Мы утонем во тьме

      С самого утра пятницы Гермиона набрала себе кучу дел. Она не могла нарадоваться, что эта неделя вот-вот подойдет к концу и наступят законные выходные. Еще два дня, когда она сможет посвятить себя друзьям, решению проблем и борьбе с мыслями о светловолосом слизеринце. Неделя длилась целую вечность, она просыпалась заведомо уставшей, ночами билась в конвульсиях от болей, страхов и дурных мыслей. Начиная с понедельника и по сей момент. Все эти часы и дни тянулись медленно, как слушание Визенгатомота. Ты просто смотришь на часы, а стрелки не сдвигаются с места — тянутся как слизь — от чего хочется просто рвать на себе волосы.       Поэтому всю пятницу Гермиона решила заниматься делами: утром она помогала Рону и Гарри с заданием по астрономии, параллельно заканчивая свое, потом были уроки, на которых она решила записывать каждое слово профессора, чтобы не позволять себе отвлекаться. Самое тяжелое было впереди, потому что по плану была защита от темных искусств со Слизерином. Но Грейнджер морально готовилась к этому…       В обеденный перерыв гриффиндорка направилась к Слизнорту, потому что обещала ему помочь с расстановкой новых зелий и ингредиентов. Вообще такой способ проведения времени очень ей помогал. Она могла убивать часы за раскладыванием книг по полочкам, в алфавитном порядке, по цвету или количеству страниц.       Пока Гермиона шла по коридору в глаза бросались шушукающиеся картины. По правде говоря, никто не шептался, но Грейнджер отчетливо чувствовала словно ее обсуждали. Она шла, панически оглядываясь по сторонам, будто кто-то вот-вот выпрыгнет из-за угла и пульнет в нее непростительно. Она почти ждала этого. Иногда даже жалела, что пережила войну и теперь просто ходит по школе. Живет.       Смешок.       Радоваться жизни — звучит как неосуществимая мечта, к которой Грейнджер стремится, но никак не может дотянуться. За мысли о смерти Гермиона незаметно себя щипала. Наказывала за плохие мысли.       «Так нельзя, нельзя думать так!»       «Ты выжила. Многие — нет. Как ты смеешь вообще думать о таком?»       Разговоры с самой собой становились смыслом жизни, в котором Гермиона находила спасение. Она сама себе лучший друг, с которым говорила и советовалась. И кажется, что лучше ее самой ее никто и не знал, но иной раз ловила себя на мысли, что в зеркале видит незнакомку. С этими мыслями она добралась до кабинета зельеварения и без стука вошла внутрь.       — Мисс Грейндждер, я так рад, что вы пришли пораньше! — раздался голос Слизнорта, будто возникший из воздуха.       Гермиона вздрогнула и испуганно посмотрела на профессора. Сделала глубокий вдох. Подобные внезапные восклицания все еще выбивали её из равновесия. Она продолжала видеть угрозу во всём, будто вчера еще бегала по Хогвартсу, отстреливаясь и пытаясь выжить. Теперь она училась жить. Не существовать — жить.       — Да, я быстро пообедала, — солгала она и тут же отвела взгляд. Она совсем не ела; прошла мимо Большого зала, посидела некоторое время в туалете, а потом пришла сюда. Все лучше, чем уничтожать ужин, заведомо зная, что ни единый кусочек не попадет внутрь.       «Люди голодают, а ты расточительно относишься к продуктам. Ты отвратительна»       — Пре-кра-сно, — довольно протянул Слизнорт и подошел к столу, ломящемуся от склянок. — Мисс Грейнджер, я срочно должен отойти на встречу, я могу надеяться на вас?       Внутри Гермиона почти ликовала: не придется слушать его бесконечные истории. И тут же щипает себя — карает за злорадство. Она не любила истории Слизнорта, потому что он приукрашивал слишком многое, а она и так тонула во лжи. Каждый день. Выбиралась на берег — и на следующий снова заплывала глубже. Понимала, что однажды не выплывет, но продолжала.       — Да, думаю, да. Правда, боюсь, что не успею расправиться со всем. У меня «Защита от темных искусств» через сорок минут, — Гораций почесал подбородок, думая о чем-то своем и быстро покачал головой соглашаясь.       — И этого достаточно. Благодарю вас, мисс Грейнджер. Ах да! — он уже взял портфель из дорогой змеиной кожи. — На том столе — зелья студентов дополнительной группы. Очень жаль, что вы отказались от курса — вашей светлой головы нам не хватает. Работы будут забирать, так что не пугайтесь.       И исчез так же стремительно, как появился.       Слизнорт мастерски умел отклоняться от своих прямых обязанностей, но Гермиона сейчас не хотела думать об этом, она просто принялась за работу, снова напевая ту магловскую песню Селин Дион, которая засела у нее в голове и как навязчивая мысль все время появлялась в самые разные моменты. Она раскидывала по полочкам все зелья и когда дошла до половины решила окинуть взглядом стол с зельями студентов.       Почему она отказалась от дополнительных курсов по зельям? Это ведь так прекрасно и было бы точно полезно, учитывая, что она хочет занять все свое время чем угодно. Но когда в списке имен она заприметила Пэнси Паркинсон желание словно в унитаз смыли. Лишний час с этой особой не дал бы ей ничего хорошего. Да и на тот момент она не хотела загромождать себя заданиями, потому что знала, что роль главной старосты не так уж и проста. Сейчас она снова задумалась, не войти ли ей в состав?.. Может неприязнь к Пэнси смогла бы спасти ее от нежеланных мыслей о Малфое. Но при одной мысли о Паркинсон перед глазами вспыхивала сцена поцелуя. Драко и Пэнси — незваные гости в её голове. Ладно Драко. Но не Пэнси. С Малфоем она уже почти смирилась. Он поселился в ее мыслях без приглашения. Как скотина на чужом поле — щиплет траву, которая и есть ее мозг, и медленно вытаптывает все живое.       Но вернемся к зельям. Глаза пробежались по всем именам. Она по-свойски взяла эссе Паркинсон и пробежалась по нему глазами. В правом углу у Пэнси красовалось яркое «Превосходно». От этого Гермиона нахмурилась, но все же покачала головой, словно поздравляя слизеринку с успешной сдачей зелья. Никого нельзя недооценивать и относиться предвзято. Это совершенно неправильно. НЕПРАВИЛЬНО.       «Что за зелье они варили…»       «Аналог оборотного зелья, длительностью пятнадцать минут. На практике сваренное мной зелье смогло продержать человека в моем облике все двадцать две минуты»       У Пэнси Паркинсон аккуратный почерк. Не такой идеально прямой, как у Малфоя, но этого уже более чем достаточно. Все слизеринцы такие аристократично-идеальные. До блевоты.       «Я не знала о существовании этого зелья… По всей видимости, Слизнорт наверстал упущенное и теперь точно заслуживает звание ЗЕЛЬЕВАРА»       Очередной щипок за ядовитые мысли. У львов нет яда, но почему же Грейнджер плюется им сегодня весь чертов день?       По правде говоря, это было секундное затмение мысли. Гермиона просто читала эссе Пэнси и снова возвращалась мыслями к тому поцелую, которому стала свидетелем. Почему Драко ее целовал? Чем она ему понравилась? Красивая? Да, в ней определенно что-то было. Но настолько ли она идеальна, чтобы иметь право целовать его?..       «Что значит «иметь право»?! Гермиона, ты такая глупая сегодня»       «Или всегда»       Она взяла небольшой бутылек, чтобы просто изучить консистенцию и цвет зелья. Банальный интерес.Хотела посмотреть, как жидкость переливается на свету, чем пахнет. Лесные ягоды и что-то чрезмерно терпкое — гибрид лимона и лайма. В голову пришла абсурдная мысль, что так пахнет Пэнси Паркинсон. Хотя Гермиона понятия не имела, какой аромат источала эта токсичная слизеринка.       «Положи. Давай же. Положи на место»       Секунда.              Рука опустилась.              Еще одна.              Ладонь зависла в нескольких сантиметрах от стола.       Третья.              Рука быстро подтянула бутылек к губам. Гермиона Грейнджер сделала крошечный глоток. Совсем маленький. Даже не была уверена, что от пары капель что-то подействует. Она быстро закупорила флакон и отошла вглубь кабинета.       В один миг все помутнело и мысль о том, что это яд, а не зелье во всю загуляла по ее сознанию. Первым изменились волосы. Гермиона нашла взглядом небольшое зеркальце и взмахом палочки увеличила его. Темное каре смотрелось максимально несуразно и никак не сочеталось с лицом гриффиндорки. Шоколадные глаза как-то странно поменяли оттенок. Угольный зрачок то расширялся, то сужался, пока радужка окончательно не посветлела, став болотно-зеленой. Непривычно. Чуждо. Не вязалось с образом «золотой девочки».       Дальше черты лица расплылись в какую-то кашу и когда собрались назад из зеркала на нее смотрел уже другой человек. Ростом они практически одинаковые, так что этот аспект не потерпел изменений. Гермиона смотрела на себя и не понимала.       «Зачем я это сделала? Кто угодно, даже Паркинсон может зайти в любой момент»       «Мерлин, Гермиона, ты такая дура. Зачем?»       Но в глубине души она знала причину. Грейнджер всегда смотрела на Пэнси с ненавистью. Иначе и быть не могло. Она не понимала, как можно быть настолько неприятной, настолько отвратительной. Сейчас же, глядя в отражение, она вдруг замечала: Паркинсон была симпатичной. Взгляд цеплялся за мелочи — разрез глаз, почти незаметную родинку над левой бровью. Ухмылка оставалась всё такой же злобной. А алый галстук Гриффиндора, который Гермиона забыла снять, смотрелся откровенно глупо.       Палочка изменила цвет — стала зеленой. Теперь всё выглядело органично. Почти правильно. Но внутри сидела не слизеринская шлюха…       «Черт бы тебя, Гермиона!»       Она снова и снова щипала себя. Она так не думала. Знала, что Паркинсон была верна своему этому Драко Малфою. Она не спала со всеми подряд — слухи ходили, но Гермиона им не верила. Она видела, как Пэнси смотрела на него. Так не смотрели на человека, которому готовы изменять направо и налево.       «Возможно она его любит»       «Или даже все еще влюблена»       «Мерлин, Пэнси Паркинсон имеет сердце… Я боюсь своих мыслей»       Первое, что пришло в голову это задернуть рукав и рассмотреть метку. Пугало, что слухи могли быть правдой — что Пэнси сделала это потому, что хотела. Или наоборот — потому что не хотела. Любая версия пугала. Гермиона уже разглядывала свое новое предплечье. Там, где обычно зудел уродливый шрам, теперь красовалась метка — черная, как ночь, и пугающая, как воспоминания о войне.       За спиной послышался шорох. Грейнджер резко одернула рукав и покрылась холодным потом. Она была в образе Паркинсон. Мерлинова жизнь. Что теперь? Бежать? Остаться? Взгляд упал на наручные часы. Прошло всего десять минут.       — Пэнси? — голос холодный и спокойный. Гермиона Грейнджер знала, кому он принадлежал.       — Малфой? — пискнула она и резко обернулась. Короткие волосы ударили по лицу.       — Что ты здесь делаешь? — Малфой нахмурился и для Гермионы эта реакция показалась странной.       «Вы же встречаетесь! Или нет?.. Я не знаю, но вы целовались, будь с ней милым, придурок!»       — А ты? — Грейнджер не знала, что сказать, так что расценила нападение лучшей тактикой.       — Пришел за зельем, — мысленно она хлопнула себя по лбу. Конечно. Он тоже был в группе Слизнорта.       «Почему я не нашла его зелье? Сейчас бы стояли друг напротив друга. Две копии. Идиотка ты, Гермиона Грейнджер»       Сегодня определенно день самобичевания.       — А я хотела поговорить со Слизнортом, — она потянулась скрестить руки, но вспомнила, что Пэнси так не делала, и вместо этого стряхнула несуществующую пылинку с юбки.       — Ясно. Тео сказал, что я собираюсь сюда? Или Блейз? Ты пришла чтобы снова поговорить?       Гермиона нахмурилась в облике Паркинсон. Хотела возразить, объяснить, что мир не крутился вокруг его раздутого самомнения. Даже четверть мира, даже сотая часть, миллионная…       — Что? Нет! Я…       — Пэнс, давай по-честному. Ты обещала мне, — он сделал несколько шагов вперед, оказавшись почти вплотную. В его лице читалась усталость. Он не прятал ее — значит, Паркинсон входила в круг доверия.       Гермиона зарисовывает это выражение в своем сознании, чтобы потом вспоминать как выглядит настоящий Драко Малфой. Без масок и притворств.       — Что я обещала?       — Не прикидывайся дурочкой. Ты обещала, что тот поцелуй будет последним, что ты попытаешься вернуть нашу дружбу. Нам это обоим не нужно, — он подошел еще ближе. Выглядел чертовски мягким в эту секунду.       — Но я…       — Пэнси, я не люблю тебя. Никогда не любил и не смогу полюбить, как бы ты ни пыталась. Прости меня, — рука, такая большая и белая легла на щеку гриффиндорки в облике слизеринки и легонько погладила скулу. — Я сильно накосячил перед одним человеком. Точнее, я не знаю, что я сделал не так, но я устал от этого дерьма. Мы не вместе. Я скучаю по дружбе и легкому общению.       Маленькая рука Паркинсон коснулась его пальцев. Он поморщился, потянулся убрать ее ладонь, схватил за запястье — и почувствовал часы. Непривычно. Раньше их там не было. Гермиона пожалела, что вообще коснулась его.       «Она его поцеловала, потому что пыталась вернуть, а он этого не хотел»       «Я очень накосячил перед одним человеком…»       «Какова вероятность, что этот загадочный человек — я?»       — Драко…       — Я нахер устал от всего этого, Пэнс. Облегчи мне жизнь. дай ебаного воздуха, — его сдержанность дала трещину. Но в глазах Гермионы все становится на свои места. И в глазах Гермионы все встало на свои места. Она смотрела в серые радужки, чувствовала этот холод и готова была умереть от обморожения.       Мимолетная мысль, что он хотел поговорить с ней — с ней настоящей — сжигала изнутри. И Гермиона потянулась вперед.       Она поцеловала его.       Крепко. Немного неловко — в чужом теле всё ощущалось странно. Он сначала дернулся, попытался отпрянуть, но замер. Будто проверял что-то. Гермиона открыла глаза, стараясь углубить поцелуй. Облизнула его губы, оставляла быстрые прикосновения. Он не отвечал.       «Ну давай же, Малфой, я хочу этого, сейчас!»       «Хочу»       «Он не знает, что ты это ты. Он думает, что это Паркинсон!»       Краем глаза она заметила, как волосы начали светлеть и удлиняться, возвращаясь к каштановому оттенку. Это знак, что пора бежать. Левой рукой девушка спрятала изменившиеся пряди, а другой прикрыла губы, будто стыдясь того, что сделала. Знала, что не должна была.       — Пэнс, ну какого хуя? Просто, блять, зачем? — он нервничал и ничего не замечал.       — Прости меня… Прости, Драко!       Она сорвалась с места. Бежала, сжимая палочку, чтобы закрыть за собой дверь магией, не тратя лишней секунды.       «Чертова Пэнси Паркинсон! Какие двадцать две минуты?»       Взгляд упал на часы.       «Все двадцать пять…»       В голове целый вихрь мыслей, начиная от слов Малфоя, заканчивая собственными чувствами. Но сейчас главное было одно — бежать.

***

      По всему телу прошла волна неприязни и отвращения. Будто его поцеловал какой-то тролль. Да кто угодно! Чужие губы теперь только так и ощущались. Правда в этом странном поцелуе Пэнси было что-то другое. Паркинсон целовалась совершенно не так — более настойчиво, иногда кусалась, перебарщивала и все в подобном духе. Здесь была… Робость. И Драко ни черта не понимал. Ее тона, ее движений, ее действий — все это казалось... Другим.       — Блять, — прошептал Драко и опустил голову.       Все внутренности готово было выйти наружу, лишь бы перестать чувствовать ноющую боль метки и сердца. Мир шел кругом, а Драко Малфой терял равновесие. Знал, что если упадет, то встать уже не сможет, но и не видел смысла продолжать пытаться. Он уже склонился на одно колено, готовый через секунду ухнуть ниц. Еще немного, последняя капля…       Блондин устало прошел к столу. Мысленно подсчитывая сколько еще времени ему придется терпеть такие припадки подруги. Он даже рассматривал вариант перестать вообще с ней общаться и думал, как она будет себя ощущать, если не получит от него поздравительную открытку с днем рождения. В целях профилактики, естественно. И все эти мысли казались такими бредовыми, потому что настоящая проблема все еще висела в воздухе. Плевать на неразделенные чувства Пэнси Паркинсон. Плевать на боль в метке и где там еще у него вечно ноет и скребется. Плевать на все, кроме нее.       Драко все еще никак не понимал, с чем было связано это тупое поведение Гермионы Грейнджер. Он лишь пытался разобраться в себе. Позволял мелькнуть мысли, что она не отвратительная грязнокровка, лучшая подружка Поттера и любимица всей магической Британии. Но в этом была не вся гриффиндорка. Малфой чувствовал ее настоящую. Она была другой. И его пугало, что спустя столько лет он начинал это понимать. Он продолжал отрицать, упирался руками, лишь бы не принимать. Ведь он Малфой. Малфои не влюблялись в гриффиндорок, а о маглорожденных волшебницах и речи идти не могло.       «Я не влюблен в Грейнджер! Какого хера?!»       «Она мне не нравится. Она просто симпатичная, умная и я готов дать шанс нормальному общению. На этом точка»       «Ебаная точка, Грейнджер!»       Драко подошел к столу и без раздумий схватил свое эссе. «Превосходно». Хотелось плюнуть на эту оценку — таким было его отношение ко всей учебе. Сейчас, когда в его жизни было так много непоняток и эта гребаная Гермиона Грейнджер, казалось, что вернуться было худшей идеей. Потом он взял свой бутылек с зельем, покрутил его в руке пару секунд и окинул взглядом кабинет. Преподавательский стол старика Горация был усыпан ингредиентами лишь наполовину. Какая-то слишком идеальная половина — словно это был план: разобрать только часть хлама. Драко закатил глаза.       «Пэнси еще не забрала свое зелье. Наверное, за этим заходила. Зачем тогда убежала?»       «Никогда не пойму девчонок. Что-то себе придумывают, а ты потом страдаешь»       «Как же я, блять, устал…»       Перед выходом Драко некоторое время размышлял, стоит ли взять зелье Пэнси с собой, чтобы потом отдать в гостиной. Он даже взял ее эссе, невольно порадовался, что подруга сдала на отличную оценку. Уже держал в руке ее бутылек. Секунду думал, почему он был наполнен не до нужной отметки, — но быстро отмел и эту мысль, и, собственно, идею прихватить работу Паркинсон.       «Еще напридумывает себе всякого. Нет, сама придет. Вернется»       И Малфой вышел из кабинета. Коридор обдал холодом его щеки, разгоряченные после странного инцидента с Пэнси. Он не любил мерзнуть, но находился в этом состоянии каждую минуту. Ему было холодно почти всегда. Иногда это облегчало боль в метке, но большую часть времени приносило дискомфорт. Хотя когда мысли о Грейнджер вытесняли все остальное, мерзлота хотя бы отвлекала.       — Черт, — выругался он, когда в его грудь кто-то влетел. Который раз за сегодня эта черная макушка вставала на его пути. Драко непонимающе уставился на нее. Лицо — полностью непроницаемое, сухое, обычное, как всегда.       — Малфой, сделай доброе дело, достань глаза из задницы, — огрызнулась Пэнси и уже хотела пройти дальше, но крепкая рука Драко остановила ее. Он смотрел на нее с непониманием, потому что несколько минут назад она бежала сломя голову прочь от него.       — Что ты тут делаешь? — строго спросил он и прищурился, словно пытался найти ответ в сером лице подруги. Она вскинула одну бровь и выдернула свое плечо из его хватки.       — В смысле? Иду к Слизнорту, — холодно сказала Пэнси и снова попыталась пройти мимо. Но Драко поймал ее запястье и нахмурился пуще прежнего, потому что на нем не было наручных часов. Пэнси Паркинсон вообще не носила часы — она их не любила.       — Ты только что выбежала оттуда.       — Нет, Малфой, — она снова грубо выдернула свое запястье из его рук. Она явно злилась на него, но почему-то Драко чувствовал: дело было не в их неудачном разговоре, который случился несколько минут назад. — Ты головой ударился? Иди к монашке Поппи. Я иду к Слизнорту, чтобы забрать свое зелье, — она закатывает глаза и Малфой почувствовал нарастающее непонимание ситуации. А Паркинсон багровеет от злости. — Отойди с дороги.       — Зелье, которое мы делали на дополнительных занятиях? Аналог оборотного? — произнес он совершенно бесцветным голосом. Маленькие детальки начали собираться в одну картину, и внутри все сжалось. Даже воздух будто простился с легкими, заставляя их просить о пощаде.       — Да, а что?       — У тебя «Превосходно», — бросил Драко, и глаза его округлились. Пальцы правой руки поднялись и коснулись губ — нелепо, как у маленькой глупой девочки. — Прости, Пэнс, мне надо идти.       Он словно в бреду двинулся вперед, складывая в уме примеры, решая нерешенные задачки. Пятью минутами ранее в том кабинете была не Пэнси Паркинсон. Это была точно не она. Кто-то выпил ее зелье — поэтому оно и было не до конца наполнено.       «Салазар. Кто это был?»       «Часы на руке. Неловкий поцелуй, словно каждый раз как первый. Это робкое «прости» перед тем, как убежать»       «Твою мать»       «Грейнджер?»       «Это была Грейнджер»       «Что я мог ляпнуть лишнего?»       В голове мелькали его пламенные речи и уставшее лицо, которое он не скрывал от своей подруги. Он доверил ей эту слабость всего один раз — и промахнулся. Больше не допустит этого ни с кем и никогда.       «Я очень накосячил перед одним человеком. Точнее, я не знаю, что я сделал не так, но я устал от этого дерьма»       «Да, сказал точно так…»       «Блять»       «Но тут ничего лишнего. Откуда этой идиотке знать о ком я? Может о Блейзе? Или Тео… Да о ком угодно!»       «Твою мать, умнейшая девочка своего поколения точно все поняла. Между нами правда какое-то дерьмо, Грейнджер!»       На мгновение он снова мысленно вернулся к разговору. Хотя это сложно было назвать разговором… к той попытке нормально разобраться во всем, когда она кричала на него и бросалась бессмысленными обвинениями.       «Ты идешь к Паркинсон, а я иду к себе в башню»       «Какого хуя она снова и снова упоминала Пэнси?! Зачем? Что за беспочвенная ревность на пустом месте?»       «Я позволила себе мысль, что ты другой»       «Какой другой? НЕ пожиратель смерти? НЕ слизеринец? НЕ питаю ненависти ко всем грязнокровкам?!»       Насчет последнего он уже совершенно не был уверен. Откровенно говоря, ему было плевать. Плевать с высоты астрономической башни, оттуда, откуда упало бездыханное тело Дамблдора…       «А может быть хотел рассказать об отношениях с Паркинсон?»       «Ну какие отношения?»       «Между нами же ничего нет. А в момент последнего поцелуя, который поставил точку…».       Он остановился на предпоследней ступеньке перед гостиной Слизерина. Тело обдало током осознания. Все кусочки наконец-то сложились воедино, и перед ним встала полная картина того, что видела Грейнджер.       «Ебаный поцелуй»       «Грейнджер увидела, как Пэнси целовала меня… Салазар, она ведь увидела, да? Ущербные гриффиндорцы, которые вечно появляются там, где их не ждут. Да и что сложного сказать прямо»       «Привет, Малфой, я видела, как ты целовался с Паркинсон, спасибо за кеды. Пока. Все блять. И я бы не ломал голову»       «Мерлин, она думает, что я с Пэнси, что я… Я подарил ей кеды и целовался с Пэнси. Твою мать»       «Да по сравнению с тобой никакая Пэнси…»       «Я найду тебя, Грейнджер. Найду и убью все мысли об этой херне. Как же я адски устал»       Он спустился до последней ступеньки и прошел в свою комнату.

***

      Блейз держал в руках целую стопку пергаментов, которые надо было раздать студентам. Джинни предложила начать сеять в умах неразумных существ мысль о скорых просмотрах в команду. Хотя перед тем, как начнется сбор, придется утрясти еще кучу вопросов. С понедельника Блейз толком не видел Уизли. Она все время слонялась со своим Поттером и лишь изредка окидывала слизеринца взглядом.       А Забини наблюдал за ней. Ловил каждую эмоцию за завтраком, обедом и ужином. Иногда Малфой замечал это, но даже не пытался подшутить, сам принимался украдкой поглядывать в сторону львят, выискивая нужную голову. Мулат уже давно понял, что это не просто пустой звук, как привык его убеждать Драко. Блондин стал совершенно другим. С момента приезда Гермионы Грейнджер превратился в более молчаливого, мрачного, думающего. Что крутилось в его голове Блейз пока не знал и даже не мог представить.       Эта девчонка влезла к нему в голову и разорвала все убеждения на маленькие кусочки. И хотя сам Драко пока еще отпирался, Забини замечал взгляд, выражение лица — все уже не так как прежде. А мулат, тем временем, совсем терялся в мыслях. Он стоял с протянутой рукой, чтобы всучить листовку какой-то когтевранке, когда мимо проплыла виновница его душевных терзаний. Она смеялась. Рядом, на удивление, шел не святой Поттер, а кто-то из сестричек Патил. Блейз плохо в них разбиралась, хотя когда-то давно имел «счастье» лицезреть в своих простынях одну из них.       — Джиневра! — прикрикнул Забини.       Рыжая повернула голову в сторону мулата. Светлая улыбка, искрящиеся глаза, вся ее суть кричала «Я самая лучшая, Блейз». Только вот все быстро заканчивается. Улыбка сошла с ее лица, и она нахмурилась, потому что теперь все озирались на них. Да и эта ее «суть» говорила совсем иное. «Я конечно самая лучшая, но не для тебя, Забини». Блейз пошел в ее сторону, а она к нему, тогда строгий взгляд немного смягчился.       — Я, конечно, не против, чтобы ты звал меня по имени, да еще и полным, но… — она неловко озиралась, проверяя смотрят ли на них. А на них смотрели, откровенно разглядывали, шушукаются. Это же девушка Гарри Поттера. И если Гермиона уже с этим кое-как справилась, то для такой волшебницы, как Джинни Уизли все еще странна сама мысль об общении со слизеринцем.       — У тебя красивое имя, — снова повторил он.       — Да, ты уже это говорил. Я имею в виду… Многие не понимают нашего общения. Ну, ты понимаешь, — Блейз уже даже не скрывал этого, он прямо закатил глаза и еще охнул в придачу, чтобы заставить Уизлетту почувствовать себя глупо.       — Ваши эти гриффиндорские зажимки выглядят до тупого глупо. Гермиона общается со мной, и это нормально.       — Я не Гермиона, если ты еще не заметил. Забини хмыкнул и поправил стопку бумаг, чтобы они не развалились. Джинни только сейчас заметила, что именно он держал, и неловко прокашлялась, скрывая удивление.       — Мерлин, я забыла свою стопку в комнате. Это все, что осталось? — слизеринец покачал головой. Он смотрел на нее, как на нечто прекрасное — как на картину в музее, к которой нельзя прикоснуться. Но он попытается. Он знал, что должен приложить все усилия. — Зачем ты меня позвал? — ее голос прозвучал слишком неуверенно, почти хрупко. Мулат невольно перенял это состояние, на мгновение замялся, но все же выдохнул и вытолкнул из себя слова:       — Я хотел предложить сходить в Хогсмид, в честь твоей победы. В спортивный магазин будут завозить последние модели метел, мы могли бы сходить туда, а потом посидеть где-нибудь, выпить, — голос его ни разу не дрогнул. Он говорил так, будто ему было все равно, но глаза выдавали. В них жила надежда на положительный ответ, и Джинни это заметила. Заметила — и потемнела, потому что сразу знала свое решение.       — Туда, скорее всего, пойдет Рон, он… Он не сможет пропустить такое. И, если ты не забыл, Забини, у меня есть молодой человек, — про Поттера она вспомнила в последний момент, но вспомнила. Блейз нахмурился. Он никогда не забывал о роли шрамированного в жизни этой девушки. Хотел бы — но не мог.— Забини, ты должен понять…       — Тогда почему с этими бумажками разбираюсь я? — внезапно, даже для самого себя сказал он.       Джинни свела брови к переносице. Разворот диалога ее явно пугал. Она не хотела ссориться с ним — потому что Блейз сыграл ключевую роль в проекте. Потому что он ее понимал. Потому что он был на нее похож и знал, чего она хотела. Но она отказывалась это принимать — боялась последствий.       — Потому что для тебя это важно?       — Ты, — резко поправил ее Блейз, сжимая стопку пергаментов так, что края слегка смялись. Он представил, что это голова бесячего Поттера.       — Что я?       — Ты мне важна. Я хочу, чтобы ты улыбалась, поэтому помогаю. Делаю это потому, что для тебя важен исход.       Джинни отшатнулась на шаг. Эти слова ударили прямо в грудь, выбили воздух. Она открыла рот, но ничего сказать не смогла. Сам Блейз тоже был в шоке от сказанного. Он не думал, что сможет вот так просто признать это. Удивился, даже гордился, и поднял голову выше — как это делала Гермиона, когда чувствовала приближение победы. Но в этом диалоге победителей не было. Будет проигравший. И им станет...       — Блейз, я…       Одного упоминания его имени было достаточно, чтобы Забини одновременно бросило и в жар, и в холод. Он уже чувствовал, к чему все шло, и это его не радовало.       — О, так я Блейз? Удивительно, — он резко сменил тактику. Улыбка превратилась в злой оскал. Теперь он смотрел на нее как на добычу, а не как на предмет воздыхания.       Он уже признал для себя: она ему нравилась. Слишком быстро. Он видел свою мать во множестве браков — и пусть ее называли «черной вдовой», Мерлин свидетель, она любила каждого из своих мужей. Ему не нужно было ждать тысячу лет, чтобы понять: Уизли уникальная. Не такая, как все. Даже не такая, как Гермиона… А Грейнджер удивляла его каждый раз. Джинни была другой — и ему это нравилось.       — Блейз, я люблю Гарри, — быстро выпалила она и это выбило его из колеи.       Злость сменилась потерянностью, затем пришла боль — и тут же спряталась под холод и безразличие. Казалось, эту маску выдавали каждому слизеринцу при поступлении. Вот новоиспеченный студент заходит к декану и получает аккуратно упакованную масочку с этим ужасным лицом. Потому что за ней скрывалось слишком много эмоций.       — Мне надо раздать эти буклеты тем пуффендуйкам.       Он развернулся и ушел. Так быстро, что даже не слышал, как она звала его через весь коридор. Звала по имени.В Джинни Уизли что-то изменилось; она что-то поняла, но не признала.       — Блейз, — последнее, что он услышал, прежде чем свернуть за угол и прижаться затылком к холодной стене.       Он мог поклясться, что в конце своего имени услышал предательский всхлип. Но не стал. Потому что одновременно почувствовал, как его большое слизеринское сердце дало трещину, и тонкая струйка чувств вытекла наружу. Это было больно.       «Это оказывается чертовски больно»       «Что же чувствует Пэнси каждый день?»       «Мне нужен кто-то другой…»       Он оттолкнулся от стены и пошел дальше. Направился к урне возле лавки, где сидели две обворожительные пуффендуйки. Они улыбались ему, думая, что он идет к ним. И он действительно шел. Хотел избавиться от листовок, чтобы посвятить себя новой девушке — без голубых глаз, без рыжих волос, не той, от которой пахло виноградом и цитрусами.       — Девушки, — игриво сказал мулат и уже потянулся выбросить листовки, но рука замерла.       «Ты правда это сделаешь?»       «Ради меня? Ты правда это сказал? Врун ты, Блейз Забини. Я думала, что ты другой, а ты как все…»       Голос Уизлетты прозвучал в его голове. Он не собирался прогибаться под нее. Но вместо того чтобы сказать что-то милое дамам, резко протянул им пару пергаментов с информацией об отборе в команду Джиневры.       — Приходите, — бросил он и обернулся в очередное бегство.       «Я становлюсь Пэнси»       «Не хочу безответно влюбиться…»       «Не хочу, но кажется уже все и так случилось»       «Черт-черт-ЧЕРТ!»       «Блять, а это больно!»

***

      Гермиона бежала сломя голову — подальше от Драко и от мыслей. Но второе настигало ее значительно быстрее. Она остановилась где-то в районе башни Когтеврана. Одышка, буйные мысли и паника. Все это давило на нее. Она склонилась, упирая руки в колени, чтобы привести дыхание в норму. Потребовалось время, прежде чем она снова смогла вдыхать воздух и не чувствовать острую боль в боку. Тогда она выпрямилась и обняла себя руками.       Грейнджер хотелось сейчас оказаться у себя в комнате… не в башне старост и даже не в башне своего факультета, а именно в своей комнате дома — там, где есть родители, где зимой и осенью пахло горячим шоколадом, а весной и летом — сладким лимонадом. Этого было бы более чем достаточно. Все проблемы показались бы пустыми и бессмысленными. Но она была в Хогвартсе, и беды никуда не делись. Ее хватило только на то, чтобы вернуть галстуку привычный красный цвет.       «Малфой. Малфой. Малфой»       «Почему нельзя просто говорить прямо? Ну зачем нужны эти окольные пути?..»       «Ты тоже хороша, Гермиона. Обижалась на него, хотя, по идее, он ничего тебе не должен…»       Шатенка стояла на месте, буравя стену незрячим взглядом. Думала, решала какую-то наисложнейшую задачу. Как иронично — ломать голову над примерами из жизни в паре шагов от входа в когтевранскую башню.       Драко Малфой все еще был для нее совершенно чистым листом. Она его не понимала, не знала от слова «совсем». И хотя большую часть времени мысли были заняты именно им, Гермиона все равно не могла разобраться, кто он такой.       — Гермиона? — теплый голос внезапно вытянул Грейнджер из дум и заставил вздрогнуть. Шатенка обернулась назад — и увидела Луну. Лавгуд наблюдала за ней примерно пару минут: видела панику и потерянность, но молчала, не мешала ей приходить в себя.       — Луна, привет, — нарочито приветливо сказала Гермиона, стараясь, чтобы подруга ничего не заметила.       Блондинка склонила голову набок и прищурила светлые глаза, рассматривая лицо гриффиндорки. Радужки Лавгуд были голубыми, яркими, светлыми — и ни единого намека на лед. Глаза Драко всегда источали холод, хотя его серые хрусталики на солнце иногда отливали голубым.       «Я не должна знать, как там переливаются его глаза!»       — Что ты здесь делаешь? — спросила Лавгуд после короткой паузы, продолжая ее изучать.       Грейнджер быстро перебрала в голове причины. За последнее время лжи стало слишком много — она уже привыкла выдавать новые порции без подготовки. Это все еще было ей несвойственно и неприятно, но получалось.       — Гуляла. Рон с Гарри немного заняты, а я решила пройтись, освежить голову перед ЗОТИ, — выдала шатенка на одном дыхании и победно улыбнулась. Когтевранка понимающе покачала головой будто видела больше, чем должна была, заглядывала за корку сознания, читая Грейнджер как открытую книгу.       После войны Луна стала намного ближе гриффиндорке. Она ее поддерживала. Блондинка была единственной, чей взгляд не нес в себе тупой жалости. Каждый считал своим долгом потрепать ее плечо и высказать пожелание насчет поисков родителей. Луна смотрела своим привычным загадочным взглядом и говорила обо всем на свете: рассказывала о новом виде каких-то цветов, которые они вывели с Невиллом вместе, часто рассуждала о звездах и планетах. Больше всего Гермионе запомнилось как она говорила о космосе.

      — Я бы хотела побывать там. Знаешь, мне кажется, это совершенно другое. Нет, я знаю, что там не так, как здесь, но я говорю не об этом. Я думаю, что там можно стать другим человеком. Словно в космосе я могла бы стать не Луной Лавгуд с Когтеврана, а совершенно не собой. Может, там я бы поверила в другие вещи, научилась бы делить огромные числа в уме или рисовать ногами. Я очень боюсь щекотки, а там я смогла бы рисовать ногами.

— Луна, я думаю, что это невозможно. В космосе ты бы осталась такой же…

— Я знаю, что ты умнейшая ведьма нашего времени, Гермиона, но все же не говори того, чего не знаешь. Мне нравится думать, что где-то я могу быть совершенно другой, но одновременно я мечтаю научиться быть разной прямо здесь и сейчас. Представь, как это прекрасно.

– Многие люди боятся быть собой, а ты уже хочешь уметь быть разной.

      — Мне так жаль людей, которые не могут быть собой… Ты только представь, какой это ужас: человек живет в своем теле и не принимает своей истории, боится показать то, что внутри. А ведь внутри мы все такие красивые.

— Многие просто боятся, что их не примут.

— Зачем бояться этого? Глупо, как по мне. Если люди тебя не принимают…

— О нет, я говорю не о себе.

— Я понимаю, Гермиона, это просто аллегория. Просто представь: ты боишься быть собой… Тогда бы мир не получил такой ум, такие знания, такие способности. Гарри Поттер не выиграл бы войну, если бы ты боялась быть собой. Думаю, что ты бы и в космосе осталась такой же.

— А какая я?

— Нужная, правильная и простая. Мне нравится то, какая ты, Гермиона.

      Тогда сердце Гермионы словно пронзили стрелы, пропитанные отравой. Внутри болело до ужаса. Этот разговор случился через пару месяцев после войны — в самый сложный промежуток, когда все начали приходить в себя. Все, кроме Гермионы. Луна говорила, что Грейнджер самая настоящая из всех, когда сама Гермиона превращалась в фоновый звук, во второстепенного персонажа, в серую массу — в неудачную копию самой себя.       — Мне нужно было к профессору Минчу. Давай вместе пройдемся, — мелодично сказала Лавгуд. — Провожу тебя до кабинета.       — Как твои головные боли, Гермиона? — внезапно спросила блондинка.       — Знаешь… Эм… Они стали реже, кажется, — раньше она об этом и не думала. К хорошему быстро привыкаешь. С приездом в Хогвартс головные боли почти сошли на нет, а она и забыла. Хотя летом изнывала, будто черепная коробка вот-вот треснет. Луна часто заваривала ей их семейный отвар — тем самым, которым лечилась ее мама в юности.       — Это прекрасно. Я почувствовала, что в тебе что-то изменилось, когда только увидела, — загадочно проговорила Луна и отвела от подруги взгляд. Грейнджер странно на нее зыркнула.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты изменилась с лета.       — Это так заметно?       — Я говорю только о том, что вижу. Ты стала менее зажатой. Я видела, как ты общалась со слизеринцами…       — Все это заметили, — улыбнулась Гермиона       — Да, это произвело своего рода фурор. И это круто, — Луна одобрительно кивнула. Какое-то время они шли молча. Обе думали о чем-то своем — и ни о чем одновременно.       — Гермиона, я слышала, что вы с Роном расстались, — тишина рассыпалась в клочья, и у Гермионы будто зазвенело в ушах. Она знала, что скоро все узнают, но была не готова к таким разговорам. Было бы проще, если бы все просто приняли факт — и пошли дальше.       — Да, Луна, это так.       — Мне не очень жаль, по правде говоря, прости, — ровно сказала она, без тени сожаления. Лавгуд всегда говорила то, что у нее на душе.       — Почему? — удивилась Гермиона и повернула голову, чтобы лучше разглядеть ее профиль.       — Мозгошмыги в твоей голове… Они выглядят счастливыми и собирают чемоданы на выход, — Луна хохотнула. — Мне нравится ваша дружба с Роном, но не думаю, что вы из одной сказки.       — Мы с Роном из одной сказки, это определенно, — Гермиона широко улыбнулась, поправляя ее.       — Да, из сказки про героев или спасителей мира, но не из романтической. Рон не твой принц, а ты — не его принцесса, — слово «принцесса» отозвалось в голове эхом, и на самом краю этого эха вдруг прозвучала интонация Драко — та, которой он называл ее.       «Гриффиндорская принцесса…»       — Интересная теория, Луна, она мне нравится.       Девушки шли и о чем-то говорили. Это была беседа абсолютно бессмысленная, они просто говорили обо всем что видели и это помогло Гермионе немного разгрузить голову. Стало проще дышать и думать. Мысли о Драко хоть и вертелись в голове, но перестали доставлять какой-то дискомфорт. Мимо пролетела рыжая вспышка, чуть не сбив подруг с ног.       — Джинни! — прикрикнула Гермиона, пытаясь остановить Уизли.       — Привет, Джинни, — пропела Лавгуд.       — Привет, девочки, простите, я задумалась. Был странный разговор с Блейзом.       Гермиона раскрыла глаза и словно подавилась этим звуком, если звуком вообще можно подавиться.       «Она назвала его по имени. Мерлин, Джинни никогда бы так не…»       — Джин, все хорошо? — испуганно спросила Грейнджер, рассматривая озадаченное лицо подруги.       — Да… Я… Я просто не понимаю многих вещей.       — Он тебя обидел? — напомнила о своем присутствии Луна внезапным вопросом. На него рыжая тотчас отрицательно закачала головой, давая понять, что это не так.       — Нет, ты что. Я думаю, что Бле… Забини никогда бы не обидел меня. Он… Он хороший, — неловко проговорила Уизли, словно подчеркивать положительные качества слизеринцев приравнивалось к греху. Гермиона тихо вздохнула. Все это казалось странным. Джинни ведь не любила «змеенышей», не собиралась давать им шанс — и вот теперь говорила вещи, которые шли вразрез с ее же убеждениями.       «Убеждения. Убеждения. Убеждения. Меня уже тошнит от этого!»       — Просто он сказал, то, что не должен был говорить. Это не что-то плохое… просто я в отношениях. Я люблю своего парня. И я не должна поощрять подобное, — выпалила она на одном дыхании и засунула руки в карманы мантии, будто пыталась спрятать их, чтобы перестать нервно выворачивать пальцы до боли.       — Он сказал… — осторожно начала Гермиона, пытаясь вытянуть из нее больше подробностей.       — Что ему важно помогать мне. Что ему важно, чтобы я была счастлива, — пока Джинни растягивала слова, она сама не заметила, как начала улыбаться — по-детски, глупо, искренне. Слова Блейза были ей приятны, но она отчаянно пыталась найти в них что-то лишнее, неправильное.       — Тогда он справился со своей задачей, ведь твои мозгошмыги выглядят счастливыми, Джинни, — внезапно сказала Луна, возвращая всех на землю с ее невидимыми существами.       — Луна… Это не…       — Она права, Джин. Ты светишься.       — Я не могу светиться! Забини не должен был этого говорить! Мерлин, он пригласил меня в Хогсмид! Меня! У меня есть Гарри! Гермиона шагнула вперед и обняла подругу, сжав ее крепко, будто хотела удержать от падения. Дать понять: она рядом. Прямо здесь. На страже ее сердца.       — Быть может, вы с Гарри не из одной сказки, как и Гермиона с Роном, — задумчиво произнесла Луна и тоже прильнула к девочкам, обнимая их со всей нежностью легкого облачка.       — Но я хочу, чтобы Гарри был в моей сказке, — почти шепотом сказала Джиневра. Она всхлипнула, и Грейнджер крепче прижала ее к себе.       — Мы не можем выбирать свою сказку… Иногда это просто происходит. У каких-то принцесс вовсе нет принца, у них драконы…       Луна продолжала говорить, объясняя что-то о троллях, которым тоже нужна любовь, а Гермиона уже мыслями была далеко.       «А что, если в моей сказке не принц, а дракон?..»

***

      Весь старостат они решали, кто какие обязанности возьмет на себя. Многие рвались отвечать за декорации, но никто не горел желанием их делать или расставлять. Ромильда выдвинула свою кандидатуру на роль главного организатора и предложила по меньшей мере три идеи по обустройству зала.       Гермиона победно улыбалась, когда показывала старостам свой макет — как она скромно отметила, «сделанный на скорую руку». На самом деле она до четырех утра сидела в гостиной, склеивая кусочки, вырезая и раскрашивая крошечные детали. Хотя у нее были все выходные, она отложила работу на потом — потому что субботу и воскресенье заполнила выдуманными делами, лишь бы лишний раз не думать о Драко.       — Ты чертова волшебница, Грейнджер, — говорил Блейз, когда в очередной раз спускался на ее визг: то она случайно склеивала пальцы, то протыкала их иголкой. Такое происходило минимум раз шесть. — Сделай все магией! — бросал он напоследок и поднимался обратно, громко хлопая дверью, словно давал понять, что это в последний раз, когда он пытался ей помочь. Но теперь это того стоило.       Проект Гермионы выглядел внушительно, и Забини гордо улыбался, будто тоже приложил руку к созданию этого шедевра. По задумке гриффиндорки планировалось создать около четырех специальных зон, где студенты могли бы сделать колдографии на память. Это было основой всей концепции. Кроме того, она предложила отказаться от небесного потолка и парящих свечей и сделать обычный свод с огромной свисающей хрустальной люстрой — как на магловских балах прошлого века. Реакция была разной, но в целом идею одобрили.       На протяжении всего старостата Гермиона не могла избавиться от мыслей, которые тревожили ее с пятницы. Тот случай с Драко стал пощечиной — болезненной, но отрезвляющей. Он открыл глаза на многие вещи, которые раньше казались бредом. Теперь его настойчивое желание поговорить уже не выглядело навязчивым, а подарок не казался издевкой. Гермиона все чаще ловила себя на том, что оборачивается, чтобы взглянуть на него… и не передумать.       За последний час он перехватил ее взгляд раз пять. Каждый раз он просто смотрел в ответ, не отводя глаз. Иногда хмурился. Иногда закатывал глаза, словно его раздражали эти переглядки. Но Гермиона точно замечала, как едва заметно поднимался уголок его губ.       — В таком случае, раз всем понравилась идея мисс Грейнджер и каждый получил поручения, вы свободны. Хорошего дня, — подвела итог Минерва, сложив руки в замок и наблюдая, как старосты поднимаются и расходятся.       Гермиона облегченно выдохнула и встала. Первым делом она посмотрела на Рона, который оживленно беседовал с Ромильдой. Взгляд ее потух — рыжий друг вышел из класса вместе с Вейн, будто ее вовсе не существовало. Да, они еще не до конца понимали, как вести себя после расставания, но такого она не ожидала. Весь позитивный настрой будто смыло в унитаз.       — Грейнджер, ты в башню? — Блейз, словно спасательный круг, заметил, как ее плечи опустились, и мгновенно оказался рядом.       — Я, — хотела было начать она, но за ее спиной появился другой голос.       — Грейнджер, у тебя сейчас нумерология? Я все думаю перевестись с прорицания, хочешь проведу тебя? — рука Дафны мягко легла на ее плечо, а на лице блондинки появилась бодрая ухмылка. Все это казалось странным сном. Слизеринцы — доблестные рыцари, приходящие на помощь Гермионе Грейнджер, потому что ее бывший парень оказался идиотом. Сказка. И она улыбнулась, вспоминая разговор с Луной.       «Блейз и Дафна определенно из моей сказки»       — Спасибо ребята, — сказала она и легко коснулась пальцами руки Гринграсс. — Я в порядке. Хочу сходить в библиотеку, а оттуда пойду на нумерологию. Хочу побыть одна.       И, кажется, они поверили ее улыбке. Да и почему бы не поверить — она была искренней. Впервые за долгое время Гермиона улыбалась от чистого сердца, а не потому что «так надо».       — Хорошо, понял, принял, — Блейз быстро подмигнул ей и вышел из аудитории, Дафна прошла следом и наступила тишина.       Грейнджер сделала первый шаг вперед, прежде чем вспомнила, что еще один человек не покинул кабинет, помимо нее самой и сидящей за учительским столом МакГонагалл. Девушка быстро повернула голову назад и увидела его…       — Малфой, — произнесла она, здороваясь.       — Грейнджер, — он коротко кивнул и направился к выходу. Она вышла следом. Внутри бушевала буря. Как одним своим присутствием он умудрялся разжигать в ней огонь?       — Малфой… — позвала она уже в коридоре. Он остановился мгновенно. Будто ждал. Будто без этого зова действительно задохнулся бы.       — Да, Грейнджер? — загадочно проговорил он.       — Я хотела… Хотела поговорить.       — О чем же?       — Хотела сказать спасибо за кеды, — слова сорвались раньше, чем она успела их обдумать. Только после этого он позволил себе развернуться к ней лицом. На губах играла улыбка — и Гермиона не понимала, что она означала.       — Ты уже благодарила за них, а потом сказала, что на этом точка. Появились новые обстоятельства и теперь ты жалеешь, что повела себя так, как повела?       «Он знает! Чертов змееныш знает!»       «Это написано у него на лице…»       — Нет, вовсе никаких новых обстоятельств, — спокойно ответила она. — Просто для меня это очень важно. И я думаю ты знал, когда… Когда решил мне их подарить.       — Да, знал, — без тени смущения ответил он. Где был тот Малфой, который не показывал заботы? Этот подарок был прямым доказательством: у него было сердце.       — В таком случае, спасибо, — она сделала несколько быстрых шагов вперед, пытаясь скрыться от его взгляда.       — Грейнджер, — он быстро перехватил ее за руку, когда она поравнялась с ним. Она резко обернулась — так резко, что ударилась собственными волосами. Его это развеселило. Он снова улыбнулся. — Вечером. После отбоя. На астрономической башне, — размеренно произнес он, наклоняясь к ней ближе с каждым словом. Когда она уже уловила мятный запах его дыхания, он отстранился и ушел.       «Чертов змееныш!»       «О, я приду, Малфой! Я точно приду»