагаясь на чувства, которые никогда его не подводили, и с усмешкой замечает легкую дрожь, которая пробежала по телу девушки. — Ты сама сказала, что хочешь уйти. — Но ты меня не отпускал. — И не отпущу. — Исенгрим ведет пальцами по шее Элины, вдоль ее груди, легонько задевая соски, и по впалому животу, пока не доходит до самого лона, лаская чувствительный бугорок снаружи. — Я хочу, чтобы ты была со мной, mo elaine. Девушка подставляет под его поцелуи свою шею, позволяет мужчине увлечь себя на берег и припасть языком к ее затвердевшим от возбуждения соскам, и никак не может сдержать стона наслаждения, прогнувшись в спине, когда тот ведет дорожку из поцелуев все ниже, пока не касается губами ее между ног. — Останься со мной, — шепчет он, лизнув языком ее снаружи, — будь моей. Она не знает ничего о его прошлом, не ведает даже большей части его мыслей и желаний. Ей не ведомо, что им движет, — пары ли алкоголя или же истинное желание, — да и какого рода то было желание, возможно лишь плотское, столь близкое к тому, что называют любовью люди, но Элина вдруг вновь видит его лицо перед своим, его пронизывающие, нечеловечески красивые глаза, в которых таится… надежда? Девушка целует его первая, тотчас перевернув на спину, и сама принимается скользить губами по его телу, стараясь избегать зрительного контакта с эльфом, который был бы неизбежен, ведь Исенгрим так любил смотреть любовнице в глаза, когда они занимались любовью. Тогда он увидит ложь, страх, смятение, сомнение, да и она сама передумает, решит дать этой странной истории шанс, подумав, что накручивает себя и зря позволяет дурным мыслям взять верх, в то время как разум четко твердил — надо бежать. — Что ты делаешь, beanna? — Усмехается Фаоильтиарна, тотчас со свистом втянув в себя воздух, когда ее узкая ладонь касается его естества, слегка сжавшись. Элина не отвечает. Она отплатит ему наслаждением за наслаждение, ни разу так и не взглянув в глаза. Она не имеет права передумать. Не должна дать шанс этой любви.