В загогулинах времени: виток третий

Стюарт

      Всё теплее на улице – скоро душное лето. Хотя здесь, то есть сейчас, оно прохладней: выхлопные газы автомобилей не создают парникового эффекта, не кружится голова от смога и перегретого стекла и асфальта. Лошадиным удобрением только всё пропахло. Боже, от Нью-Йорк-Сити несёт, как от огромного фермерского хозяйства. Вот всё пытаюсь привыкнуть и не могу. Особенно когда тонкий аромат навоза сплетается в невообразимые букеты с запахом цветущих черёмух. Странно так, и никак не становится частью меня. Я вообще здесь – как таракан на лике Джоконды: вроде бы и окрашен природой в тон полотна, да всё ж не к месту.       Барт изволил сделать своё большое и важное дело, а я, в привычной заботе о чистоте родного города, подобрал за ним. Признаюсь честно, ещё никогда во взглядах, обращённых на меня, я не читал столь явственно: «Ну и дурень!». Хоть и не выбиваюсь из толпы ни одеждой, ни атрибутами, даже речь подтянул под тот высокий стандарт, который задал мне мой высокородный друг, но… Я из другого мира. Я не каплей воды хочу быть в часах, аморфной и похожей на все другие, а бежать по скользким округлостям снаружи, переворачивая клепсидру. Пальцем желаю сделаться, что крутит колёсико и управляет стрелками. Посмотреть хочу на изгибы Времени, как на морских волнах на них покататься.       Хотя… здесь я тоже ещё много чего не разглядел ещё. Тут, в Нью-Йорке конца девятнадцатого века, нынче творятся судьбоносные дела: изобретения вот-вот посыпятся из гениальных умов, точно из рога изобилия, и мы с Лео регулярно посещаем собрания научных обществ. Ох… Да разве мог себе вообразить, с кем повстречаюсь! С детства ведь воображал себя говорящим с великими умами прошлого. И вот говорю (осторожно, правда, чтоб не выдать себя ненароком), слушаю. Безумно интересно погрузиться в ту жизнь, что породила этих потрясающих людей, посмотреть на их увлечённость и порой даже одержимость, помечтать вместе с ними о том, что заведомо для меня сбылось или не сбылось, вот только…       Вот только не даёт покоя Гретхен с её колодцем. Ведь хочется же узнать, а сбудутся ли мои собственные мечты о будущем. Для этого нужно поехать в Грац, а это теперь непросто. Работаю на это не покладая рук с тонким инструментом часового мастера, да даже не в том дело, не в деньгах, которые нужны для путешествия, а… в моей прекрасной смелой Радуге. Ведь я по-прежнему не знаю, что делать с нею.       С тех пор, как Леопольд внял её настойчивым просьбам показать меня и мою ногу лучшим врачам, а на мои протесты твёрдо отрезал: «Надо, Стюарт. Надо!» - я и впрямь пошёл на поправку. Гретхен строго следила за тем, чтоб я неукоснительно соблюдал все предписания докторов, сама втирала мне в больную голень какие-то мази, заставляла делать упражнения и выгуливала меня, как ребёнка.       И всё чаще и чаще взгляды, касания, а в них – всё больше стеснения и понимания того, что мы друг другу уже не друзья. Не только друзья… И мне от этого страшно. Ведь я не гожусь в спутники жизни – Кейт так сказала, и была права.       Она, кстати, бухтит вечно о том, что как тут всё допотопно и неудобно, какие все тут несносные снобы и зануды и прочее, но всё-таки прижилась. И уже вовсю приводит в действие план по продажам тех подъёмных устройств, что Лео изобрёл, а я помог доработать. Кейт – птичка высокого полёта, и попала в свою стихию. Более того, ей теперь не придётся впаривать простакам чёрти что на палочке по цене самолёта, ведь лифты Маунтбаттона – вполне себе (да что там: очень даже!) достойный товар.       А вот Гретхен… Да тоже берёт с неё пример: развела бурную деятельность по поиску клиентов для меня. Объявления пишет своим аккуратным почерком (я б и сам, наверное, справился, да вынужден признать, что у неё получается много лучше), копирке не доверяет – уж больно та пачкается. На машинке печатной пробовала, но понравилось рисовать вензелёчки: привлекательнее, говорит, и душевнее…       Ох, Гретхен. Отправил бы я тебя домой, восвояси, но, боюсь, туда дорога уже закрыта – вернись ты в наш с тобой Нью-Йорк, и через неделю будешь арестована за то, что учинила возле психиатрической больницы. Стало быть, тебе оставаться здесь, со мной. Я не против, Грет, мне приятно всё: и принимать заботу от тебя, и самому думать о том, как защитить тебя и сделать твою жизнь проще и приятней. Да, ты как будто продолжение меня, ты можешь быть продолжением моих неуклюжих ног и рук, скажем так, не более удачных, но… разве этого ты хотела, разве это нужно тебе для счастья? Я, увы, не Лео, и со мною каши не сваришь. Ты достойна гораздо большего, нежели я способен дать. А как тебе сказать об этом и что предложить взамен – вот хоть убей, а не знаю. Да что ж я за чудо такое, а?!       Ты подходишь ко мне, улыбаешься, увлечённо рассказывая, что приняла ещё один заказ для меня, и что теперь, когда Леопольду все долги выплачены, мы можем начать копить на наше путешествие. Мы поменялись местами, Гретхен: теперь ты гомонишь без умолку, а я слушаю и молчу. Мне, как и тебе, нравится слушать твой голос, я люблю глядеть на тебя, мне всё в тебе: и твоя фигура, и походка, и наряд – безумно нравится. Только вот вопрос: а вправе ли я взять всё это? Не причиню ли вреда своей извечной неловкостью по жизни, не начну ли раздражать, когда Время день за днём и год за годом станет открывать нам самих же себя и друг друга, не скажешь ли однажды, горько сожалея о былом легкомыслии, что убила на меня лучшие годы жизни? Мы, стараясь не слишком торопиться, идём к тому дому, где я снимаю комнатку и держу мастерскую. Увы, но, как и прежде, в том будущем, что теперь уже в прошлом, ничего лучше предложить девушке не могу. Да и то, что однажды скоплю, потрачу на билет до побережья какой-нибудь из европейских стран.       Чему же ты так радуешься, Гретхен из Граца? Неужели и впрямь до сих пор не понимаешь, с кем связалась?

Гретхен

      Ну вот, ещё десяток объявлений расклеено по фонарным столбам, а один старичок, по слепоте попросивший меня прочитать вслух то, что я же и написала, сказал, что придёт к мастеру Бессеру завтра утром. Дедушка одет был небогато, и много у него не попросишь, но всё равно Стюарт получит за свою работу какую-никакую оплату, а там, может быть, сработает «сарафанное радио», и у нас с ним появится много клиентов.       Нам ведь нужно накопить на путешествие до Граца, а это деньги немалые. Даже третьим классом, даже если Леопольд договорится о блате.       Он, кстати, всё порывается увязаться с нами, но Кейт против – говорит, что не может оставить дело, так резво пошедшее в гору, а позволить не в меру романтичному князю поехать без неё – чревато тем, что он не удержится и прыгнет в неизвестность вместе с нами. А что тогда Кейт делать? Одной возиться со всей этой скукотищей да локти кусать от зависти? Нет уж, дорогой, будь добр отвечать за менеджера, которого приручил. Да и вообще, побольше этой самой ответственности – не время пока для экспериментов со временем. Лучше лифты свои дорабатывай, а то их и больше века спустя бояться будут. И не без оснований – Стю подтвердит.       Стю… Он уже здоров. Вот идёт своими размашистыми, неровными шагами, сутулится, но что-то смотрит на меня странно, будто хочет сказать нечто очень важное, но отчего-то никак не может решиться.       Стю… Кейт так часто зовёт его коротким именем, что я и сама себя ловлю на этом. Для меня давно уже нет ни мистера Бессера, ни Стюарта, а вы… а ты…       Я всё себе напридумывала, да? Да. Я знала это с самого начала, с тех пор, как ты поцеловал меня и даже не заметил этого. Я нужна тебе сейчас, нужна буду для того, чтоб отыскать колодец с Щелью, а дальше… Скажешь, что это опасно, и ты не можешь позволить мне так рисковать всей своей дальнейшей жизнью. А подумаешь при этом, что я… обуза.       Ты человек честный и добрый, Стю, я знаю: честность велит тебе сказать правду и не морочить больше мне голову, а доброта выставляет вперёд руки, умоляя не причинять бедняжке Гретхен такого огорчения. Вот ты и молчишь, то и дело с сомнением поглядывая на меня.       Стю, милый, но неужели ты не хочешь даже моей дружбы? Простой помощи, поддержки? Мне так нравится слушать тебя, я так скучаю по твоему низкому звучному голосу, по смешкам ни к месту и тирадам взахлёб, а ты молчишь.       Не нравлюсь. Надоела. Не судьба…       Но так и скажи. Убей быстро, не мучай.       Нет. Нет, нет, боже мой, нет! Помолчи ещё чуть-чуть – я не хочу, я больше смерти боюсь с тобой расстаться. И ведь совесть-то твоя чиста будет – есть к кому пристроить, не волнуясь о судьбе.       Стю… Я не знаю, что тебе сказать. И поэтому тоже молчу, смотрю то на тебя, то на Барта, семенящего рядом. Любуюсь каждой чёрточкой на твоём подвижном лице, каждым волоском в бородке, которую ты отпустил только лишь для того, чтоб не бриться «гениальными в своей простоте» лезвиями, ловлю каждый взгляд и купаюсь в счастье быть с тобой. Ты не представляешь, как мне от этого хорошо, тепло и уютно. Глупая, глупая Гретхен! Как ты будешь дышать теперь, если вдруг он соберётся с духом и выскажет всё, как есть?       - Гретхен.       Как будто током удар. Накаркала…       - Д-да, Стю…арт?       - Не уходи. Давай посидим вон там, на скамейке. Видишь, под кустом сирени?       Мне и сказать нечего. Я иду за тобой, как на плаху – выслушивать приговор. Ни от кого он так не страшен, как от любимого и любимым голосом.       - Грет, я… хотел сказать спасибо.       Я уже плачу, ничего не могу с собой поделать. Он так больно бьёт этими простыми безобидными словами. Благодарит за счастье, будто за одолжение.       - Не надо. Я всё делала от души.       - Прости, Грет, прости, - стыдно признаться, но я больше всего хочу, чтобы слёзы текли из моих глаз не прекращая, потому что ты стираешь их с моего лица мягкими тёплыми пальцами, такими большими и такими аккуратными. - Я не то сказал? Я вечно говорю не то. У меня неуклюжий язык. У меня всё всегда было неуклюжим. Грет…       - Больше не нуждаетесь в моих услугах? – отважно говорю я, потому что сам ты на такое не решишься.       Сирень над головой такая красивая, такая душистая и даёт густую, прохладную, укромную тень; она будто создана для того, чтоб под ней наполниться радостью и надеждами. И как же нелепо, что под ней, в такой прекрасный солнечный день умирает сердце наивной дурочки. Сама виновата, Гретхен, трезво надо смотреть на жизнь, как мама когда-то учила. Но в том учении не было проку. Я не могу так жить, мамочка. Тогда лучше б и не жить вовсе.       - Ч-что? – ты ошарашен и изумлённо смотришь на меня, хмуришься. Но разве я не права?       Я не знаю уже, что говорить и думать, я плачу навзрыд и вдруг решаюсь на отчаянный шаг, ведь больше шанса, скорее всего, не представится.       - Я… люблю вас! Люблю тебя, Стю!       Меня трясёт, и я ничего не вижу, но что-то вдруг щёлкает внутри, выскакивает, как пружинка, потому что всё вокруг погружается в… во что-то такое, с чем только детский сон может сравниться, покой на руках у отца и матери. В кольце больших сильных рук оживает душистая тень, щекочет ухо горячим дуновением, в душу проникает, в сердце, склеивая осколки:       - И я, Грет. Не плачь. Ну что ты как маленькая? А что ты хочешь, Стю? Ты большой, я – маленькая. Вот ведь странный ты человек, Гретхен: восстаёшь из пепла своих же дурных фантазий в этой благоухающей тени, а ничего более умного обо всём этом подумать не можешь. Дурочка Гретхен, опять ревёшь, даже в руках того, кто любит.