Трепет заговора

Вязкая грязь пачкала подол темной ткани траурного платья, и, не будь Марселле плевать, она бы точно давным-давно сморщилась, слегка приподняв мрачную юбку, брезгливо озираясь по сторонам, как привыкла делать до всего этого. Еще в прошлой жизни. Нынешней же синьоре было глубоко плевать, она шла мимо клумб фамильного сада Скалигеров, в котором играла еще в детские годы, то и дело натыкаясь на слякоть от смочившего землю совсем недавно весеннего дождя, и не чувствовала ничего. Даже ностальгию, что была бы столь уместна в ситуации, когда покидаешь родной дом навсегда. Но, казалось, большую тоску Марселла ощущала даже в день своей свадьбы, а ведь ей отнюдь не предстояло покинуть поместье Скалигеров навсегда в тот день, всего лишь уйти в дом Монтекки, что располагался не слишком уж далеко. Теперь же и это чувство тогдашней ностальгии не желало посещать ее, теперь все казалось осточертевшим адом на земле. Она уже слишком давно не чувствовала, что этот старинный дом, с красивым фасадом и ветвистыми садами: по последней моде, когда-то служил ей жилищем. Право, ведь, что дала ей принадлежность к роду Скалигер, кроме раннего сиротства и бесконечной круговерти событий, в результате которых она все больше выходила проигравшей, нежели победительницей? Не выдержав наплыва эмоций, женщина, прикрыв глаза на мгновение, резко стоптала маленькую клумбу с фиалками, что так неудачно попалась ей под-ногу. Цветы мешались с грязью, их бутоны безжизненно поникли, но каблук синьоры все упорнее продавливал тонкие стебли. Она никогда особенно не любила цветы, не в пример другим молодым синьоринам, считая любовь к цветам всего лишь женской блажью: даже Бенволио в период ухаживаний никогда не приносил ей цветов, чем, наверное, и покорил Марселлу Скалигер, никогда не обделенную вниманием поклонников. В отличие от них всех, бесчисленной вереницы веронских и не только юношей, он умел видеть и ценить в ней индивидуальность, ее саму, а не только лишь внешний лоск и те привилегии, которые ее потенциальный муж мог приобрести, хотя, вне сомнений, это его и привлекало тоже. За всю свою жизнь, в золотой клетке, подобным образом Марселлу воспринимали очень немногие. Всего лишь брат, покойный ныне муж и… тот человек, о котором сейчас она бы предпочла не вспоминать. Не выдержав и коротко взревев, Марселла, словно интуитивно что-то ощущая, резко вскинула голову, натыкаясь глазами ровно на прямой, бескомпромиссный взгляд Валентина, чьи выразительные темные, не в пример ее зеленым, глаза что-то пристально выискивали в лице сестры. Слегка смутившись, Марселла чуть поправила волосы, ощущая смесь досады, неловкости и – убийственной боли, которая не покидала ее в последние дни ни на минуту. Потому что стоять напротив брата, ставшего свидетелем ее душевного порыва, порождало в ее душе все больше неконтролируемого стыда и отвращения, давая забыть даже о том, что когда-то осиротевшие брат и сестра Скалигер были только двое друг у друга и совершенно не имели никаких секретов. Что же изменилось с тех пор? Бездна всего. Они выросли, взращенные их двоюродным дядей, не жалевшим денег ни на образование, ни на воспитание, и – в дальнейшем залечивали душевные раны от потери родителей самостоятельно. Марселла купалась в обожании веронского общества, с ранних лет усвоив, что ее природные актерские навыки и богатое воображение можно использовать для привлечения внимания. Будучи в центре внимания веронцев, она была окружена смехом и легкомысленным флером, который сама же на себя и напустила, таким образом позволяя себе не вспоминать о своих потерях, о тех годах, что были до Эскала, о тех годах, когда на своей шкуре узнала какого это – не иметь дома. Ее иллюзия длилась очень долго, бесконечно долго, она сама в нее порой верила… до определенного момента. Пока племянник синьора Монтекки из веселого мальчишки, с которым она предпочитала разделять детские игры, превратился в привлекательного, умного, но загадочного и недоступного юношу, который словно так и просил, чтобы она его завоевала. Бенволио умел быть приветливым и большую часть нахождения в обществе таковым и был, но, от природы умея неплохо анализировать людей, Марселла без труда читала, что это всего лишь маска – не меньшая, чем ее легкомысленный флер. Он не был таким, как большинство юношей, вокруг них, не был таким, как его романтик-кузен, готовый пасть к ногам любой, которая лишь даст ему написать о себе пару поэтических строк. Бенволио Монтекки был совсем другим, он не спешил падать ни к ее, ни к чьим-либо еще ногам, что не могло не порождать в Марселле болезненный интерес к его персоне… И она добилась его внимания, или он ее – как уж тут посудить. Их свадьба, последующая семейная жизнь, рождение ребенка – все это бесконечно отдалило сестру от брата и теперь, смотря на Валентина, Марселла ощущала, что совсем не знает его. А знала ли до всего случившегося? После брака у нее появилась своя семья, настоящая семья, которой у нее так давно не было, но о которой она втайне мечтала. Нет, Марселла не забывала Валентина, нет. Но ведь он тоже бесконечно отдалился от своей сестры уже давно: посвятив себя политике и цели стать точной копией дяди, Валентин все менее напоминал того испуганного, дрожащего мальчика, которого она прижимала к себе в ночь после кончины родителей от лихорадки. Ее младший брат вырос, возмужал и превратился в подобие человека, которого она после недавних событий, так сильно хотела забыть. Так был ли ей смысл любить его вновь? - Ты столь сильно изменилась, - произнес он едва слышно, совсем тихо, но Марселла слышала каждый звук и лишь невольно криво оскалилась. Когда-то она сказала мужу, что всегда будет выбирать сторону своей родной семьи, той, что вырастила ее и воспитала, но была ли на самом деле семья? Или лишь иллюзия, которую каждый из них поддерживал, чтобы окончательно не развалить остатки человечности? – Честно сказать, я не предполагал, что увижу тебя снова… - Как и я не предполагала тревожить твой покой, - отчеканила она, очаровательно улыбнувшись отчего-то, совсем как раньше, склонив голову набок. Только губы слегка потягивало, отдавая едва уловимой болью, напоминая, что у каждой игры есть свой предел. – Но мне понадобилось заехать кое за чем в Виллафранку… - Ты говорила с Эскалом? – утвердительным тоном спросил Валентин, сквозя старшую сестру бесстрастным взглядом, порождая в ней приглушенную было ярость. Да, Валентин был копией дяди и с годами становился таковым еще больше, а, впрочем, проницательность всегда была родовой чертой семейства Скалигер. А уж Валентин, который всегда знал сестру едва ли не лучше всех, вряд имел шанса ни о чем не догадаться. - Что тебе за дело до этого? – прямо и с толикой грубоватости спросила она, прищурившись, но затем резко распахнув зеленые глаза, вскинув голову. После всего пережитого Марселла уже не видела ни капли смысла в притворных нежности и кокетстве, сопровождавших ее на протяжении почти всей юности, и без того все ее силы уходили на то, чтобы гордо нести голову и держать себя с достоинством, не позволив себе сломаться под натиском навалившихся проблем. Честно говоря, исключая Лауру, Марселла не могла бы сказать, что именно поддерживает ее после всего пережитого. То ли остатки былой жизнерадостности, то ли фамильная гордость Скалигеров, а может и та самая надежда, теперь казавшаяся абсурдной, но всегда внушавшая ей мысль, что даже в самом мраке можно найти толику света? А, быть может, и все вместе? - Так моя сестрица желает со мной проститься, - протянул Валентин спустя мгновение, характерно прищурившись, и этот жест вызвал в его сестре неожиданную бурю эмоций. – Нехорошо, знаешь ли, - резко подойдя к ней, юноша неожиданно крепко сжал запястье женщины, вынуждая ее дернуться, но хватка Валентина, несмотря на приложенную силу, была спокойной. – Один из домов уничтожен, царит шаткий мир, но Капулетти вот-вот окрепнут и станут теперь уже единственной силой в городе. Они могут уничтожить нас, позарившись на герцогский трон, теперь у них уже нет нужды бездарно растрачивать ресурсы на кровных врагов… и в такой момент ты позорно сбегаешь! - Отпусти меня! – рыкнула Марселла, все же вырвав свою руку, отшатнувшись от брата, с яростью и нотками боли сквозя его взглядом. – Тебя волнует сейчас политика и будущее дома Скалигер, но какое будущее оставлено мне? Мой муж убит и на мне клеймо изменницы, равно как и на моем ребенке! Тебе плевать на меня, так подумай о своей племяннице, чьим крестным ты… - Мог бы быть, - безэмоционально закончил Валентин, заставив ее на мгновение прикрыть глаза, силясь выровнять тяжелое дыхание, вспомнив о еще одной уступке. В свое время вопрос о том, кто же станет крестным их первенца встал практически ребром, вызвав в доме молодой четы Монтекки не одну ссору. Марселла предсказуемо считала, что лучше Валентина на эту роль не годится никто, даже, собственно, Ромео, чем вызвала у Бенволио бурю негодования из, как она считала, совершенно ничего. Попортив друг другу кровь около недели, из-за чего крестины-таки пришлось отложить, супруги сговорились, на втором варианте, посчитав, что крестным первого ребенка все же полагается стать родне со стороны отца. Сказать, что впоследствии Марселле пришлось пожалеть об этом – равным счетом не сказать ничего. - Ничего уже не вернешь, Валентин, - слегка тряхнув волосами, произнесла она едва слышно, но точно знала, что брат все поймет. Резко взглянув на сестру, Валентин вновь сжал ее запястье словно бы в мольбе. Или же в отчаянии. И как она не разглядела эти чувства с самого начала? - Куда ты уезжаешь? – спросил он внезапно, подняв голову, резко выпрямившись. В темных глазах напротив Марселла читала все то же недовольство, но уже изрядно остывшее и это придало ей сил. Выпрямившись, словно отзеркалив движения брата, она вскинула голову, одаривая его безразлично-снисходительным взглядом, словно бы этого диалога не было, словно бы не было ничего того, что произошло. Словно она была все еще наивной и самоуверенной девочкой, поучающей младшего брата банальными истинами, которые он, в силу возраста, не знал. Или же делал вид, что не знал, желая подыграть сестре, как знать? - В Падую, Валентин, - услышав ответ, Валентин почти вздрогнул, устремив на нее несколько растерянный взгляд, в глубине которого плескалось понимание, словно только этого он и ждал. Конечно. Куда еще могла она отправиться после всего, как не в поместье их матери недалеко от Падуи? Воцарилось недолгое молчание, после которого Валентин, тихо кашлянув, произнес: - Вести о случившемся распространились на всю Италию, сестра. Ты не боишься, что, покинув Верону, ты лишь обретешь проблем, а не сбежишь от них? Коротко усмехнувшись, Марселла ответила: - Хуже, чем в Вероне… по-твоему это возможно? - Да, ведь о деяниях отца твоего… ребенка, - заметно смешался Валентин под тяжелым взглядом старшей сестры. – Известно по всей стране, а ждать поддержки Скалигеров и нашего покровительства там… тебе не придется, ведь наши нынешние отношения с Падуей весьма напряжены. Невольно отведя взгляд, Марселла постаралась придать своему лицу как можно больше уверенности, но, видит Бог, притворяться и играть с каждым мгновением становилось все тяжелее. Этот диалог давался ей едва ли просто, и, все же, Марселла не чувствовала за собой вины, которую упорно пытался вменить ей Валентин, или же каких-либо сомнений. Вернее, нечто подобное подступало внутри нее, но мгновенно отступало обратно, точно прилив и отлив в ночь полнолуния. Потому что стоило женщине хоть на миг ощутить щемящую тоску по дому, где она выросла, колеблющую всю ее уверенность, как перед глазами мгновенно появлялся Эскал, их недавний диалог и его мимолетный, но тяжелый поцелуй, чью тень она успела ощутить на своих губах, и что-то внутри нее так и переворачивалось, порождая совершенно дикую смесь из отвращения, чувства обреченности и… затаенного стыда. А ведь, пожалуй, именно второе ей присуще было бы чувствовать в подобной ситуации первее всего. Она прорыдала несколько дней или даже неделю… Дьявол его знает, но по исходу сил у Марселлы совершенно не осталось ни телесных, ни тем более душевных. Молодая синьора лишь тщательнее прикрывала лицо вуалью, дабы скрыть извечно опухшее лицо, следы слез на котором не скрывали даже косметические средства, коими она тщательно замазывала следы своего горя. Горя, за которое даже порой ощущала стыд, стоило ей покинуть палаццо ради редкой молитвы в главном городском соборе. Шепотки, тихие и нарочито громкие – они пролезали отовсюду, начиная от оживленных улиц, которые в последние дни были на редкость притихшими, и заканчивая сплетничающими слугами, замолкающими сразу при ее отдаленных шагах. К подобному недоброжелательному вниманию Марселла уже успела привыкнуть, но с чем ей еще не удалось свыкнуться – это отчуждение собственного, прежде обожавшего ее мужа. Марселла прекрасно осознавала, что мужской интерес имеет свойство пропадать после достижения конечной цели. Но едва ли она всерьез когда-либо задумывалась о том, как и при каких обстоятельствах это случится с ней самой. - Мой супруг не сопроводит меня на мессу? – чинно поинтересовалась она ледяным тоном у перебирающей книги на столе служанки. Та, словно испугавшись, дернула голову, вскидываясь, обращая внимания на госпожу, и деланно уверенным тоном ей отвечая: - Синьор Бенволио велел передать, что в этот день он вынужден задержаться с синьором Винченцио до вечера в… - В трактире, на пьянках, я поняла, - ядовитым тоном закончила Марселла, с яростью швырнув серьги, которые только что собиралась примерить, на стол. Заметив, как явственно вздрогнула девушка, испугавшись уже абсолютно точно, она лишь вздернула голову выше, силясь не проронить ни единой жалобы и, упаси Боже, слезы. Этого еще не хватало: проявлять подобные эмоции при слуге! Еще чего! На подобных мыслях Марселла старалась невольно концентрироваться на протяжении всех последних дней – конечно, они не приносили ни капли спокойствия и умиротворения, но, отвлекаясь хоть таким образом от происходящего в своей жизни, синьора чувствовала себя… хотя бы немного лучше. А это было несравненно лучше, нежели совершенно ничего. Всего две недели спустя казни Ромео Монтекки изменили ее жизнь до неузнаваемости, будто бы навсегда лишив Марселлу любого подобия семьи. Монтекки, прежде питавшие к ней искреннюю привязанность, теперь же едва ли замечали ее, начиная от мужа, пропадающего днями и ночами, что особенно напрягало Марселлу, где угодно, только не рядом с ней, и, закачивая даже слугами дома Монтекки, неимоверно раздражающе перешептывающихся по углам. Слухи о том, как она отказалась спасать синьора Ромео распространялись с небывалой скоростью и теперь, вынужденная ощущать на себе злобное пренебрежение со стороны чертовых слуг, Марселла думала лишь об одном. Что они все чертовски заблуждаются, но едва ли она опуститься до того, чтобы унижать себя оправданиями. Ед-ва-ли. Дорога до церкви сопровождалась все тем же мерзким переглядыванием и заунывным перешептыванием, зудящими по ее нервам, но, гордо вскинув голову, Марселла лишь упрямее шла, пересекая центральную площадь города. Она знала, что грядущая месса едва ли поспособствует ее воспрятию духом, знала, что слаженные голоса хора и вот уже как неделю будучи похоронно-мрачными лица только сильнее придавят ее к земле. Она все это прекрасно знала. Вот только в последние дни женщину неумолимо тянуло именно в церковь, чего она, положа руку на сердце, не испытывала со времен детства. Или же, с тех пор не имела поводов испытывать. Отчего-то именно в церкви, в главном зале святого собора перед ее глазами возникали очертания покойного Ромео, заставляя безудержно лить слезы, которые было никак не скрыть перед окружающими. Но была ли в этом нужда? Ее привязанность к другу детства, и позднее родственнику никогда не была ни для кого секретом, ведь Ромео любил заявлять о том, что любит Марселлу как сестру, которую никогда не имел. Невольно вознеся глаза к расписному потолку, в попытке скрыть прорывавшиеся слезы, Марселла резко зацепилась взглядом за едва заметный резной балкон, притаившийся в углу собора. Сверху-вниз прямо на нее внимательно глядел человек, закутанный в темный плащ так, словно намеревался замаскироваться, но Марселла прекрасно осознавала, кому принадлежит этот пронзительный взгляд. И лишь не отрываясь, смотрела в эти знакомые темные, пронизывающие глаза насквозь.

***

- Ты молилась за его душу? – не было совершенно никакой нужды ни в расспросах, ни в уточнениях. Ее дядя, как всегда читал ее насквозь, к тому же, в данной ситуации истинность положения дел вовсе не была секретом. Глядящая неотрывно в окно неподвижной статуей, Марселла на секунду закрыла глаза, представив вдруг, как вся эта серая пелена, что заволокла ее жизнь с того самого дня, спадает, обнажая то, чего она так сильно жаждала, и чего так абсурдно лишилась. Ее прежнюю жизнь, наполненную ярким, пронизывающим светом, а не это беспросветное существование, в которое она была выкинута едва ли по своей вине. Не по своей же? – Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, мне докладывают, что ты постоянно плачешь. Есть ли в этом что-то, подвластное мне? Что я могу изменить? – спросил Эскал таким тоном, каким в детстве утешал плачущую Марселлу, создавая иллюзорную видимость потакания ее детским капризам. – Тот мальчишка был нарушителем порядков и законов Вероны, а это, по всем принципам, равносильно преступлению. Тебе ли этого не понимать, племянница? - Не стоит повторять мне очевидного, - прошипела Марселла, отчего-то невольно вкладывая в свои слова яд, извергая его словно змея, пусть она и осознавала, что дядя был абсолютно прав. Зря же она согласилась прийти в гости в родное палаццо, абсолютно зря. Она должна была догадываться, что встречи с родней принесут ей только больше проблем. Но, что поделать, если дома, в котором бы она чувствовала себя подлинно дома, она больше не имела? - Он всего лишь ответил вызовом на вызов, как поступил бы любой мужчина… - невольно повторив слова Бенволио, Марселла аккуратно вытерла подступившие слезы рукавом, по-прежнему не оборачиваясь, пытаясь разглядеть хоть какие-то проблески жизни в чертовом окне. Прав муж был или же нет – сейчас Марселле было почти что наплевать. Она лишь испытывала страстное желание оправдать покойного друга, которого знала с детства, и которого воспринимала чуть ли не как еще одного брата. И перечить Эскалу в том числе, конечно же. – Я говорила вам! Я предупреждала вас, чем все это закончится! Чем обернется его смерть хотя бы…для меня! – не удержавшись, выкрикнула Марселла, понимая, что ее благополучие все же не сможет не затронуть дядю, ведь так было всегда. Это было непреложной истиной. – Монтекки меня презирают, - внезапно женщина отошла от окна, развернувшись, уставившись на родственника, не скрывая застилавших ей взор слез. – Они ненавидят меня… теперь то уж точно возненавидят… - прошептала она словно бы для самой себя. Затем, словно опомнившись, Марселла резко вскинула голову прямо, посмотрев на дядю со всей яростью, что клокотала в ее душе. Если она у нее, конечно, все еще была. – Вы говорите, что любите меня едва ли не наравне с Вероной, которая вам дороже всего, но что вы сделали в этой ситуации? Ничего! Я смирилась с вашим решением, потому что думала, так будет… если не лучше, то хотя бы правильнее… Вы сами говорили, что разумные решения зачастую требуют жертв! Однако, что же я получила?! Ничего! За свое смирение я обречена лишь оплакивать друга и выносить презрение моего собственного мужа! Слезы словно окончательно прорвали плотину, пролившись чертовым потом из глаз, и Марселла, все еще ощущая догоравшую медленно ярость, не выдержав, присела на край низкого стула, вцепившись до боли ногтями в собственные ладони. Сил моральных у нее не осталось, а физические едва ли теплились, подогреваемые все той же пресловутой яростью и обидой теперь уже за себя. Она прекрасно понимала, что владыка Вероны, славящийся своим каменным сердцем, не переносил спокойно ее слез. Впрочем, сейчас ей было на это категорически безразлично. Женщина не смотрела на Эскала, но прекрасно чувствовала, что мужчина отчего-то медленно, словно чего-то опасаясь, приближался к ней. Впору было вскинуть голову, посмотрев на него, но, движимая неясно чем, Марселла лишь сильнее ее понурила, обратив взор на дядю лишь в момент, когда тот едва коснулся ее плеча. Рядом с ней, порой, непоколебимый и упрямый герцог Вероны имел свойство проявлять те немногие чувства, что он еще не похоронил в своей душе, засыпав песком, столь несмело, что Марселла всегда внутренне этому дивилась, не осознавая до конца какую же власть имела над таким человеком. Конечно, бывали моменты, когда Эскал поступался ее желаниями ради прихотей Вероны и политики, и она не могла не признавать его правоту при этом, наученная с детства, что за все нужно платить цену, но зачастую внутренний эгоизм и привычка быть второй после Вероны брали свое. Однако сейчас дело было куда серьезнее и касалась едва ли только ее чувств. В самом деле, что с того, что она лишилась расположения мужа, а чета Монтекки – единственного сына? Бездна всего, если хотя бы на мгновение предположить, чего Монтекки могут захотеть в честный обмен на свое безграничное горе. Безграничную месть. Эскалу стоило опасаться этого. И все же, не признавать толику его правоты она не могла. Прохладная, сухая рука властителя Вероны тем временем переместилась выше, осторожно касаясь бледной щеки, с такой бережностью, до которой Бенволио было несравненно далеко. Прикрыв уставшие от бесконечных слез глаза, Марселла обреченно выдохнула, невольно поддаваясь этой ласке, которая словно возвращала в далекое детство, тосковать по которому еще совсем недавно казалось беспросветной глупостью. - Твой муж сейчас находиться в борделе, - слова, резкие и неожиданные, заставили Марселлу резко распахнуть глаза, почувствовав, как дыхание ослабевает, а рука, все еще поглаживающая по щеке, кажется налитой свинцом. – Его видели там сегодня некоторые мои слуги. В компании твоих родственников Монтекки, - акцент на фамилии, которую носила и Марселла тоже, звучал словно оглашение приговора, который не предвещал ничего хорошего. Вздрогнув, Марселла поняла, что не чувствует ничего. Все переживания словно бы выжали с нее, как с мокрой тряпки, и теперь Марселла ощущала лишь какую-то удушающую пустоту. В борделе и в борделе. Отчего-то именно сейчас для нее не было никакой чертовой разницы. - Нет, - неожиданно ровным тоном сказала она, поднимаясь со стула, освобождая себя от такой удушающей теперь ласки. Раз так, ей нужно было справиться со всем самой. Разве не в этом ли заключается принцип Скалигеров: со всем всегда справляться в одиночку? Что ж, если этот принцип верен, она все еще не растеряла свои скалигеровские черты под влиянием быта с Монтекки. - Тебе действительно все равно? – умом она понимала, что это был вопрос, но этот голос: безинтонационный, утверждающий, заставил ее скривить губы в кривоватой улыбке, выдававшей все ее чувства зараз, и повернуться медленно к Эскалу, уже стоя в дверях. - По мне разве не видно? – фраза, кривоватая, равно как и ее ухмылка, раздробила тишину надвое, словно поставив своей целью разбить воцарившееся кажущееся спокойствие вдребезги. Чуть дрогнувшие уголки губ Эскала были ей лучшим ответом.