Трепет заговора

«…Пути Господни не исповедимы…» Фраза вновь и вновь всплывала в голове владыки Вероны все то время, пока шла аудиенция послов из Рима. Слаженной, отточенной речью они вели разговор о торговых отношениях, государственных делах… и о только что доставленном в цепях Луиджи Монтекки, чье повешение публично состоится сегодня вечером. Буквально через два часа. Все шло ровно так, как он и планировал. Эскал привык к этому, с самого детства ему твердили о том, что он слишком сосредоточен, слишком скурпулезен, слишком зациклен на продумывании планов, когда порой лучше отдать бразды правления Фортуне – кто как не она по праву может назваться королевой времени? Но Скалигер, обычно старавшийся прислушиваться к дельным советам, игнорировал этот постулат с почти полным осознанием своей правоты. Фортуна одарит тебя раз или два, а после едва ли удостоит своим почтенным вниманием. И ты окажешься проигравшим, самонадеянно и глупо поверив в свою особенность. Легким кивком отпустив послов, ровным тоном произнеся заученные учтивые слова, Эскал облокотился о спинку кресла, пригубив вино, и прикрыл глаза. Истинный выигрыш невозможен без расчета. «Надейся на Бога, но сам не оплошай…» Истинность его хода мыслей только подтвердилась, как показала история. Сумей он контролировать чувства к племяннице до конца, многое было бы иначе… Вероятнее всего, Марселлы не было бы сейчас в Вероне. Вероятнее всего, Монтекки были бы сейчас живы. И, возможно, плели интриги, которые увенчались бы более успешно. - Дедушка… - а этот тоненький, такой знакомый голосок в его планы не входил. Распахнув глаза, Эскал столкнулся взглядом с малышкой Лаурой, стоящей на пороге и, словно не решающейся войти. В руках у девочки была игрушка, которую та нервно теребила. Присмотревшись, герцог понял, что эта игрушка представляет собой крохотного единорога, покрашенного выцветшей золотой краской. За спиной девочки маячила кормилица. Не мать. Эскал еле слышно выдохнул: безусловно, ему хотелось увидеть Марселлу, но встреча с ней несколько пугала его. Как не пугало что-то уже давно. - Лаура, это ты? – добродушным тоном обратился к девочке герцог и приглашающе распахнул руки. – Заходи. К чему тебе топтаться на пороге? Подняв глаза, девочка несколько степенно приосанилась, что выглядело немного комично для маленького ребенка, и уверенно побрела через весь зал к нему. Разглядывая внучатую племянницу, мужчина невольно отметил настороженность, с которой Лаура стала себя вести. Прежде она была подвижнее и непосредственнее, а сейчас будто чувствовала что-то неладное, хотя, несомненно, была слишком мала, чтобы осознать происходящее в полной мере. Стоило девочке подойти ближе к креслу правителя, Эскал поднялся на ноги и усадил ее себе на колени. Лаура перестала кукситься и разглядывала его со сдержанным любопытством, которое виднелось в ярко-зеленых глазах. Темперамент она унаследовала скорее отцовский, чем материнский, подумалось ему не без некоторой досады. Естественный ход вещей, что дети похожи на своих отцов, однако ему было бы гораздо приятнее видеть в Лауре ее мать. - Как вы прибыли во дворец, синьорина? – серьезным тоном спросил Эскал, легонько коснувшись носа девочки пальцем. Лаура моргнула и улыбнулась, окончательно осмелев. - Все прошло хорошо, ваше сиятельство, спасибо за вашу заботу. – заученно ответила она, по-детски искажая некоторые звуки. – Только, - добавила она после паузы, будто доверяя ему какую-то тайну. – по дороге нас очень трясло. А еще мама была грустная. Я люблю, когда она веселая. – немного погрустнела Лаура, печально опустив головку. Повинуясь порыву, Эскал погладил девочку по темным, как у отца, волосам и вздохнул про себя. Девочка – Монтекки и этого не исправишь, по крайней мере, до ее замужества. Марселла наверняка решила уехать, в нынешней ситуации ее сложно не понять. Но он этого не допустит. Эскал вновь погладил Лауру по волосам, заметив с какой внимательностью она смотрит на него. Ее дочь никто не посмеет тронуть или оскорбить – этого человека ждет суровое наказание. Потому что отныне девочка – Скалигер. Пусть от этой семьи не останется ничего. - Я скучаю по папе. – девочка капризно надула губы, точь-в-точь как это делала Марселла, когда была ребенком, и ее зеленые глазки стали слегка отрешенными. – Я не видела его уже так давно… Когда он приедет? Он обещал покатать меня на пони! - Послушай, - обратился Эскал к девочке, замечая, как ее взор становится влажным. – утри слезы, дитя мое. Ты должна быть сильной. Как твоя мать. Ты ведь знаешь девиз Скалигеров? – он обернулся и указал пальцем на фамильный герб, который красноречиво красовался на стене позади кресла, - «Тот, кто колеблется, погиб». Ты понимаешь, что это значит? Лаура задумчиво посмотрела на него, продолжая сжимать игрушку, ее глаза высохли. - Если ты хочешь выжить в этом мире, необходимо оставаться сильной, стойкой, понимаешь? Колебания лишь только прочнее подталкивают к бездне. Это же касается и людей. Если ты чувствуешь, что человек не столь благонадежен, как кажется, если это он подталкивает тебя к бездне – колебания излишни. Ведь он может стать твоей погибелью. Внезапно он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Повинуясь этому чувству, Эскал поднял голову, оторвавшись от девочки, и наткнулся на ярко-зеленые глаза Марселлы, неотрывно следящие за ним. В них не было ни укора, ни злости, ни печали – всего, чего он так не желал бы увидеть в ее глазах. Только какое-то пугающее упорство, с которым она пытливо вглядывалась в его лицо. - Иди к матери, Лаура. Ты все хорошо поняла? – почти ласково кивнул он внучатой племяннице. Девочка моргнула и слегка кивнула головой, словно обдумывая его слова. Или же ей не терпелось покинуть его компанию. Герцог не винил ее ни за то, ни за другое – Лаура была еще слишком мала, чтобы осознать в свои годы подобное полностью. У нее еще будет время это осуществить. - Лаура, иди с Марией. – слишком спокойным, пожалуй, даже ледяным голосом сказала Марселла, вручая дочь кормилице. Эти новые манеры были столь непохожи на нее прежнюю, что Эскалу невольно показалось будто он что-то утратил. И утратил словно бы навсегда. - Твоя дочь становится все краше и взрослее день ото дня. – произнес Эскал, явственно видя, что Марселла слегка вздрогнула, стоя к нему спиной, провожая взглядом дочь. Она обернулась и впервые за долгое время в зеленых глазах он заметил нечто, похожее на ярость. - Нежели вы соизволили вспомнить, что дочь – моя? Ах, да, - стремительно перешла в наступление она, подходя к нему ближе, выпуская когти, словно дикая кошка. – вы верно уже решили ее дальнейшую судьбу? Судя по тем разговорам, что вы вели здесь с моей дочерью, вы задумали сменить ей фамилию. Не удосужившись поинтересоваться моим мнением. Она прошла через зал и остановилась у подножия его кресла, скрестив руки на груди, немигающим взглядом смотря в окно. - Ты ведь и сама понимаешь, что так будет лучше, Марселла. – ровным голосом ответил он, против воли разглядывая племянницу более пристально. Она похудела: ее талия уменьшилась почти вдвое, а ключицы слегка выпирали, как не было ранее. Ее каштановые волосы, когда-то красиво переливавшиеся на солнце, словно потускнели, а и без того острые черты лица заострились еще больше, выдавая глубокую скорбь и печаль. Но даже перенеся потери и утратив свою юность и свежесть, она сохраняла ту благородную, подпитанную внутренней силой личности и качествами характера, красоту. И, всматриваясь в столь знакомые и любимые черты, герцог невольно задался вопросом: ценил бы ее Бенволио Монтекки именно такой – перенесшей страдания и утратившей свежесть и игривость юности? - Твое дитя следует обезопасить. – Марселла вскинула голову, вызывающе посмотрев на него, и на этот раз в ее глазах он различил нотки боли. – Имя ее отца с этих дней станет запретным, ты ведь понимаешь? - Моя дочь не забудет своего отца, кем бы он ни был. – жестко парировала она, отведя взгляд, мгновенно ставший стеклянным и отрешенным. Ее рука сжалась в кулак, и Эскал, отлично знавший племянницу, начал понимать, что это дело предстоит выиграть только с боем. - Ее отец – государственный преступник, решивший осквернить пролитой кровью святой собор. Его личность – не то, чем надлежит гордиться дочери. - Но он ее любил. – ответила Марселла чуть приглушенно, по-прежнему не отрывая взгляда от окна, словно увиденное там приковало к себе ее разум навечно. В этот момент сердце Эскала пронзило какое-то до ломоты неприятное ощущение, и лишь спустя мгновение он осознал, что оно подразумевает. Ревность. Она любила Бенволио, по-прежнему любила, неважно признавала это или нет. Ревновать к покойнику. Внутри Эскал скривился в какой-то ироничной ухмылке. Как глупо и не рационально. Так может ли теперь владыка Вероны похвастать тем, что ему подвластно все на свете, включая собственные чувства? - Любил. – повторила Марселла, словно пыталась убедить себя. Или же, не дать себе забыть. – Я росла без родителей, сиротой слоняясь по родственникам, мы с Валентином не знали родительского тепла. Мою дочь ждет тоже самое?! – сорвавшись на крик, она прикрыла глаза, словно стыдясь своего порыва, и по ее щекам потекли слезы. Сжав руку в кулак, Марселла обессиленно прислонилась к стене, тщетно пытаясь успокоиться. Эскал смотрел без внешних эмоций, как содрогаются ее плечи и ощущал странную смесь чувств. Ему было тошно ощущать себя причиной ее страданий: в последний раз, когда он видел ее слезы, Марселла была еще ребенком, но, в то же время, увиденное, странным образом, подкрепляло его решимость. Бенволио подставился сам, как и другие Монтекки, но, что еще более важно, своей смертью он невольно освободил ему дорогу, подтолкнул его к решению той проблемы, которую сам Эскал в свое время не смог разрешить. - Надеюсь, вы понимаете, что брак вашего сына с синьорой Розалиной невозможен? – сурово отчеканил Эскал, наблюдая за тем, как Алонзо Монтекки с явной неохотой отрывается от лицезрения пейзажа за окном и переводит взгляд на своего сюзерена. - Девица в скором времени примет обет, к тому же это решение принято ее родителями уже давно. Не думаю, что вы слишком огорчены этим известием, синьор Монтекки. – добавил герцог, слегка склонив голову набок. – Полагаю, перспектива иметь в невестках племянницу заклятого врага – не слишком заманчива для вас. - Я и не думал перечить вам в этом вопросе, мой герцог. – ответил граф достаточно степенно и уверенно, чтобы предположить, что разговор о вероятной помолвке Ромео Монтекки и Розалины Капулетти был чистой воды формальностью. Эскал довольно кивнул и облокотился на спинку кресла, сложив руки в замок. Он лишь счел своим долгом лишний раз напомнить, что союз между Капулетти и Монтекки невозможен и не будет возможен покуда представляет угрозу для власти дома Скалигер. – Я совершенно разделяю вашу точку зрения в этом вопросе. Однако, недавно я прослышал, что ваш дальний кузен Парис планирует свататься к дочери Капулетти, - выдержав паузу, Алонзо продолжил: - значит ли это, что ваше благоволение этому роду становится все явственнее? - Что вы имеете в виду, Алонзо? – прохладно спросил Эскал, внимательно сквозя графа глазами. - Лишь то, о чем шепчутся в городе. О вашем решении заполучить рудники семейства Капулетти, при том, что издавна эти рудники принадлежали нам, Монтекки. Вы также желаете породниться с Капулетти, женив своего родственника на его единственной дочери. Таким образом, состояние одного из двух самых крупных домов Вероны перейдет к вам, но что же делать нам, Монтекки, с нашими утерянными рудниками? Скрестив руки на груди, Эскал лишь еще пристальнее посмотрел на мужчину, слегка нахмурив брови, контролируя каждый мускул своего лица. - Эти рудники были оспорены прадедом Франческо Капулетти полтора века назад. – невозмутимо ответил он, глядя в столь же невозмутимые глаза напротив. Алонзо и Эскал знали друг друга вот уже десятки лет, пусть и назвать их друзьями было бы неверно, так или иначе судьба и дела немало раз сталкивала глав домов Монтекки и Скалигеров вместе. На сей раз Эскал чувствовал, что происходило нечто неладное. Алонзо Монтекки явно имел козыри в рукаве, иначе бы и не затеял этот разговор вовсе. Разумеется, дело было не только в проклятых рудниках: едва ли ему было выгодно объединение враждебного дома с домом правящим. - Вовсе нет, мой герцог. – склонил голову в показном почтении Алонзо. Следом он слегка поморщился, засовывая руку в складки камзола, вытаскивая на свет свернутую в четверо бумагу. Неспеша развернув листок под непроницаемым взглядом герцога, Монтекки степенным движением протянул его Эскалу. - Этот документ я нашел в архиве своего дома, он подтверждает тот факт, что мой прадед Джулиано Монтекки отдал рудники прадеду Капулетти под проценты, но часть этих процентов так и не была выплачена. Это говорит о том, что рудники все еще наши. Под цепким взором графа Монтекки Эскал невольно ощутил смятение, перечитав документ снова, чтобы убедиться в его подлинности. Внешне же он сохранял все то же хладнокровие, что и всегда, впрочем от наметанного взгляда Алонзо наверняка не укрылось его замешательство. - Если вы обнародуете этот документ, рудники перейдут в ваше владение. – констатировал Эскал, наконец обратив свой взор на невозмутимо наблюдавшего за ним Алонзо. – И союз с Капулетти будет расторгнут, чего вы и добиваетесь. Каковы же ваши предложения? Услышав то, что и намеревался услышать, Монтекки поддался вперед, явно в предвкушении набивать цену. - В первую очередь, нам бы хотелось породниться с вашим домом. В конце концов, наши семьи знают друг друга столько лет, Монтекки и Скалигеры строили Верону вместе. Почему бы нам не закрепить нашу дружбу подобным союзом? – улыбнувшись, проговорил граф, слегка расставив руки, будто в показном дружелюбии, на что Эскал внутренне мрачно передернулся. Шакалы. Как же в глубине души он презирал эти злосчастные, беспринципные семейства, что, подобно изглоданным псам с помойной ямы, драли друг другу глотки, окропляя улицы его города бессмысленной кровью. В глубине души Эскал неизменно знал, что будь в его жилах хоть капля крови Монтекки или Капулетти, правитель Вероны вырезал бы ее ножом. - …наверняка вам известно, мой племянник, сын моего покойного брата Антонио, влюблен в вашу Марселлу… - Бенволио Монтекки? – пожалуй, излишне резко спросил Эскал, прожигая взглядом Алонзо. Тот словно примиряюще кивнул, видимо, почувствовав неладное. Непроизвольно, рука владыки сжалась в кулак. «Как никак, вы с ним все же не были…столь близки.» - насмешливый и столь родной голосок Марселлы в миг прозвучал в его голове, и Эскал поборол желание резко встать, опрокинув стол. Чувство ядовитой, разъедающей все на своем пути, ревности стремительно разлилось по его венам, омывая внутренности своей желчью. «Пути Господни не исповедимы…» - …вам не о чем волноваться, мой герцог. Всей Вероне известно, как вы близки со своей племянницей, и как вы любите ее… - остановившись, словно споткнувшись обо что-то, Алонзо сделал паузу, прочистив горло, вероятно заметив что-то необычное в лице сюзерена. Моргнув, Эскал усилием воли заставил себя принять свое обычное выражение, и Монтекки, словно успокоившись, мягко продолжил: - Мой племянник очень серьезный юноша, за ним не замечено ни мотовства, ни прочих излишеств, помимо тех, что свойственны любому юноше в его годы. Будьте уверены, его чувства к вашей племяннице чисты и подлинны… - Какова ваша цена за этот брак? – прямо спросил Эскал, пряча крепко сжатые кулаки под столом. Правитель Вероны не часто чувствовал настоящее отчаяние, не сказать, чтобы и этот раз стал исключением. В конце концов, он был готов к этому, подготавливал себя долгое время. Свадьба Марселлы неизбежна, ведь иначе ей грозит лишь монастырь, а их собственный союз никогда не будет освящен церковью. Конечно же, они не состояли в прямом родстве, и при определенных обстоятельствах подобные союзы имели место быть, но… Их случай явно не таков. Совсем не таков. - Я хочу, чтобы в приданное вашей племянницы вошли некоторые угодья и…ресурсы семьи Скалигер. В конце концов, - усмехнулся Алонзо уже совсем откровенно, но не получив ни малейшей реакции правителя. – вы вряд ли отдадите свою любимицу задешево. Свою любимицу… Об этом было известно всем. Об этом и сейчас известно всем. Его любовь к Марселле – любовь, с которой сравниться разве что его любовь к Вероне – достояние общественности уже давно. Разумеется, люди не подозревают в его чувствах к ней что-то выходящее за рамки. Или же нет? Вопрос, словно засевший в ребрах ножом, вновь начал кровоточить. Что будет, если они с Марселлой поддадутся этому дурманящему чувству, которое, впрочем, испытывает только он, чтобы… Закрепить свою любовь. Ведь, что говорят священники? Бог есть любовь? Пути Господни неисповедимы. Так или иначе, Марселла принадлежала ему и принадлежит вновь. Так или иначе, Алонзо Монтекки решил обезопасить себя от союза кровного врага с сюзереном, заодно утолив свои амбиции – и ныне все, чем владели Монтекки, принадлежит Скалигерам. Если бы Богу не было угодно нечто подобное, допустил бы Он это или же нет? - Нет. – повторил он вслух обрывок фразы, глядя на то, как поворачивается к нему, потихоньку успокаивающаяся Марселла. – Твоя дочь не останется без отца. Как не осталась, в свое время, ты. Резкий удар под дых, после мимолетного привкуса чужих губ – то, что владыка Вероны принял безропотно.