Трепет заговора

Громкий стук отвлек владыку Вероны от сосредоточенного просматривания бумаг. В очередной раз с бесстрастным лицом смяв в кулаке неудачно начатое письмо, Эскал поднял глаза на дверной проход, столкнувшись взглядом с… ней. Марселла отчего-то мялась в дверях, едва ли уверенно сжимая в кулаке ткань черного платья: печальное свидетельство очередного траура в семействе Монтекки – пусть синьора Джованна скончалась от лихорадки более полумесяца назад, дом ее семьи отнюдь не торопился снимать черный цвет. Внутренне скривившись, внешне герцог не дрогнул ни на миллиметр лица, только лишь рука его излишне крепко сжала втиснутое между крупных пальцев перо. Он знал синьору Джованну Монтекки в достаточной степени хорошо: назвать эту благоразумную женщину безумной фанатичкой, жаждущей полного уничтожения кровных врагов своего мужа, было бы в корне ошибочно. Возможно, именно по этой причине, где-то в глубине своей, безусловно, обреченной души, Эскал разделял горе семейства Монтекки. В любом случае, этот крохотный кусочек проснувшейся было жалости к утрате достопочтенного семейства в некоторой мере смягчал привычную внутреннюю неприязнь к людям, умудрившимся портить кровь ему и его семье на протяжении нескольких столетий. - Проходи, Марселла, - спустя мгновение, осознав, что племянница вовсе не торопиться занять предложенное ей кресло, в то время как в былые времена ей не потребовалось бы даже такого приглашения, Эскал ощутил ярко выраженную обеспокоенность. Бегло пробегаясь по изящному лицу племянницы, он нашел ее прежде острые и выразительные черты несколько изнуренными, а извечно яркие зеленые глаза – потухшими и какими-то нервозными. Марселла слишком разительно изменилась за прошедшие несколько месяцев: ее девичья хрупкость будто бы несколько потускнела, уступив место статности и ярко выраженной женственности. Взгляд зеленых глаз не лишился былой яркости, но теперь едва ли он мог разглядеть в них хоть толику игривости. Марселла была другой, и от осознания, что в этих изменениях есть значительная доля его собственной вины неприятно кололо разум Эскала, отдавая импульсы боли в области сердца. - Я собиралась кое-что сказать вам, дядя, - неспешно пройдя к предложенному креслу напротив дяди, Марселла внезапно вскинула глаза, в упор поглядев на него, напоминая о том, что упрямство и прямолинейность текли у нее по венам. Столь же степенно как и прежде она опустилась в кресло, вновь отведя свой взгляд, лицезрея свои тонкие кисти рук, сложенные перед ней, и вглядываясь пристально в столь знакомые черты, герцог не мог проигнорировать очевидные следы сильного волнения, которое буквально съедало молодую женщину на его глазах. Сжирало изнутри. - Вы помните, как давали нам в детстве наставления? – ошарашила она его, спустя бесконечно растянувшееся мгновение молчания. – Про хищников и их добычу. Про то, что главное, что отделяет королей природы от их еды не только лишь сила и агрессия, но и то, что хищники умеют приспосабливаться. Подкрадываться тихо, сперва подстерегая жертву, но никогда не нападая сразу. Выжидая, выслеживая ее слабые места, и только после – атакуя. Вы говорили, что с людьми все происходит точно также, что только слабые люди всегда лезут на рожон, что тем, кто чувствует собственную силу, совершенно нет нужды в том, чтобы доказывать ее кому-либо. Вы говорили это мне и Валентину, - отчего-то ярко выраженно подчеркнула последнее предложение Марселла, не отрывая от него какого-то странно пытливого взгляда. Вся она будто бы стала олицетворением собственных слов, напоминая напряженную хищницу, изучая его лицо, впитывая каждую черточку, очевидно пытаясь предугадать его реакцию на что-то. Вот только… на что? - Право, я не настолько стар, чтобы забывать собственные слова, пусть и сказанные давным-давно, - усмехнулся Эскал, то ли пытаясь разрядить обстановку, то ли отвлечь свою собеседницу от ее странной попытки разбить его маску в прах. – К чему сейчас такие речи, моя милая хищница? – поинтересовался он спокойно, склонив голову набок, вглядываясь в лицо напротив с расслабленностью, маскируя внутреннее напряжение в разы искуснее племянницы. - Чего ты от меня желаешь? – вопрос скатился с его губ, точно кусочек венецианского стекла, выскользнувший из ладоней старого стекольщика. Широко распахнутые, с каким-то странным отчаянием смотрящие глаза Марселлы сбивали его с толку, не давая внятного ответа. И только лишь внутри заскреблось какое-то неприятное предчувствие о том, что… дело наверняка касается ее дражайшего муженька. Прикрыв глаза, правитель невольно сжал кулак крепче, едва ли не до хруста пальцев. Вспоминать о Бенволио Монтекки прямо сейчас было непереносимо, но, впрочем, имело смысл. По природе своей, мальчишка вовсе не был склонен к безрассудным, опрометчивым поступкам – Эскал отлично понимал это не только по причине хорошо отлаженной разборчивости в людях, но и потому что прекрасно понимал подобный тип людей, будучи одним из них – но потерявший брата и тетю, доведенный до отчаяния смертями близких людей, Бенволио мог решиться на что-то… непоправимое. Что-то, что определенно впоследствии выйдет этому прагматичному юнцу боком, но в то же время… Что ж, разве не того же самого желал ему Эскал с того самого дня, как начал все чаще ловить честолюбивый взгляд мальчишки на том, что было ему дороже всего на свете? И, может быть, даже дороже Вероны? - Того, чего вы желали бы мне дать, - одними губами произнесла Марселла, после чего в мгновение ока оказалась ровно напротив его лица, касаясь его губ своими. Поцелуй вышел легким, едва ли смелым, побуждая Эскала перехватить инициативу, углубив его. Не сдержавшись, позволяя себе на какое-то время ослабить самообладание, он обнял ее за плечи, заскользив руками по прохладной спине девушки, притягивая к себе все ближе, ощущая почти болезненное желание коснуться губами шеи Марселлы. Впрочем, едва ли сбывшаяся наяву мечта продлилась столь долго: словно в подтверждение его догадки, Марселла выскользнула из объятий Эскала, и за какое-то мимолетное мгновение томность в ее взгляде сменилась холодным, убийственным, таким змеиным торжеством. - Вашей смерти, мой герцог, - склонившись к руке мужчины, она коснулась губами, еще мгновение назад целовавшими его, твердой поверхности герцогского кольца. Проследив за тем, как потускнел от ее дыхания коричневый камень, Эскал переметнул свой взгляд на племянницу, ощутив вдруг, что разглядеть ее черты представляется более, чем трудным. Перед глазами все вокруг плыло и расплывалось, и ухватившись за край стола, Эскал уже осознавал, что это конец. В следующее мгновение герцог Вероны окажется распростертым на холодном полу, поверженным окончательно и бесповоротно. Поверженным столь внезапно, возможно, абсурдно и абсолютно точно бесславно.

***

Едва различимый стук колес за окном и совсем расплывчатые крики лодочников, подстерегающих воды Адидже, словно старик Хирон – воды Леты, еще долго приковывали к себе внимание Эскала, внимательно вслушивающегося в звуки ночи, дабы удержать концентрацию после столь абсурдного сна, не позволяя впечатлениям от него захватить свой разум полностью. Крепко зажмурившись, Эскал цепко сжал в кулаке покрывало, чтобы в следующее мгновение резко вздохнуть, коротко взвыв. Сон, проклятый сон все еще удерживал в своем плену его постылый разум, и не возвращаться к отпечатавшимся в памяти образам и очертаниям было непосильным трудом. Раз за разом прокручивая в голове подробности удивительно четко отпечатавшегося сна, герцог ощущал столь постылую его натуре хищника и извечного победителя слабость. Слабость давлела над ним, сковывала его, будто бы замораживая горячую кровь, бегущую по венам владыки, не давая ей хода. Яснее слабости была лишь тревога, грызущая изнутри и подтачивающая дурное предчувствие. Становившееся с каждым чертовым мгновением все более и более отчетливым… - Куда вы идете, мой герцог? Что потревожило вас? – полу-заспанный слуга волновал Эскала меньше всего. Спеша по крутым коридорам родного замка, он понимал, что едва ли добьется от него ответа на свои вопросы. Впрочем, вопрос был всего один. И ответить на него во всей Виллафранке вероятно был способен только лишь один человек. - Валентин! – круто развернувшись, племянник, даже не думавший ложиться в постель, посмотрел на Эскала абсолютно бесстрастным взглядом. И только лишь плескавшиеся на самом дне темно-карих глаз, тщательно спрятанные, но столь легко читаемые для Эскала эмоции давали понять владыке Вероны, что съедающее его изнутри чувство тревоги было отнюдь, отнюдь не зря. - Что случилось с твоей сестрой? – с трудом скрывая потяжелевшее дыхание, поинтересовался герцог, вскинув от волнения бровь. Образ Марселлы из сна, то целующей, то убивающей его этим же поцелуем, преследовал его и наяву, то и дело вспыхивая, мелькая перед глазами. - Марселла уехала в Падую, - прошептал Валентин, как-то криво, совершенно не свойственно ему улыбнувшись. – В поместье нашей матери, сегодня ночью… впрочем, вы ведь не собираетесь ехать за ней? - Когда это произошло? – словно, не услышав последних слов, спросил Эскал, сквозя племянника своим пристальным взглядом. Валентин абсолютно точно в данный момент лицезрел его отчаяние, но то был один из немногих моментов в жизни несгибаемого правителя Вероны, когда он не стыдился проявлений своих чувств. Потому что скрывать их от вездесущего Валентина просто не имело смысла. – Ты позволил ей… - Мы говорили об этом еще днем, в нашем саду, - безразлично, будто не слыша его, проговорил Валентин, смотря куда-то перед собой. – Речь шла о том, что сестра порывалась уехать, прихватив с собой дочь… Я высказался ей, что в моих глазах это решение напоминало скорее побег, - откровенно усмехнувшись, Валентин наконец-то соизволил посмотреть владыке в глаза. – Но правда в том, что… ее было уже не удержать. Я и не стал. Лишь только не упустил своего шанса попрощаться с ней, ведь скорее всего… больше мы с Марселлой не увидимся. А другой сестры у меня нет, - выпрямившись резко, Валентин поглядел на своего дядю с ноткой какого-то едва не читаемого вызова, но герцог едва ли уделил этому должное внимание. С трудом собрав свои мысли, что было так несвойственно ему, Эскал прикрыл глаза и, стоило ему раскрыть их вновь, расфокусированный взгляд мужчины упал четко на герцогский перстень. Не отдавая себе отчета, схватившись за прохладный камень другой рукой, герцог принялся яростно снимать его с пальца, царапая собственную кожу ногтями, чрезмерными усилиями лишь провоцируя трудности в этом деле, когда уже в следующее мгновение оказался на коленях. Шершавые руки приставов, касающихся его одежды, торопливых криков, поднявшегося гомона и искры мелькающих все больше и больше факелов он уже не слышал, не видел, не ощущал. Едва коснувшись твердой, но такой блаженно прохладной поверхности, правитель краем уха услышал звон коснувшегося пола кольца. Прежде чем все вокруг стало непроглядной чернотой.

***

…Шум вокруг усиливался с каждой минутой, по мере того, как просторная зала собора все больше и больше наполнялась людьми. Имей Эскал такую возможность, он бы обязательно ощутил желание сморщиться, но в данный момент это представлялось ему… едва ли возможным. Наблюдая откуда-то сверху за переполненной веронским народом церковью, он все отчетливее понимал с каждым мгновением, что совершенно не ощущает собственного тела. Попытка пошевелить конечностями не привела ни к малейшему результату, а взглянуть на собственное тело также представлялось безуспешным. Потеряв надежду ощутить себя человеком, Эскал лишь сильнее всматривался в пеструю и говорливую толпу, приковывающую его взор снизу, все больше и больше понимая, что перед ним разворачивается тот самый злополучный день свершения мессы, которой суждено войти в историю Вероны, не иначе как «Кровавая». Присматриваясь к пестрой, стремительно пополняющейся толпе, Эскал вдруг отчетливо осознал, что выискивает знакомые лица. Бросив взгляд на место, предназначенное для герцога Вероны, он не обнаружил себя самого, только сейчас вспомнив, что в тот день ему было суждено опоздать. Переметнув взгляд в сторону, он обнаружил стоящее поодаль семейство Капулетти, практически в полном составе. Старик Франческо несвойственно ему сгорбился, его светлые от природы локоны побелели, а под глазами залегли заметные круги. Его кисти слегка неуловимо дрожали, напоминая, выдавая стороннему наблюдателю все его потери и, не знай Эскал какого это – потерять окончательно и бесповоротно самого близкого человека, он бы даже усмехнулся. Потому что, глядя на страдания представителей подвластных ему семейств, он неминуемо вспоминал все те горести и препятствия, которые жребием судьбы пали на его род, благодаря распрям двух кланов, никогда не могущих остановиться. Оттого вся жалость, присущая человеку от природы, улетучивалась, стоило посмотреть на то, какая же расплата ждала тех же Капулетти уже… в ближайшее время. «Впрочем, расплата ждет скорее Монтекки», - подумалось Эскалу, когда он вновь переметнул свой взгляд в противоположную от Капулетти сторону. Выстроившиеся в ряд Монтекки, напротив, были предельно собраны и сосредоточены, да и явились более полным составом. По крайней мере из мужчин. Взглянув на непроницаемое, чрезмерно сосредоточенное и даже в какой-то мере отрешенное лицо Бенволио, Эскалу подумалось, что сейчас, будучи осведомленным о предстоящих событиях, он прекрасно понимал, что означает это необычное выражение лица, но вот окружающим его людям, не из числа семейства Монтекки, едва ли даже в голову бы пришло разглядывать пресловутое выражение лица, в попытке разгадать намерения, скрывающиеся под ним. Пожалуй, даже самому Эскалу не приходило это в голову, ведь на той злополучной мессе, он едва ли обратил на мальчишку внимание. Слишком был занят другим. - Бенволио. Тсс, Бенволио! – навязчивый шепот кузена, стоящего рядом, заставил Монтекки резко вздрогнуть, поморщившись, и с толикой раздражения в карих глазах посмотреть на него. Про себя Эскал усмехнулся: обычно мальчишка прекрасно умел скрывать свои эмоции, но в подобный день они просто рвались из него наружу, обнажая страх и отчаяние. И, скорее всего, нерешительность. - Чего тебе, Марко? – поинтересовался Бенволио жестким тоном, и эти несколько чужеродные суровые интонации в знакомом голосе будто бы сообщили Эскалу о тех переменах, что произошли за все время с их хозяином. Это были интонации лидера: жесткого, уверенного и… авторитетного. Эскал, прежде отчего-то не замечавший этих перемен, посмотрел на своего бывшего зятя по-другому. Испытания, легшие на его семью тяжким ярмом, оставили свой отпечаток: став наследником семьи, потеряв кузена и тетю, пережив разрыв с некогда любимой женой и взвалив на себя ответственность за предстоящую месть, Бенволио не мог не закалить свой характер. Он повзрослел, несколько возмужал, научился держать авторитет перед своими родственниками. Несмотря на неприязнь к бывшему родственнику, глядя на него сейчас, герцог мог бы отметить, что он стал бы неплохим главой этого извечно честолюбивого, но слишком напористого клана. Тем удачнее по итогу для Эскала сложилась его судьба. - Старик Капулетти уже здесь, все их дряное семейство в сборе, я думаю мы лишь тянем время, - ненависть, презрение, неудовольствие, недоумение поочередно сменялись в интонации и лице Марко Монтекки – одного из отдаленных племянников Алонзо. Бенволио выпрямился, посмотрев на кузена отрывисто, но прямо и столь же торопливо ответив: - Мы уже уговорились, что нападем в момент конца молитвы, усыпив бдительность всех присутствующих. Не путай нам карты, Марко, сейчас не время для твоих предложений… - Но покуда герцог запаздывает, мы могли бы хотя бы начать! Он может и не появится вовсе, а если и появится, у нас будет возможность сбить его с толку, тем кто начал резню… - Он уже здесь, идиот, - прервал его Бенволио, бесстрастным взглядом сквозя место посреди собора. То самое, которое обычно занимал Эскал. Нехотя, владыка Вероны перевел взгляд на самого себя. Мрачная фигура герцога, в столь знакомом темном плаще заняла свое обычное место, оглядывая привычный собор столь беспристрастным взглядом. Эскал и в самом деле не мог бы даже сейчас озвучить что он чувствовал в тот, теперь кажущийся несравненно далеким момент. Скользнув взглядом по появившемуся по левое плечо от герцога племяннику, Эскал внезапно вспомнил о племяннице. Которой не было ни по той стороне, ни по другой. - …как ты убедил свою упрямую жену пропустить мессу? – недоверчивый голос мальчишки Монтекки резанул по уху герцога, стоило задуматься о Марселле. Один лишь тон и манера, с которыми говорили о ней в этом семействе внушали Эскалу желание сжать кулаки, которых в данный момент у него не было. - Отправил ей ложную записку от подруги из Генуи, которая якобы нуждается в помощи. Сейчас она должна быть в монастыре Сан-Джулио на окраине города, - прошептал в ответ Бенволио, склонившись к Марко, следя поверх его головы, по всей видимости, за Капулетти. Ответ молодого мужчины заставил Эскала вновь погрузиться в свои воспоминания, теперь уже мысленно, подметив, что Марселла действительно не присутствовала на злополучной мессе. Вот только Эскал не слишком-то интересовался впоследствии о причинах ее отсутствия: право, ему было совершенно не до того, к тому же свою племянницу он никогда не подозревал. Не силился бы даже подозревать. Только сейчас, услышав причину отсутствия Марселлы в церкви, он задумался над тем, почему ее муж принял подобное решение. То ли Бенволио окончательно растерял доверие к супруге, посчитав, что она может помешать в самый ответственный момент, то ли напротив остатки былой любви заставили его удерживать жену на расстоянии и в неведении относительно предстоящего заговора. Как бы там ни было, Эскалу был предпочтительней первый вариант, но интуиция, редко подводившая герцога Вероны, склоняла его ко второму. Начавшаяся следом молитва заставила его замереть в нервозном ожидании, Эскал будто бы заново переживал те роковые минуты, только теперь с полным осознанием происходящего и грядущего. Он ясно видел, как едва шевелились губы представителей рода Монтекки, как лихорадочно переглядывались они, едва ли сосредотачиваясь на проходившей мессе, как судорожно касались периодически руки некоторых из них собственных боков, под слоями ткани которых – Эскал теперь точно знал – было скрыто оружие. Понимал он и то, почему столь резко дернулись они, напрягшись в один миг, стоило финальному моменту мессы подойти к своему началу. Лихорадочные, полные отчаянной прыти столь знакомые движения, истошные крики Сильвии Капулетти, вкупе с поднявшейся суматохой вызывали у него страннейшее чувство дежавю, вдобавок к какому-то изуродованному трепету. Поднявшееся движение все больше обращало только что мирно сидевшую публику в бегство, под оглушительный грохот опрокидывающихся стульев, отчаянных криков и красноречивое лязганье оружия. Под общий гомон, Эскал обнаружил, что потерял самого себя из виду: герцога Вероны стремились спасти в первую очередь, пользуясь тем, что ярость заговорщиков была направлена на Капулетти. Когда совсем возле него Марко Монтекки в одно скольжение лезвием перерезал горло одному из племянников синьора Капулетти, Эскал с беспристрастным взглядом смотрел, как кровь неудержимым потоком хлынула из горла, после чего обескровленное тело шмякнулось на пол с мерзким скользким звуком, дивясь про себя до чего же велика ярость обезумевших от всеобщей мести людей, и насколько же сильно общественное безумие. Крики раненных по обе стороны сражения создавали собой изуродованную музыку, дополнявшую происходящий на его глазах танец из накопленной годами, веками ненависти, создавая причудливую какофонию из звуков. Он видел, как яростно, до последнего вздоха сражались вытесненные к углу Бенволио Монтекки и Валенцио Капулетти – племянник Сильвии Капулетти, прежде крепко дружный с покойным нынче Тибальтом. Валенцио Капулетти, разделивший со своим покойным другом обучение в испанской школе фехтования, был искусным противником, явно более искушенным в фехтовании по правилам, нежели Монтекки, чья школа владения мечом состояла преимущественно в уличных склоках и тренировках с друзьями. Но стоило ли недооценивать силу ярости, взращенной на горе и подпитывающейся отчаянием? Решающий удар в грудь стал роковым, заставив прежде одного из главных любимцев семейства Капулетти повалиться в углу собора, истекая кровью. Отойдя на несколько шагов от лишенного им жизни тела, Бенволио тяжело дышал, неотрывно смотря на первого убитого им Капулетти с явным неверием и какой-то изуродованной злобой. В следующее мгновение, плюнув на распростертое внизу тело, он легко развернулся и с прытью победителя помчался дальше – навстречу новым победам. Знал бы он, чем обернется это мгновение победы для него и его драгоценной семейки. Годами жизни, оборванными виселицей. Под общую какофонию звуков, Эскал ясно видел, как уводят оставшиеся со стариком Капулетти немногие выжившие представители этой семьи, вместе с несколькими приставами самого герцога. Смело отражая удары, они блокировали нападения Монтекки, упорно защищая главу клана, и… безусловно выигрывая. Громко хлопнувшая дверь ризницы, скрывшая за собой выжившего старика и его защитников, эхом прокатилась по всему залу, ознаменовывая собой окончательное поражение для клана Монтекки. Пока еще неочевидное для них, но абсолютно точно предстоящее. И наблюдая этот безумный танец, творящийся вокруг, в котором смешивались победа и поражение, живые и мертвые, прошедшее и грядущее, Эскал не сомневался: этот конец был предопределен с самого начала. Всегда. И он абсолютно точно изменит судьбу клана Скалигер и перепишет историю Вероны. Больше не будет отравляющей город вражды, а его предки, страдающие от нежелающих их слышать кровных врагов, ложившиеся костьми ради мира, который все никак не наступал, теперь отомщены. И наблюдая за творящимся на его глазах освобождении, Эскал как никогда четко осознал одно: Даже если мир и победа стоили ему Марселлы, эта потеря была не напрасна. Потому что никакая любовь, даже самая безумная, не встает между истинным правителем и той страной, которую ему было дано беречь и хранить, холить и возделывать. Потому что цель всегда оправдывала средства. В политике так точно. Потому что вражда в Вероне теперь умерла.