Парень из параллели

Уже несколько минут Дима стоит у двери в спальню и не знает, что делать. Конечно он виноват и надо бы извиниться, но захочет ли Антон его видеть — это уже вопрос. Кто же знал, что это у него настолько больная тема? Уже несколько минут он прислушивался к звукам за дверью. Он слышал тихие всхлипы и от каждого становилось все больнее и больнее. Он прям чувствовал, как его сердце сжимается, как силы покидали его, оставляя только боль. Если Диме было так плохо, то какого Антону? Он там один, совсем один. Хочется ворваться и прижать к груди, отгородить от мира, чтобы все беды и невзгоды отошли на второй план. Единственное, что его останавливало, — это незнание «А хочет ли Антон того же?». Может он убежал, спрятался в своей комнатке и хочет, чтобы он, Дима, ушел. Ушел навсегда и никогда больше не причинял боли. Пожалуй, было бы эгоистично наплевать на его чувства и войти, чтобы потешить свое самолюбие, чтобы сделать легче себе, а никак не ему. Уже несколько минут Дима стоит у двери с занесенной для стука в дверь рукой. Всего-то надо постучать. Всего-то потревожить и так не в настроении Антона. Легче сказать, чем сделать. Стук в дверь костяшкой указательного пальца и плач по ту сторону двери становиться тише и реже, как будто вслушиваясь. — Антон? — Каждое слово давалось сложно. Ведь от них сейчас многое зависит. — Ты… там как? Прости… я правда не хотел… — Никакой реакции. Снова быстрый стук в дверь. — Антон… Я не знал, что это больная тема. Ты меня простишь? — Отсутствие ответа. Такое чувство, что он со стенкой разговаривает, хотя в его случае, с дверью. С каждым ударом в дверь решимость покидала его, он все больше убеждался в своей вине перед Антоном. Он ведь не будет так просто не отвечать. — Я… я могу войти? — Он прислушался повнимательнее, сейчас его слух был напряжен как никогда. Все также ничего. — Если ты не хочешь меня видеть — я уйду… но. Но я не хочу оставлять тебя. Он был готов встать на колени, умолять впустить его, лишь бы ему открыли дверь, лишь бы ему открыл дверь он, Антон. Сейчас Дима пристыженно опустил голову, смотря на кончики своих пальцев. Он подождет, конечно, он подождет столько, сколько нужно. Но сколько? Сколько он уже стоит, ожидая вердикта? Вердикта от человека, которому самому нужна помощь. Как бы не хотел, но он не может стоять здесь вечность. Видимо, ему дали понять, что он здесь лишний. Он поднял глаза и бросил на дверь перед собой грустный взгляд, прощающийся с этой дверь, с этим домом, а главное с Антоном. Кто-то смилился над ним, ведь в этом момент, в эту последнюю секунду, дверь еле слышно приоткрылась, открывая диминому взору вид на Антона укутанного с головой в одеяло, с опухшими от слез глазами и не менее покрасневшим носом.

***

Он отчетливо слышал стук, нет, удары в дверь. В повисшей тишине они были громкими и напористыми. Хотелось ответить. Но в это же время хотелось посильнее закутаться в одеяло и скрыться от всех. Само пройдет, ведь раньше проходило. Просто надо подождать. Он должен быть сильным, он справится. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ему стало легче? Семья. Напускное спокойствие тут же пропало из-за одного только мысленного напоминания, слез как будто стало больше, но он старался сдерживать их, закрывая рот одеялом, чтобы случайные всхлипы звучали тише. Дима что-то говорит, он просит прощения. Но ведь он не виноват, что я не могу держать эмоции под контролем. Снова стук, выделяющийся от всех остальных, он был тише и даже, кажется, неувереннее. Он просит войти, хотя дверь с легкостью поддастся ему. Ему нужно его разрешение. Если он не ответит, Дима точно уйдет, и он будет тут совсем один копаться в прошлом, убеждая себя, что лучше бы он не рождался, что его никто никогда не любил. Но ведь Дима сейчас так близко, только руку протяни за его поддержкой. Он прислушался, за дверью ни звука, даже больше нет слабых, еле слышных постукиваний. Неужели он уже ушел? Конечно, зачем ему здесь нянчиться с Антоном, если тот дал понять, что не хочет его видеть. Но это ведь не так. Осознав такую простую и сложную для себя мысль, Антон скатывается с края кровати и подходит к двери. Его руки трясутся, он точно уже ушел и за дверью никого, но. Это маленькое «но» придало сил, придало смелости проверить. Нажал на ручку, потянул на себя и…. И встретился с голубыми глазами, видя которые на душе становилось легче.

***

Каково это быть нежеланным ребенком? За свои почти уже семнадцать лет Антон был четко уверен в ответе. Он никогда не знал внимания и ласки, материнской нежности и, тем более, отцовской любви. Что уж говорить, если о его существовании знали только близкие родственники и то, те благополучно забыли о нем, укатив за границу. Настоящего отца и он и в помине помнил, как минимум по той причине, что ни разу его не видел. Он и не пытался узнать, ведь можно было предвидеть реакцию матери. Крики, слезы — сплошные нервы. Находясь дома, в месте которое должно было быть самым родным, он не знал покоя. Вернувшись со школы, попытавшись проскочить мимо родителей, лишний раз не напоминая о своем существовании, он запирался в своей комнате, чувствуя внутри пустоту. Он знал, что его никто не любил, никто бы не заметил его отсутствия, а если бы заметил, то обрадовался, ведь «Наконец-то он перестанет мозолить им глаза». Несмотря на все это он ни разу не задумывался о смерти — это было как-то… глупо? Своим ранним уходом он только сделает им подарок, уйдет также, как и груз, висевший все это время тяжелой ношей на плечах родителей. В его голове даже это слово звучало холодно и неправильно. Как же он завидовал, когда в школе видел, как одноклассники рассказывали о прошедших выходных упоминая их, родителей, с улыбкой, от которой казалось, что растает даже самый большой айсберг из грусти, боли и ненависти к окружающим. Его родители любили друг друга, даже то, что его мать оказалась беременна незадолго до их с отцом знакомства, не помешало их обоюдному обожанию. Саша — так звали его отца, на удивление спокойно принял эту новость. Их роман закрутился быстро и они даже оглянуться не успели, как сыграли свадьбу. На свадебных фотографиях, которые стояли в красивых рамках на камине, даже не было видно немного округлившегося животика. Отец постоянно говорил, что ему все равно на то, что ребенок не его, но не спешил рассказывать миру о нем, об Антоне, до появления которого еще ждать и ждать, но говорят время идет быстро. И оно шло. Первые четыре года мать души не чаяла в своем сыне, не отходила от него ни на шаг. Отец же тоже немного проявлял внимание и какую никакую, но заботу. Но когда маленькое счастливое детское личико стало принимать черты лица биологического отца, любое мало мальское внимание с его стороны пропало. При виде сына у него в глазах читалось только одно — отвращение. Он не мог смириться с существованием Антона, которые каждым своим видом все больше и больше напоминал ему самого ненавистного человека. Изначально он хотел уговорить сделать жену аборт, и у него это практически даже получилось, но видя нежелание убивать зарождающуюся жизнь жены, смирился, тогда он думал, что справиться. Мать Антона долго металась средь двух лагерей. С одной стороны она любила своего сына, но с другой и мужа. И желание остаться с человеком, с которым была связана клятвой «Пока смерть не разлучит их», пересилило. Ей было невыносимо больно смотреть на то, что она делает со своим сыном, она не видела кого-либо другого виноватого в этом — только она и больше никто. Две полоски — снова беременна, только вот в этот раз от человека, которого любит всем сердцем. Эта новость помогла ей стать хорошей женой и не менее хорошей будущей матерью. Эта мысль грела и помогала забыть о вине перед сыном, ведь теперь ей некогда. За воспитание теперь отвечали нянечки, которые сменялись так быстро, что было абсолютно бессмысленно привязаться к кому-либо из них. Нет, не их не устраивала оплата или условия работы, а его отца, которые был невероятно строг за каждый прокол, но люди не роботы, и они случались. Так в пять лет Антон стал старшим братом. Эта новость обычно радует детей, ведь теперь они являются примером для своих младшим братьев или сестер, но Антон, наоборот, с каждым новым ребенком под крышей этого дома все больше отходил на второй план. Между ними буквально выстроили невидимую стену, дети боялись ее переходить, зная о реакции отца. В их головах навсегда закрепилась мысль, что к Антону подходить нельзя, он здесь никто. Бедные легко внушаемые детские умы, которые, придерживаясь правил, причиняли мальчику настоящую боль. Боль, которую он держал в себе. Боль, которую нельзя никому показывать. Жить в большом доме, в котором так легко оставаться незаметным, — вот что нравилось Антону. С наступлением 7 лет его отдали в какую-то платную школу, ведь как никак, но за имиджем надо следить. Александр бы не допустил другого исхода событий. Антон же показательно ввязывался в драки или какие-либо скандалы. Их было настолько много, что деньгами замять бы уже не получилось, и, скрепя сердцем, в свои 12 лет Антон стал учеником обычной государственной школы. Сразу вместе с переходом любые выпады в сторону учителей и одноклассников прекратились. Эта история является тем самым единственным моментом, когда Антон смог пойти на поводу собственных желаний, он не боялся гнева отца, в отличие от братьев и сестер, он не боялся потерять все те деньги, которые получал на карманные расходы. Он ничего не боялся, но каждый раз возвращаясь домой внутри что-то сжималось, заставляя подчиняться, опустив взгляд в пол. Он до сих пор не знает, откуда у него взялась вся эта отвага, почему он смог возразить отцу. В 14 лет его посчитали вполне самостоятельным и буквально выслали его в квартиру недалеко от школы, не спросив его. А почему кого-то должно волновать его мнение? Быть на расстоянии от семьи помогало. Да, было до посинения пальцев обидно, что его сестры и братья сейчас дома, они любимы, а он тут совсем один, но в это же время он наконец-то мог плакать, не боясь быть услышанным. Сейчас Антону 16 лет, в конце года исполняется 17 лет с рождения, 3 года с начала самостоятельной жизни и 1 год с уезда родителей в Лондон на постоянное проживание. Теперь Антон официально собственник квартиры и практически ничего не напоминает о существовании семьи. Ничего, кроме ежемесячных перечислений на карту за оплату коммунальных услуг и за все остальное.