Да Воссияет Над Нами Наследие Тьмы

***

      Коридоры дворца тонули в глубокой, бархатистой тьме — той особенной тьме, что бывает только в недрах древних чертогов, где дерево веками впитывало прохладу и тишину. Редкие факелы на стенах разгоняли мрак лишь на несколько шагов, бросая дрожащие оранжевые блики на резные панели и извилистый пол. Достаточно света было только в просторных переходах между покоями — там, где лесная чаща подступала к самым окнам, и луна, полная и щедрая, заливала пространство молочным серебром, заставляя тени отступать. Мириэль шла медленно. Слишком медленно. Боль пришла не сразу — сначала она была тупой, вязкой, словно кто-то неумело давил пальцем в старый синяк. Упрямая, с которой можно было спорить, которую можно было игнорировать. Она умела игнорировать боль, она тренировалась этому годами. Но чем ближе она приближалась к своим покоям, тем настойчивее становилось это ощущение. Боль нарастала, пульсировала в такт сердцебиению, и каждый шаг отдавался глухим ударом где-то в основании черепа. Она поймала себя на том, что замедляется ещё больше, что взгляд её скользит по стенам в поисках опоры, которой нет. И тут память услужливо подсунула картинку: трость. Старая, потемневшая от времени, с искусной резьбой на рукояти — подарок отца после первого ранения, тогда ещё лёгкого, смешного. Она стояла у тумбы возле двери её спальни, прислонённая к стене, словно ждала. А Мириэль всегда проходила мимо. Как бы она сейчас пригодилась. Вдох через нос. Выдох через рот.. Дыхание участилось, срываясь на хрип. Сердце колотилось где-то под рёбрами, отдаваясь глухой болью в висках. Она считала шаги. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Колено полоснуло такой острой, неожиданной болью, что Мириэль на мгновение перестала дышать. Воздух застрял в горле ледяным комом, перед глазами поплыли тёмные пятна. Она замерла, вцепившись в поручень над лестницей побелевшими пальцами, и ждала, пока схлынет первая волна. Колено? Уже колено… Мысль эта ударила сильнее физической боли. Она с ужасом осознала: рана поднимается. То, что начиналось как досадное ранение в икру, теперь захватывало сустав, пожирало мышцу за мышцей, подбиралось всё выше. Она искала решение — травы, настойки, заклинания, древние методы, о которых шептались в запретных свитках — но поиск затянулся. А время утекало сквозь пальцы, как вода. Испугалась она не боли. Испугалась она того, что когда найдёт решение — будет поздно. Складка пролегла между бровей — глубокая, болезненная. Губы её изогнулись в уродливой улыбке. Боль была пульсирующей ровно до тех пор, пока она не наступала на ногу. А когда наступала — чувствовала, как шаг за шагом её пронзает та самая злосчастная стрела. Снова и снова. Но теперь она входила не в икру — чуть выше, в подколенную впадину, в самую плоть сустава, где нервы сплетались в болезненные узлы. В начале коридора, где до покоев было рукой подать, она заметила стражников. Привычка, выработанная годами службы, заставила взгляд скользнуть по их фигурам, оценить стойку, готовность, вооружение. Но выпрямиться — выпрямиться она уже не могла. Тело отказывалось подчиняться приказам разума. Шаг. Ещё один. Она начала значительно наклоняться в сторону здоровой ноги, перенося на неё весь вес, как если бы в руке была трость. Она почти дошла. Почти. И тогда боль предательски резанула снова, взорвалась электрическим разрядом, прошившим всю ногу от голени до бедра. Мириэль вскрикнула — коротко, сдавленно, не в силах сдержать вырвавшийся наружу ужас — и рухнула прямо у входа между стражниками. Новая волна боли захлестнула сознание. Перед глазами поплыли багровые круги. — Капитан! Голоса донеслись словно сквозь толщу воды. Эльфы немедленно склонились к командиру, сильные руки подхватили её под мышки, приподнимая. Ещё мгновение — и её уже прислонили к стене у окна. — Капитан, в чём дело? — голос был встревоженным, молодым. Мириэль попыталась сфокусировать взгляд. Перед глазами всё плыло. От боли или от унижения закатились глаза, и она на мгновение провалилась в темноту, но тут же вынырнула, цепляясь за сознание зубами. Девушка резко повернулась к стражнику — тому, что был левее. Глаза её, расширенные, дикие, заслезились от боли, капилляры вздулись, превратив белки в розовую паутину. — К посту! — прорычала она, и в голосе звучала звериная ярость раненого хищника. Она сильнее вцепилась в руку второго стражника, пальцы впились в предплечье с такой силой, что наверняка оставят синяки. Голова её откинулась назад, девушка зажмурилась, проваливаясь в боль. Эльф слева поджал губы. В глазах его мелькнуло что-то, но он, не медля ни секунды, выполнил приказ. Тяжёлые шаги застучали по дереву, удаляясь. Мириэль перевела дух. Рваный, хриплый, он вырывался из груди с трудом. Она заставила второго стражника наклониться ближе — так близко, что почти коснулась губами его уха. — Позови тиуна, — прошептала она, так как понимала, если заговорит громче — вырвется крик. — Мне нужен отвар из мандрагора и… — она замолчала, будто взвешивая что-то — …и опиум. Стражник потупил взгляд. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы она добавила: — Ляпнешь кому-нибудь — за собой потащу. - Она отпустила его руку. Пальцы разжались, оставляя на коже белые следы. — Выполняй. Девушка оттолкнула стражника — жест был слабым, почти беспомощным, но эльф отшатнулся, будто от удара, и стремглав ринулся вниз по лестнице. Шаги его стихли быстро, заглохли в древесных лабиринтах. Мириэль снова запрокинула голову, ударившись затылком о стену. Веки отяжелели, дыхание прерывистое. Она ловила ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В моменте — в короткой вспышке сознания между волнами боли — она поймала встревоженный взгляд второго стражника. Тот чуть подался вперёд, словно хотел помочь, поддержать, сделать хоть что-то. Мириэль смерила гневным взглядом, угрожающе качнула головой — едва заметно, но достаточно, чтобы он понял. Стражник выпрямился по струнке и больше не опускал глаз.

***

      Тиун не заставил себя долго ждать. Женщина появилась из темноты так быстро, словно всю ночь только и ждала этого зова. Зрелая эльфийка в чистом фартуке, с гладко зачёсанными волосами и лицом, не выражающим никаких эмоций — таким, какое бывает у тех, кто слишком долго служит сильным мира сего. В руках она держала небольшую керамическую чашу, от которой поднимался пар, пахнущий горечью и чем-то ещё, сладковато-приторным. Вернувшийся стражник замер, не веря своим глазам. Капитан стояла ровно, на двух ногах. Прямо, как статуя, как ни в чём не бывало. На лице её не было ни следа боли — только привычная маска холодного спокойствия. Стражник быстро моргнул, пытаясь понять: не плод ли его воображения та сцена, что разыгралась здесь несколько минут назад? Может, бессонная ночь сыграла с ним злую шутку? Но женщина в фартуке, приближающаяся с чашей, была реальна. И взгляд капитана, устремлённый на неё, был реален. Мириэль коротко кивнула тиуну, подзывая ближе. Та застыла на мгновение — лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы глаза её обежали стражников, оценили обстановку. Затем, она подошла к капитану, протягивая чашу. — Спасибо, — голос Мириэль был мягким, почти ласковым. Она улыбнулась — той особенной, тёплой улыбкой, которую никто из стражников не видел никогда. Затем чуть наклонилась к уху женщины, понижая голос до шёпота: — Скажи Иллумиэль, пусть наберёт мне ванну. Она знает, с чем. Тиун коротко кивнула и быстро ретировалась, растворившись в темноте коридора так же бесшумно, как появилась. И только тогда, когда спина служанки скрылась из виду, Мириэль позволила себе перенести вес тела с больной ноги. Если стража ещё может держать языки, то тиуны такими навыками не обладали. Они - паутина, опутывающая дворец. Тиуны знают всё и разносят новости быстрее ветра. Она облокотилась о стену — тяжело, всей спиной и залпом осушила чашу. Горечь растеклась по языку, обжигая нёбо. Она закашлялась, зажмурилась, лицо её сморщилось в гримасе отвращения. Отвар обжигал, но боль уже начала отступать, прятаться вглубь тела, уступая место тупому, вязкому покою. Она хромая направилась к коридору, ведущему в её покои. Но у первого стражника — того, который только вернулся к посту — она задержалась. Медленно она подняла на него взгляд исподлобья. В глазах не было угрозы — в нём была констатация. Стражник смотрел прямо перед собой. Он упёрся в стену напротив и застыл там, каменный, нерушимый. Он подавлял желание воспользоваться боковым зрением, подавлял страх, подавлял всё человеческое, что ещё в нём оставалось. Не дождавшись реакции, Мириэль удовлетворённо отвела взгляд. Она двинулась дальше, опираясь о стену, волоча ногу, оставляя за собой сбивчивое дыхание и запах опиума.

***

      Дверь в её покои резко распахнулась, ударившись о стену с гулким стуком. Мириэль влетела внутрь, будто за ней была погоня. Отвар действовал — медленно, но верно, разливая по телу обманчивое тепло, притупляя боль, застилая сознание мягкой ватой. Она металась по комнате, как зверь в клетке. Открывала шкафы — створки хлопали, вещи вылетали наружу. Выдвигала ящики комода — бельё, бумаги, ремни летели на пол. Заглядывала под кровать — тщетно. Она застыла посреди комнаты, тяжело дыша, и вдруг вспомнила. Ярко, как вспышка молнии, но воспоминание, мимолётное, как сон, пронеслось перед глазами и исчезло, оставив после себя только направление. В углу стояла старая резная ширма, за которой она годами складывала ненужные вещи. Мириэль рванула к ней, одним движением отодвинула деревянную раму и замерла. Свёрнутые карты, перевязанные бечёвкой, пожелтевшие от времени, покрытые пылью, но — целые. Она сгребла в охапку два свитка и уже развернулась к двери, когда взгляд её зацепился за что-то у комода. Она стояла там, где всегда — прислонённая к стене, терпеливая, молчаливая, ждущая. Рука Мириэль дрогнула. Пальцы сами потянулись к трости. Всего на секунду она представила, как легко станет идти с ней. Как перестанет хромать. Как боль отступит, заглушённая не только опиумом, но и этой простой деревянной опорой. Секунда прошла. Дверь закрылась с той стороны, оставляя предмет на месте.

***

      Лестница, ведущая к покоям коннетабля, тонула в мягком полумраке — здесь факелы горели реже, словно даже свет стеснялся приближаться к жилищу главного советника. Мириэль поднималась медленно, и каждый шаг отдавался тупой болью в колене, заставляя пальцы сильнее сжимать свитки. Отвар ещё действовал, но боль уже начинала просыпаться, ворочаться где-то глубоко, как зверь, потревоженный в берлоге. Она почти достигла поворота, когда услышала шаги — лёгкие, торопливые, женские. И замерла, инстинктивно вжимаясь в стену. Тёмно-каштановые волосы мелькнули в проёме, а затем и их обладательница — эльфийка в изумрудном платье, струящемся при каждом движении, словно вода по камням. Она спешно поднималась по лестнице из покоев, и в руках её была ниспадающая до пола накидка — дорогая, расшитая серебряной нитью. Эльфийка была достаточно далеко, но капитан успела разглядеть хрупкость её фигуры, изящный изгиб шеи, то, как платье облегало тонкую талию. А когда женщина на мгновение повернула голову в сторону угла — словно почувствовала чужой взгляд — Мириэль увидела её лицо. Сияющую, абсолютно счастливую улыбку. Капитан закатила глаза. Тяжело выдохнула — с шумом, сквозь зубы — и продолжила путь, старательно игнорируя и боль в ноге, и тот неприятный осадок, что оставила после себя эта встреча. Покои коннетабля встретили её теплом и запахами — терпким ароматом старого вина, смешанным с древесной горечью полированного дуба и едва уловимым, сладковатым шлейфом женских духов, ещё не выветрившимся из воздуха. Мириэль поморщилась, но шагнула внутрь. Просторное помещение совмещало в себе всё необходимое — и рабочий кабинет, и личные покои. У высокого оконного проёма, куда лунный свет вливался щедрой серебряной рекой, стоял массивный дубовый стол. Бумаги, свертки, раскрытые фолианты — всё лежало в идеальном, педантичном порядке, который выдавал характер хозяина. В углу стола замерла чернильница, рядом — дворцовая печать, тяжёлая, с оттиском королевского древа. Слева, за резной колонной, угадывалось небольшое углубление в стене — рудниковая вода мерцала там в каменной чаше, обрамлённой белым мрамором, и лунные лучи играли на её поверхности, рассыпаясь тысячей бликов. А за этим водным зеркалом, в тени алькова, стояла огромная резная кровать, с которой медленно вставал мужчина. Мириэль равнодушно развернулась к выходу, скрывая от себя предстоящее зрелище. — Мириэль? — голос отца был хрипловатым, но в нём уже просыпалась обычная ирония. Шорох ткани, лёгкие шаги босых ног по каменному полу. Мириэль услышала, как он взял с изголовья шлафор — мягкий домашний халат — и лениво накинул на плечи. Шнуровка спереди зашуршала, затягиваясь. — Что ты тут делаешь? — теперь ближе. Он подходил. Мириэль повернулась, прошла в центр комнаты, старательно не глядя на кровать. Свитки прижаты к груди, спина прямая. — Иногда ты мне напоминаешь неверного трактирного лодочника, — бросила она, и в голосе её звенел металл. Аэрлендил замер, затем иронично приподнял бровь. Глаза его — тёмно-серые, почти такие же, как у неё — блеснули в полумраке. — И это должно меня оскорбить? — Он усмехнулся, поправляя рукав. — Не уподобляйся угнетателям, да не угнетаема будешь. Мириэль мельком окинула покои взглядом — чисто рефлекторно, привычка воина оценивать обстановку — и зацепилась за смятые простыни на ложе. — Я успею до следующего пришествия? — спросила она сухо, кивком указывая на дверь. Аэрлендил рассмеялся — коротко, хрипловато. Подошёл к небольшому столику у стены, где на серебряном подносе покоилась бутылка тёмного стекла и пара тяжёлых хрустальных бокалов. Плеснул вина — густого, рубинового, пахнущего вишней и дубом — ровно до половины. — Для тебя у меня время всегда найдётся, — ответил он, поднимая бокал. На мгновение замер, глядя на дочь поверх стекла, словно поднимая безмолвный тост. Затем сделал глоток. Мириэль наконец вывела руку из-за спины, показывая свертки. Аэрлендил проследил за её жестом — и лицо его неуловимо изменилось. Исчезла ленивая расслабленность, уступив место чему-то более острому, внимательному. Он повернулся к столу. — Я не прошу тебя цитировать, — оживилась Мириэль, и голос её зазвучал иначе. — Давай условимся: если ты посчитаешь мой план приемлемым — презентуешь совету? Аэрлендил не ответил сразу. Он взял бокал, подошёл к письменному столу. Убрал лишние бумаги, педантично сложил свитки в деревянную нишу, перо водрузил в чернильницу, поправил стопку фолиантов. Каждое движение — выверенное, точное, почти ритуальное. Отец никогда не торопился. Он всегда собирался с мыслями через действия. Наконец он выпрямился, посмотрел на неё и рукой указал на стол — широкий, чистый, готовый принять новые карты. Мириэль озарилась улыбкой. Яркой, по-детски счастливой. Она метнулась к столу, припадая на больную ногу сильнее обычного, но не замечая этого. Свитки разворачивались с тихим шорохом, карты ложились на полированное дерево, пальцы скользили по пергаменту, находя знакомые линии. — Король потерял север, — начала она, и голос её зазвучал твёрдо. — Мы проиграли при Франсбурге, и если не придумать новый план, проиграем всё Лихолесье. Аэрлендил молчал. Он сел в кресло, откинулся на спинку, сделал ещё глоток вина и слушал. Он знал этот тон, эту интонацию — так говорила главнокомандующая, так говорила его дочь, когда чувствовала, что её загнали в угол. — Отбивать Франсбург сейчас бессмысленно, — Мириэль ткнула пальцем в точку на карте, чуть севернее Лихолесья. — Враг стягивает туда силы. Наёмники с юга, орки с севера. Если мы сунемся — попадём в ловушку. Но если мы ничего не сделаем, они укрепятся и двинутся дальше. — Рука её повела на северо-восток, к Серым горам, затем вниз, к лесу. — Сначала падут наши северные заставы. Потом — лес. Потом — дворец. — Ты рисуешь мрачные картины, — заметил Аэрлендил, но в голосе его не было осуждения. Скорее — одобрение. Он любил, когда дочь мыслила стратегически. — Я рисую то, что вижу. — Мириэль откинулась, опираясь руками о стол, и поморщилась — нога напомнила о себе. — У нас нет ресурсов для большой битвы. Но у нас есть лес. И мы умеем в нём прятаться. — Предлагаешь партизанскую войну? — Предлагаю контроль. — Она снова склонилась над картой, пальцы забегали по пергаменту. — Смотри: основные пути с севера на юг идут через перевалы Серых гор и вдоль рек: Лангвел, Грейлин, Лесная. Если мы перекроем эти артерии, враг не сможет снабжать Гундабад и Франсбург в достаточном объёме. — Перекроешь? — усмехнулся отец, ставя бокал на стол. — С твоей сотней стражников? — С сотней — нет. — Мириэль выдержала его взгляд. В глазах её горел тот самый огонь, который он помнил по её первой битве. — Но с тысячью — да. Или с пятью сотнями. И с помощью наших соседей. Аэрлендил приподнял бровь. — Соседей? Ты говоришь о людях Дэйла? О гномах Эребора? — Он покачал головой, но в жесте этом не было отрицания — скорее, удивление. — Они не пойдут воевать за наши интересы. — Они пойдут воевать за свои, — возразила Мириэль. Пальцы её застучали по карте, указывая на точки южнее. — Если орки укрепятся на севере, они перекроют торговые пути. Дэйл и Эсгарот умрут с голоду. Эребор потеряет доступ к южным рынкам. Надо просто объяснить им это. — Ты предлагаешь дипломатию? — Аэрлендил откинулся в кресле, потёр переносицу — жест, знакомый Мириэль с детства. Так он делал, когда уставал спорить, но ещё не был согласен. — Я предлагаю то, что работает, — огрызнулась Мириэль, но тут же смягчилась, вспомнив, с кем говорит. — Война меняет приоритеты, Adar. Ты сам меня учил: если не можешь победить силой, победи умом. Аэрлендил чуть заметно улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка эта тронула только уголки губ, но глаза потеплели. Он подался вперёд, вглядываясь в карту. Пальцы его — тонкие, длинные, с голубоватыми венами, заметными на бледной коже — пробежали по линиям, словно читая невидимый текст. — Что ещё? Мириэль поняла: он согласен обсуждать. Он включился. В груди шевельнулось тепло — то редкое чувство, когда они становились больше, чем родственники. — Предлагаю реорганизацию патрулей, — заговорила она быстрее, увлекаясь. — Сейчас мы обходим границы раз в день, иногда — раз в два. Этого мало. Враг просачивается мелкими группами, разведывает, готовит почву. Я предлагаю удвоить частоту: утром и вечером. И не просто ходить по одним и тем же тропам, а прочёсывать лес хаотично, чтобы нельзя было предсказать маршрут. Аэрлендил покачал головой, но спорить не стал. Взял бокал, сделал глоток, задумчиво повертел в пальцах. — Допустим, патрули удвоили. Допустим, соседи согласны помочь. Что дальше? Мириэль развернула второй свиток — более детальный, с пометками, сделанными её собственной рукой. Чернила кое-где расплылись, когда она рисовала ночью при свечах. — Здесь — план форпостов. — Она указала на несколько точек вдоль северной границы Лихолесья, у подножия Серых гор. — Небольшие укрепления, скрытые в чаще. Человек на десять-пятнадцать. Они будут следить за перевалами, за речными бродягами, за любым движением с севера. Если враг пойдёт большой силой, мы узнаем об этом за два-три дня до того, как он достигнет леса. — И успеем подготовиться. — И успеем ударить первыми. — Глаза Мириэль блеснули. Она подалась вперёд, опираясь руками о стол, и нога снова отозвалась болью, но она не обратила внимания. — Засады, ловушки, отравленные стрелы. Лес — наша стихия. Пусть орки сунутся сюда — мы их перережем, как диких кабанов. Аэрлендил молчал. Пальцы его всё ещё бегали по карте, изучая, запоминая, взвешивая. — А если они пойдут в обход? — спросил он наконец. — Через восточные степи? К Долгому озеру? — Тогда они наткнутся на людей, — пожала плечами Мириэль. Она взяла бокал отца и сделала глоток. Вино обожгло горло, разлилось теплом. — А люди, если их предупредить, тоже не лыком шиты. Гирион — король Дэйла, толковый полководец. Я читала его трактаты о защите крепостей. И гномы из Эребора не будут сидеть сложа руки, если увидят угрозу своим западным воротам. — Ты слишком надеешься на союзы, дочь. — Аэрлендил забрал у неё бокал, допил сам. — Союзы — штука хрупкая. Особенно между разными народами. — Каждому из них будет выгоднее воевать вместе с нами, чем поодиночке. — Мириэль упрямо вздёрнула подбородок. — Я пошлю гонцов с письмами. Объясню ситуацию. Если они откажутся — их право. Но хотя бы знать будут. Аэрлендил откинулся в кресле, долго смотрел на неё — изучающе, оценивающе, с той смесью гордости и тревоги, которую она ловила на его лице всю свою жизнь. — Ты продумала хорошо. Лучше, чем многие из тех, кто сейчас сидит в совете. — Спасибо, — коротко ответила Мириэль. Она отвела взгляд, делая вид, что изучает карту, чтобы он не увидел, как эти слова её тронули. — Но есть одно «но». — Он поднял палец. — Твоя нога. Ты не сможешь бегать по лесам с патрулями, не сможешь драться в полную силу. Ты это понимаешь? Мириэль поморщилась — не от боли, от слов. От того, что он прав. — Леголас — превосходный воин, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если Владыка назначит его, количество эльфов в отряде можно будет даже сократить. Она улыбнулась своим мыслям — но улыбка вышла кривой. — Ты хочешь реализовать то, в чём даже не сможешь принять участия? — Со мной уже всё решено. Нет смысла противиться решениям Владыки. Но наши позиции… Их можно и нужно укреплять. И необязательно делать это лично. Аэрлендил смотрел на неё долго. Он никогда не показывал гордость — старался всячески её скрывать, веря, что дети имеют свойство зазнаваться и расслабляться от похвалы. Но сейчас скрыть это стало для него сложнее, чем обычно. — А что Леголас об этом думает? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то… слишком проницательное. Мириэль сложила руки на груди, поворачиваясь к окну. Луна заливала комнату серебром, и в этом свете она казалась старше, усталее. — Мне кажется, он бы поддержал меня, — ответила она тихо. — С каких это пор я стал первым свидетелем твоих мыслей? Мириэль выдохнула. Не желая говорить об этом, но и держать в себе было уже невыносимо. — Я чувствую осуждение, — призналась она, не оборачиваясь. — Будто первое слово говорит король, а второе сразу — он. Будто он хочет упрекнуть меня, но узы старой дружбы не позволяют. — Он принц, — напомнил Аэрлендил. — Он был принцем и вчера, и сотню лет назад, и тысячу. — Мириэль резко повернулась, и в глазах её блеснуло что-то похожее на боль. — Но сейчас будто что-то поменялось. А ведь я только смирилась… Она осеклась. Слишком много сказала. Аэрлендил молчал. В глазах его мелькнула та удушающая боль за дочь, которую он каждый раз пропускал через себя и которую никогда не показывал. — Я правда стараюсь не думать об этом, — продолжила Мириэль тише, почти шёпотом. Она подошла к столу, провела пальцем по краю бокала, собирая несуществующую пыль. — И порой даже радуюсь боли, когда она заглушает мысли. Но и говорить я с ним не хочу… Будто мне до сих пор тошно… Аэрлендил медленно поднялся с кресла, подошёл к столу, налил вина — себе и ей. Протянул бокал. Мириэль взяла, не глядя. — Ты хочешь, чтобы я представил это королю? — спросил он, кивая на карты. — Твой голос что-то значит. — Мириэль сделала глоток, поморщилась — вино казалось горьким. — Мой — уже нет. Я просто капитан, и то — благодаря тебе. — Не говори глупостей. — Он накрыл её руку своей — сухой, тёплой ладонью, пахнущей деревом и вином. — Ты капитан, потому что ты лучшая в своём деле. И не смей забывать об этом. Мириэль хотела ответить, но осеклась. Тепло отцовской руки проникало сквозь кожу, напоминая о том, что она не одна. Что есть кто-то, кто верит в неё, несмотря ни на что. — Спасибо, — прошептала она, отводя взгляд, чтобы он не увидел предательской влаги в глазах. — Не за что. — Отец сжал её пальцы и отпустил. Подошёл к окну, вглядываясь в ночной лес. — Я презентую стратегию, но за чужие языки не отвечаю. Совет есть совет. — Я знаю. Тишина повисла между ними — тягучая, тёплая, как этот вечер. Мириэль допила вино, поставила бокал на стол. Собрала карты, свернула, перевязала бечёвкой. — Завтра паренталии, — сказал Аэрлендил, не оборачиваясь. — Ты будешь стоять с нами? — Я буду стоять с отрядом, — поправила Мириэль. — Капитан должен быть со своими людьми. — Ты всегда была со своими людьми, — усмехнулся отец. — Даже когда они этого не заслуживали. Мириэль хотела ответить, но в этот момент луна вышла из-за облака, и комната залилась таким ярким светом, что на мгновение стало больно глазам. — Ты веришь, что это сработает? — спросил Аэрлендил тихо. — Я верю, что это единственный шанс, — ответила Мириэль. — Остальное — в руках Валар. Отец повернулся к ней. В лунном свете лицо его казалось высеченным из камня — древним, мудрым, усталым. — Тогда иди отдыхай, дочь. — Он кивнул на дверь. — И, ради Валар, не злоупотребляй опиумом. Мириэль кивнула, прижимая свитки к груди. Но у порога остановилась. — Тот лодочник… — она усмехнулась, глядя на смятые простыни, — он хотя бы умеет грести? Аэрлендил рассмеялся — искренне, от души, запрокинув голову. — У неё муж — капитан речной стражи Эсгарота, — ответил он, вытирая слезу. — Если я и лодочник, то самый невезучий в Средиземье. Мириэль фыркнула, выходя за дверь. Но в коридоре, уже одна, позволила себе улыбнуться — устало, тепло, почти счастливо. Нога ныла. Завтра будет больно. Послезавтра — ещё больнее. Но сегодня, здесь, с отцом, с вином и картами, с планом, который мог помочь ее народу — сегодня было как никогда легко. Луна светила в окно, и где-то внизу, на кухне, всё ещё горел огонь, и маленький жёлтый цветок тянул свои лепестки к серебряному свету, и жизнь продолжалась — вопреки всему.