Трепет заговора

***

два года спустя

Весть о непрошенной гостье обрушилась на голову Марселлы неожиданностью: ровно настолько же насколько бы обрушилась новость о любом госте в принципе: с момента ее отъезда из Вероны и добровольного заточения себя в старом материнском поместье в Падуе, прошло вот уже целых два года, но до сей поры мало кто удосуживался посещать ныне опальную вдову Монтекки в ее одиноком жилище. Главной и практически единственной ее не прервавшейся связью с миром, составлявшим ее прежнюю, но такую далекую теперь жизнь был и оставался Валентин: брат писал ей регулярно, осведомляя в своих письмах о течении жизни в переживавшей выстраданный мир Вероне. Он не упрекал, не убеждал, не вспоминал: послания его были наполнены переживаниями настоящего и перспективами будущего, прошлого же они почти не касались. Вероятно, поэтому Марселле было комфортно продолжать общение с братом, несмотря даже на тот факт, что в одном из самых ранних писем Валентина таки промелькнула нотка упрека. Крохотная и едва читаемая, но она сумела царапнуть Марселлу по сердцу, оставив после себя едва-едва кровоточащую ранку. То была весть о приступе, который случился с Эскалом ровно в ночь ее отъезда. Письмо брата было отрывистым и четким: не содержало в себе прямых упреков, но они скользили между строк, пролазили в пустоты между буквами, мешая чернила с ядом. Валентин всегда был таким: скрытным, но умеющим бить не в бровь, а в глаз, исподтишка, но ровно в цель. Скользя глазами по злополучному письму, Марселла не выдержала, рассмеявшись на середине, дробя свою душу каким-то отчаянным, кажущимся кощунственным смехом, слегка согнувшись пополам. И лишь после, вытрясав из себя душу, охваченная злобой, она почти замахнулась дабы кинуть письмо в огонь, опомнившись лишь только у самого камина. Что-то останавливало ее от этого действа: казалось едва отплясывавшие свой ритуальный танец языки подергивающегося пламени были против такого поступка, и, передумав, она все же дочитала его до конца. «… и мне интересно узнать лишь одно – не жалеешь ли ты сестра, ведь прими ты другое решение, этого можно было бы избежать… или хотя бы отсрочить…» Увы, Валентин, это было то решение, о котором Марселла не жалела. Не жалела, как оказалось, отнюдь не зря, ибо Эскал поправился спустя ровно месяц после своего приступа. Судя по письмам Валентина, казалось владыка Вероны заново воспрял духом, вовсе не намереваясь отправляться в Чистилище раньше положенного срока, оставляя Верону на юные плечи племянника. Читая в свою очередь уже об этом, Марселла лишь криво усмехалась, наскоро пробегаясь по строкам взглядом. Будучи истинной Скалигер, едва ли она жалела о чем-то. И ей совершенно не хотелось знать, каковы были бы ее ощущения, обернись эти обстоятельства противоположным исходом. Словом, погруженная в заботы о новом жилище и ребенке, оторванная от мира, как физически, так и морально, причем почти добровольно, Марселла не могла не удивиться, увидев спустя два года после бегства из Вероны, Сильвию Капулетти на своем пороге. Впрочем, ей с трудом удалось разглядеть в этой сгорбленной, ощутимо постаревшей женщине некогда гордую и славящуюся своей привлекательностью супругу врага ее мужа. Высокая, статная и светловолосая – Сильвия Капулетти по праву считалась одной из самых красивых женщин Вероны, общепризнанно превосходя в этом супругу Алонзо Монтекки – покойную Джованну. Помимо внешних данных, эта женщина также имела весьма двоякую репутацию: несмотря на отсутствие определенных доказательств, слухи о неверности супругу Сильвии, на памяти Марселлы, стабильно занимали веронских сплетников, основываясь на, как она имела возможность самой убедиться, непреодолимой манере кокетливой синьоры флиртовать едва ли не с каждым вторым кавалером в своем окружении. Извечно щебетавшая и блистающая своими яркими нарядами, Сильвия Капулетти выделялась на фоне чопорных зрелых мадонн Вероны и, в первую очередь, на фоне жены главного врага ее мужа – Джованны Монтекки. Впрочем, Марселла, даже будучи какое-то время членом семьи ее врагов, по этой причине в некоторой степени разделяя общую для всех Монтекки неприязнь, все же не смела осуждать Сильвию – по крайней мере искренне. На некотором интуитивном уровне синьора вызывала своего рода понимание: выйдя замуж по любви, Марселла порой испытывала странную тоску по прежней своей манере флиртовать, оттачивая искусство завоевания на каждом втором кавалере – какого же было Сильвии, отданной замуж по чистому расчету за человека намного старше нее? Испытывая некое понимание, основанное на схожести их характеров, а также едва очерченный страх при мысли о том, что подобная судьба могла бы ждать и ее саму, Марселла воспринимала эту женщину с подчеркнутым нейтралитетом. Сильвия, в целом, отвечала ей тем же. Может быть именно поэтому, всматриваясь сейчас пристально в столь знакомые и не знакомые черты лица одновременно, загодя ища в них намек на презрение, Марселла не торопилась отправить синьору восвояси, захлопнув за ней дверь? Словно бы заминка ей надоела, Сильвия как-то кривовато улыбнулась, уголки ее губ неестественно для нее прежней подернулись. Слегка, едва уловимо кивнув хозяйке дома, она поспешила пройти внутрь, неторопливо обходя передние комнаты, женщина толком не обращала ни на что внимание: ее взгляд словно бы беспокойно бегал от предмета к предмету, едва ли фокусируясь хоть на одном из них. Наблюдая за своей неожиданной гостьей Марселле казалось, что та просто избегает долгой концентрации на чем-либо, вероятнее всего таким образом отнекиваясь от каких-то мыслей. И Марселла даже догадывалась каких именно.

***

… Они сидели в течении некоторого времени в молчании, едва притронувшись к принесенной слугами еде. Испытывая странное бессилие, смешанное с отголосками былой неприязни к женщине напротив, Марселла мучительно испытывала желание нарушить столь угнетающую тишину, одновременно не зная что сказать. Едва ли не впервые в своей жизни ощущала она такое не свойственное ей косноязычие. Наблюдая исподтишка за непривычно умиротворенной, но ощутимо напряженной Сильвией, Марселла могла бы предположить, что та разделяет ее чувства. - Вы, наверное, удивлены моим визитом. Если не сказать, изумлены, - слегка рассмеялась Сильвия, и этот легкий, но необычно хрипловатый смех заставил Марселлу ощутить неприятное покалывание по коже, а также присмотреться к своей гостье попристальнее. Горе утраты, знакомое им обеим, оставило следы не только лишь на внешности синьоры, убавив ее аристократической красоты, но и не смогло не впитаться в ее голос, сделав его ниже, тяжелее. Впервые она задумалась, насколько сильно пресловутые утраты отразились на ней, и что же теперь лицезреет Сильвия Капулетти напротив себя? - Понимаю, в былые времена на вашем месте я бы захлопнула дверь перед собой, не раздумывая, - скривившись, она улыбнулась, обнажив зубы. Бледные руки, лежащие сложенными перед собой, едва заметно подрагивали. – И, признаться честно, я рада, что вы этого не сделали… сейчас. Потому что, - вздохнула она, неожиданно прерывая саму себя. – если я и уразумела какую-то безусловную истину в своей жизни, так это то, что любая месть бессмысленна. Любая обида, даже тянущаяся сквозь века, не достойна того, чтобы отравлять свою жизнь, возвращаясь к ней снова и снова. Воистину, это порочный круг, - резко подняв глаза, Сильвия посмотрела прямо на собеседницу, совершенно открыто, безо всяких масок и желания утаить свои чувства. Между ними и впрямь будто больше ничего не стояло, все нити, связывающие их былыми чувствами словно оборвались в ту роковую мессу служения дьяволу. – Люди… слишком слабы перед ним, слабы перед своей природой. Из раза в раз мстя, калеча, убивая друг друга – чего мы все добились? Чего достигла что моя семья, что ваша? - Вы достигли победы, - абсолютно ледяным, бесстрастным тоном произнесла Марселла, наблюдая в упор за тем, как слегка побледневшая синьора едва шире распахнула голубые глаза. И несмотря на промелькнувшие в них недоумение, отторжение и щепотку страха, Марселла отчетливо ощущала, что не испытывает прямо сейчас ни капли жалости. Да. Несмотря на все сложности, сопровождающие их взаимоотношения с Эскалом, она никогда не сумела бы забыть, кто воспитал ее, кто заменил родителей, чьи убеждения она разделяла. А может, лишь приучена была разделять? – Теперь ваша семья – вторая по могуществу в городе, а, быть может, когда-нибудь станет и первой. Так к чему ваши неуместные размышления и сожаления сейчас? Вам следует праздновать, благодарить Бога и славить герцога за то, что благодаря его правосудию мой муж и его сообщники даже не лежат в могилах. Она произнесла «мой муж» ничуть не дрогнувшим голосом, но, видимо интонация ее все же приобрела иной окрас, потому что непроницаемая, словно вырезанная из куска льда, синьора на то самое мгновение дрогнула, и ее бледное лицо приняло какое-то до неприязни понимающее выражение. Отталкивающее, даже. - Здесь нет ни победивших, ни проигравших, моя синьора. Нет никого… кроме грешников, - проговорила Сильвия, внезапно почти тепло улыбнувшись, и Марселла заметила, что в голубых глазах стояли слезы. – Для меня, как и для вас, здесь нет никакого выигрыша, ничего достойного, ничего, чем стоило бы гордиться, - отведя взгляд в сторону, она вновь резко вздрогнула и проговорила будто бы для себя: - Боюсь, моих усердий едва ли хватит, дабы искупить сонм грехов нашего города, но… я хотя бы пытаюсь искупить мои собственные грехи, - вновь повернувшись к собеседнице, Сильвия уже не плакала: в ее глазах была какая-то странная решимость. – Я не знала покоя ни дня со дня смерти моей дочери, но после того… того дня, я будто осознала, что мне стоит делать. Я словно прозрела. Супруг не держал меня, когда я сообщила, что ухожу из мира, он меня совершенно не держал – до того был сломан. Я ушла в паломничество. Стала заботиться о нищих, о сиротах. Жертвовала собственные сбережения на постройку церквей. Я даже… даже… молилась за упокой душ вашего мужа и его… соратников, потому что… Прерывисто задышав, синьора опустила голову на грудь, вцепившись рукой в ткань кресла, и по ее бегающему взгляду Марселла ясно видела, что она приходит в себя, вспоминает, думает как высказать то, что у нее на душе. Испытывала ли Марселла жалость к этой женщине, которая пришла к вдове своего врага сообщить, что соизволила помолиться за упокой его души? Наблюдая за тем, как дыхание Сильвии с каждым мгновением все тяжелеет, как спина ее будто пригибается к земле под давлением какой-то тяжести, чувствуя отчетливо исходящую от нее болезненную энергию, Марселла лишь отчетливее понимала, что ей не жаль. Ни капли. В конце концов, Скалигеры редко удостаивали кого-то собственной жалостью. Людей же самостоятельно виноватых в собственных бедах тем более. - Она явилась ко мне, - наконец отдышавшись, пояснила Сильвия, бросив отрывисто. Облокотившись рукой о кресло, она несколько воспаленным взглядом поглядела на Марселлу. – Моя девочка пришла ко мне во сне. Она… была такая же, как и обычно, я видела ее совсем как вас – совсем рядом, - торопливо, словно боясь что ее прервут, проговорила Сильвия. – Ее голосок… прелестный, тонкий, но с хрипотцой голосок… она даже говорила совсем как при жизни, совсем будто… Нет, право, моя дочь не стала бы наставлять меня подобным тоном в прежние времена… - забормотала женщина скороговоркой, с каждым новым словом прибавляя скорость, будто обращаясь теперь только целенаправленно к самой себе, либо же с кем-то кого Марселла не имела возможности лицезреть. Всматриваясь в силуэт этой со стороны кажущейся безумной женщины, Марселла не могла не думать о том, какова вероятность того, что именно этот злополучный сон привел ее к тому, чтобы отмести все накопившиеся обиды и просто прийти в дом вдовы своего врага. Несостоявшегося убийцы своего мужа… Словно услышав неозвученные мысли, Сильвия в очередной раз резко вздрогнула, обратив в миг прояснившийся взгляд на Марселлу. Слегка дернув уголком губ, будто попытавшись усмехнуться, женщина сложила руки перед собой, и, глядя куда-то вниз, произнесла ровным голосом: - Джульетта сказала мне, что ни о чем не жалеет. Э-это… - голос женщины явственно дрогнул, будто рокот грома, отдаленно звучащий, но рушивший все скопившееся спокойствие. – было ее решение. Раньше, признаться, я думала… это все ваш кузен… Ромео, - робкий голосок так не сочетался с тем гордым, но фривольным образом синьоры, запечатавшимся в голове Марселлы. – Но Джули… она сказала… наказала мне оставить все мысли о мести, ненависти… о возмездии. Она призывала меня отречься от мирского, посвятить себя искуплению грехов ее отца, ее кузена и… меня самой. Она говорила со мной иначе чем при жизни, совсем по-другому: ее тон был суров, манеры сдержаны, глаза же метали молнии. Джульетта никогда не говорила со мной так, - покачав головой, вновь повторила женщина. – Как могла я ее ослушаться? Поняв, что вопрос был вовсе не риторическим, а обращенным к ней, Марселла холодно передернула плечом, поднимаясь с кресла, медленной походкой пройдя к окну. Осень только-только начала вступать в свои права, но все ее атрибуты: морозный запах, пронизывающая прохлада, осенние листья ворохом усеивающие влажную землю… Это была настоящая осень. Унылая в своей увядающей красоте. Такая, какую она терпеть не могла больше всего. Размышления о ненависти прервал знакомый звук детского голоса, становившегося все ближе с каждым мгновением. Слегка поежившись от холода, Марселла деловито обернулась на шум, доносящийся, судя по звуку, из детской, располагающейся всего в двух пролетах от гостиной. Приподняв слегка бровь, Марселла с некоторой досадой подумала, что дочь слишком рано вернулась с прогулки сегодня: отчего-то представлять ее нынешней гостье несколько претило матери: даже раскаяние и набожность на грани с помешательством едва ли повлияли всерьез на чувства Марселлы по отношению к этой женщине. Если ранее она скорее из солидарности перед Монтекки и горячей любви к мужу стремилась разделять в определенной мере позицию неприязни к Капулетти, то теперь Марселлу пробирало дикое презрение к представителям обоих семейств. Произошедшее в заклятую мессу будто убило в ней все теплые чувства, которые она прежде испытывала к бывшим врагам Капулетти. Все, кроме одного. Любовь к покойному ныне мужу, которого ей никак не удавалось забыть. И даже она за прошедшие годы несколько притупилась. - …Поздоровайтесь с вашей матушкой, моя милая… и с синьорой, - удивленно добавила няня, слегка приподняв брови, впрочем, быстро исправившись. Слегка фыркнув и закатив глаза, Марселла перевела взгляд на свою дочь. Вернувшаяся было с прогулки Лаура сохраняла бодрый и веселый вид ровно до тех пор, пока не пересекла гостиную. Присутствие незнакомой женщины явно смутило ее: пухлые щечки залила розовая краска, а глазки потупились в пол. Гости не часто посещали их, Марселла прекрасно понимала причину такого поведения, вдобавок, девочка росла сдержанной и отчасти стеснительной. В прежние времена Марселла была бы недовольна таким исходом, сейчас же она почти радовалась, что дочери передалась сдержанность отца. В их положении не отсвечивать – едва ли не самое лучшее, что можно придумать. - Добрый день, - наконец вскинула голову Лаура, посмотрев прямо на Сильвию, и Марселла довольно улыбнулась. Ее девочка была хорошо воспитана: она постаралась привить дочери хорошие манеры, вкладывая в это должные усилия, несмотря на окружающую их обстановку изгнания. Сильвия несколько приободрилась от появления девочки и со смесью любопытства и какой-то нежности посмотрела на нее. - Добрый день, моя милая. Подойди сюда, - тепло улыбнувшись, женщина жестом подозвала к себе Лауру, но та, неуверенно приосанившись, бросила вопросительный взгляд на мать. Марселла едва заметно кивнула, и девочка неспеша подошла к незнакомке. - Тебя ведь зовут Лаура, не правда ли? – прошептала Сильвия, сомкнув крохотные ручки девочки в своих ладонях. Получив утвердительный ответ, она продолжила: - Я помню тебя совсем крошкой. Мимолетно, но помню. Чудный ребенок! – бросила она, повернувшись в сторону Марселлы. Красивая, воспитанная девочка… очень похожа на… - Луиджа, кажется, Лауре пора отправляться в постель, - поспешила Марселла прервать воркование Сильвии. Слегка кивнув, Лаура взяла няню за руку, и, уже покидая комнату, обернувшись, ненадолго задержалась, попрощавшись с Сильвией. Женщина ответила ей безмолвным кивком, и пристально наблюдавшая за ней Марселла отметила несколько отрешенное выражение лица синьоры и ее будто застывший взгляд. Словно встреча с Лаурой напомнила ей о ее собственной дочери. - Я стараюсь не упоминать при ней отца, - сухо пояснила Марселла вновь отворачиваясь к окну. Чувствуя повисший в воздухе невысказанный вопрос, она прикусила губу, помедлив с ответом. – Ей будет легче, если она будет знать о нем как можно меньше. К тому же… сомневаюсь, что то, чем он отличился, ей дадут забыть, - усмехнулась она резко и как-то злобно, совсем как раньше. Проведя рукой по бархатной обивке кресла, бездумно теребя приятную на ощупь ткань, она не сразу разобрала едва слышный голос Сильвии Капулетти: - Марселла, вы не думали о том, чтобы… выйти замуж вновь? Новое имя и положение могли бы значительно улучшить вашу жизнь и… жизнь вашей дочери. Вы еще довольно молоды и всегда были… привлекательны для мужчин… Подобное предложение, вернее совет звучали вовсе не неожиданно со стороны синьоры. Признаться честно, Марселла и сама не раз задумывалась об этом, ведь в подобном варианте имелись свои преимущества, по крайней мере для нее самой. Новое имя дало бы ей возможность хотя бы отчасти искупить старое, отмыться хотя бы частично от его губительной репутации. И все же материнские чувства перебарывали такие размышления: неизвестно как бы новый супруг отнесся к наличию у избранницы ребенка от первого брака, к тому же ребенка с запятнанной репутацией. Эти мысли окончательно отворачивали ее от принятия решения о повторном замужестве. Эти мысли и… кое-что другое.

***

Со смерти синьоры Джованны прошло около двух месяцев. Вот уже два месяца дом Монтекки не снимал траура, два месяца, как Марселла потеряла единственного человека, который был максимально близок для нее к образу матери. Отсутствие синьоры ощущалось как никогда отчетливо, во многом благодаря гнетущей атмосфере, не покидающей этот дом со дня злополучной казни, но окончательно воцарившейся после смерти его матери. Эти столь знакомые и незнакомые одновременно стены, обтянутые черной тканью действовали на Марселлу удушающе, и единственным ее утешением в последние дни был ребенок. Но сейчас Лаура спала в детской, а ее мать, излишне крепко вцепившись пальцами в корешок книги, пыталась читать. Строки в голове путались, плыли перед глазами, лишая возможности сосредоточиться. Сотни мыслей крутились в ее голове, не давая покоя, не желая сдавать позиции. Такие моменты были ненавистны Марселле более всего. Потому что иногда, забредая в них слишком глубоко, она понимала, что ее душу начинает охватывать странное, едва уловимое сожаление. Потому что… наверное зря она в свое время почти добровольно связала себя нерушимыми узами с этой семьей? Была ли их борьба за любовь зря? Это-то она и боялась узнать. Дверь хлопнула, оглушая ее своим спасительным шумом, заставляя выныривать из омута душных, навязчивых мыслей. Резко оглянувшись, она увидела мужа, видимо вышедшего только что из кабинета дяди, где он проводил последнее время едва ли не сутки напролет. Подобное раздражало Марселлу, совершенно не привыкшую к подобному раскладу, пусть она и понимала, что после смерти кузена на него свалились многие обязанности, отлынивать от которых он не мог и не желал. Возможно, она и вправду смирилась, если бы не понимала то, что стало для нее очевидным еще несколько месяцев назад. Ее давно уже избегали. Непривыкшая к подобному, извечно наделенная вниманием, Марселла сходила с ума, ощущая себя неприкаянной душой. Вот и сейчас, глядя на то, как помрачнело лицо мужа на мгновение, стоило ему увидеть ее, Марселла невольно вспылила, не вынося к себе подобного пренебрежения, буквально выплескивая все что накопилось за последние месяцы. - Где ты был? – выпалила она, совершенно точно зная ответ, сама не зная, чего хочет от него добиться. Вероятно того… чтобы Бенволио просто обратил на нее внимание? Вспомнил, что она существует и все еще его жена? - В кабинете дяди, разумеется, - наконец посмотрев ей в глаза, ответил Бенволио, и взгляд его был непривычно тяжелым. И эта тяжесть только лишь подстегивала упрямую натуру Марселлы, чтобы не отводить от него взгляд. – Впрочем, не думаю, что это каким-либо образом тебя касается… - Да, ведь меня не может касаться, где, с кем и как проводит время мой ненаглядный муж? – бросила она с яростью, буквально прошипев последние слова. Подумав о гораздо более злачных местах, о компаниях его родственников и друзей, Марселла сжала в руках обивку кресла в котором сидела до хруста в пальцах, борясь с внутренним желанием просто встать и разнести все к чертям. Ей все же хотелось сохранить в его глазах толику достоинства. - Я тоже такого мнения, - равнодушным тоном отозвался Бенволио, не глядя на жену, целенаправленно проходя мимо нее, только более медленным шагом. – В конце концов, мужу никогда не было пристало отчитываться перед женой… по крайней мере за свободное времяпрепровождение, - его губы едва заметно подернулись, но этого было достаточно, чтобы Марселла заметила. Игнорирование убивало ее, но усмешка вызывала желание лишить жизни в ответ. Резко поднявшись с кресла, заставляя его обернуться, она с нескрываемой яростью посмотрела в такие родные карие глаза. Едва промелькнувшее воспоминание о том, как когда-то они смотрели на нее исключительно с теплом, побудило ее резко закусить губу, тяжело задышав, но все случившееся позже перечеркивало эти воспоминания, словно бы обрубало крылья. - Да, как ты смеешь так говорить со мной?! – прошипела она буквально по слогам, приближаясь к мужу все ближе. Явственно замечая как пошатнулась стена безразличия в каре-зеленых глазах напротив, она добавила: - Как можешь так обращаться со мной, ведь я… на моем месте ты бы поступил точно также! – не сдержавшись, выкрикнула она, взмахнув рукой, не обращая внимания на то, что их разговор станет доступен лишним ушам. Мысли перекрывала ярость, она скапливалась жидкостью у глаз и только гордость мешала ей пролиться окончательно. – И ты это знаешь, знаешь и понимаешь, что я не могла по-другому и все равно… позволяешь себе такое, - сглотнув, она проглотила невысказанное «мучаешь меня», найдя это выражение слишком унизительным для себя. В конце концов, несмотря на все обстоятельства камнем лежащие между ними, в ней все еще должна была остаться по крайней мере толика Марселлы, которую он изначально полюбил. Гордой, яркой и своевольной девушки. На мгновение в ореховых глазах напротив вспыхнуло что-то еще, будто бы отчасти прорывающее стену из холода и ставшего обыденным безразличия. После мгновения молчания, во время которого они все также сверлили друг друга, Бенволио наклонился к жене и прошептал словно не хотел, чтобы разговор достиг лишних ушей: - Но и ты на моем месте поступила бы также, разве нет? Пощечина, со свистом рассекшая воздух, заставила его резко отдернуться от нее, моментально прикладывая руку к покрасневшей коже. Смесь эмоций, мелькавшая попеременно в этих карих глазах: непонимание, злость, привычное безразличие, смешанное с чем-то непривычным, едва не заставила Марселлу отшатнуться. Если бы она не была столь зла и отчаянна. - Если бы я знала, чем все это обернется, я бы покончила с собой, но не вышла за тебя замуж. Слегка дернув уголком губ, Бенволио, будто не выдерживая ее взгляда, развернулся и уже у двери его слова разрезали воздух, лезвием в ее сторону. - Если бы я знал чем все это обернется, я бы никогда на тебе не женился. Вздрогнув от хлопнувшей двери, Марселла еще несколько мгновений стояла неподвижно, пытаясь отследить в голове хоть какие-то мысли. Тщетно. Рухнув в кресло, она вновь вцепилась пальцами в темно-синюю обивку, чувствуя невероятную усталость с примесью апатии. Думать не хотелось. Хотелось только уснуть. И может быть понять, что все произошедшее – сон?

***

Сном все произошедшее, конечно же, не было. И мысленно возвращаясь в прошлое, обдумывая настоящее и строя планы на будущее, Марселла все яснее понимала одно. Ее любовь не выдержала испытаний судьбы, ясно олицетворяя старую истину, что любовь и брак – различные дела. Но желала бы она выйти по расчету, поставив под угрозу не только благополучие своего ребенка, но и собственную, таки обретенную, пусть и кровавым путем, независимость? Была лита жизнь, которую она проживала сейчас, хуже той, которую она бы получила в браке, будучи вновь зависимой от прихоти мужчин, пусть и теперь не обремененной чувствами. По чести говоря, едва ли. И улыбнувшись кривовато, Марселла невольно сжала в руках висевшее на шее скромное украшение. Если и стоило в этой жизни за что-то бороться, так это свобода. Оставаться собой и не менять собственных убеждений ради чего бы то ни было. Даже если путь этой борьбы лежит через кровь и страдания.