Автопортрет демона

Я уж было подумал, что переборщил с дозой алкоголя, которую предоставил Двачевской, так как не просыпалась она очень долго. За это время я уже успел перенести её в Старый Лагерь, а также найти там несколько подручных средств - напильник и табуретку (по виду не сильно надёжную). Пионерка стала пробуждаться с болезненным стоном, потихоньку приходя в себя. В какой-то момент Алиса поняла, что не находится в знакомой, дружелюбной ей атмосфере, и сильное удивление помогло ей не только окончательно проснуться, но даже и протрезветь. – Доброе утро, Алиса. – саркастичным тоном сказал я, глядя на пока ещё живое и тёплое тело пионерки, лежавшее на холодном бетонном полу старого корпуса. – Где… где я? – хриплым голосом спросила она. – Старый лагерь. Место, где вершатся судьбы, как мы уже поняли по печальному примеру Шурика. – Чё мы тут делаем? – спросила Двачевская с некой долей детской наивности. Я даже не знал, что она в ней осталась. – Мы здесь, чтобы совершить суд над тобой, Алисонька. Слишком уж много грешков тобой накоплено против пионерии. Пора отвечать за свои преступления. – Ч-чё ты сказал? – злобно спросила та, поднявшись на ноги. – Ты совсем с дуба рухнул?! Или может, тобой овладела белочка?! – Очень смешно, Двачевская. – я встал со стула и стряхнул пыль со своей формы. – Я бы посмеялся, если бы не был так… взволнован перед предстоящим делом. Видишь ли, Алиса, так как мы находимся вдали от цивилизации, то простые законы тут не действуют. Здесь всё по лекалам военного времени. А ты знаешь, куда отправляли преступников в тот период? – Я указал рыжеволосой девушке ладонью в сторону дерева, на котором заранее приготовил верёвку и стул под ней. – В петлю. Янтарные глаза пионерки выражали широкий спектр эмоций, которые успели поменяться за одно мгновенье. Она не знала, как реагировать на эти слова. Это шутка? Розыгрыш? Помутнение пай-мальчика? Какие-то секунды Алиса не знала, что сказать, пока не вернула себе старый фасад надменной и уверенной в себе стервы. – Ясно. Значит всё-таки белочка. Ну ладно, не в первой мне бить алкашей. Алиса замахнулась и резко атаковала хуком, впрочем, достаточно неумелым, для того, чтобы в уклонение от него я вложил хотя-бы немного сил. Я в тот же момент оттолкнул девушку от себя, она упала на копчик. И прежде чем она успела бы подняться, чтобы дать сдачи, я быстро направил на неё тот самый лом, которым когда-то лишил жизни Александра. Я начал речь, окончательно сняв все маски. – А теперь послушай сюда, отрыжка контркультурного пласта. Я никогда, слышишь?! Никогда и ни за что на свете не дал бы тебе привилегию знать это, даже если бы мне угрожали ещё одним расстрелом. Однако, раз ты не понимаешь по-хорошему, я расскажу тебе один маленький секрет: – я прижал лом к своей груди. – Убийца Шурика – из нашего лагеря. Даже больше, он стоит прямо перед тобой. Я выдержал драматическую паузу, позволив Алисе переварить и осознать данную мной информацию. – Верно, Алиса. Ты всё правильно поняла. Это я убил Александра. Конечно же, девушка была обескуражена. И очевидно, что ей было плевать на судьбу какого-то кибернетика. Ей наверняка было бы всё равно, если бы он просто пропал и потом пришла весть о его кончине. Однако её ошарашил тот факт, что среди всех известных ей людей, ИМЕННО Я оказался способен на убийство. Она хлопала выпученными глазами и сидела с раскрытым ртом, уставившись на меня. – Ты… ты не посмеешь. – пробормотала она, силясь держаться за остатки мнимой уверенности, тщетно попытавшись убедить меня в том, что она не боится. – Не посмею, говоришь? Я широко ухмыльнулся. Медленным шагом я подошёл ближе к рыжеволосой, глядя на ту сверху вниз, словно бы обдумывая, что сказать. А затем я резко влепил ей по лицу ломом. Она завопила и завертелась на полу, обхватив рассеченную мину двумя руками. Её истерические дёрганья напомнили мне то, как отчаянно извиваются на сырой земле дождевые черви после того, как от них отрезаешь кусочек. Рискованный шаг. Я мог не рассчитать силу, и тогда этот удар стал бы последним. А Алиса для съёмок мне нужна живая. Я отбросил лом в сторону. Вцепившись в плечи пионерки так сильно, словно собираюсь раздробить ей кости голыми руками, я потянул её вверх, заставляя подняться. Я хотел проверить, в каком состоянии было её лицо, однако она лишь жалобно стонала и вырывалась, прикрываясь ладонями. В конце концов мне это надоело и я силой убрал руки Алисы от её лица. Из её рта шла кровь. – Алиса, открой рот. Поняв, что подчиняться моим приказам – лучший выход, Двачевская продемонстрировала мне свою ротовую полость. Два передних зуба отсутствовали. Какая ирония. Самая говорливая пионерка «Совёнка» потеряла красоту уст. – Тц-тц-тц, бедняжка. Кто же тебя замуж теперь такую возьмёт? После этих слов Алиса не выдержала и сорвалась в рыдание. С каждой секундой её скулёж становился всё громче и громче. Я положил её голову на своё плечо, и крепко обнял её. – Ну-ну, Алиса, всё будет хорошо. Я же пошутил. Ты правда думаешь, что доживёшь до свадьбы? Ничего. Даже такая как ты может получить искупление. Твоё тело послужит лучшим целям. Какое-то время я так успокаивал Алису, а она всё рыдала и рыдала на моём плече. Не знаю точно от чего. То ли от боли, то ли от скорби по выбитым зубам, то ли от страха, то ли от совокупности всех этих факторов. Я же гладил её по спине, изредка целовал в висок, вдыхая вкусный запах её рыжих волос. Это всё заставило меня невольно вспомнить, как я успокаивал совсем маленьких пионеров, которые зарабатывали ушибы во время походов или когда подвергались унижениям со стороны ровесников. В такие моменты я всегда гладил их, старался поделиться теплом своих объятий и всеми силами дать понять, что они могут доверять мне. Я ведь их педагог. И во время туристических походов я заменял им родителей. И вот сейчас я обнимал маленькую девоньку Алису, которая не смогла выдержать осознания факта собственной скорой смерти и теперь могла только беспомощно хныкать в плечо «дяде Толику». Только вот «девоньке» было 17 лет, и умрёт она не позже, чем через час. Эта трогательная сцена оборвалась так же резко, как и началась. Прижимать Алису так близко к себе было опрометчиво с моей стороны. Двачевская встрепенулась и забарабанила кулаками по моей груди в тщетной попытке вырваться из объятий в тот момент, когда методом тактильных ощущений поняла, что я подразумевал под словом «взволнован» чуть ранее. Ужас в её заплаканных глазах стал ещё сильнее, когда она осознала, что всё происходящее меня до чёртиков возбуждало. В следующую секунду я погнал Алису за собой в сторону злосчастного дерева с уже заждавшейся нас верёвкой. За весь путь Двачевская не проронила ни слова, позволив мне насладиться благом тишины, изредка прерываемой шелестением листьев и травы. Мы подошли. Я поднял взгляд на ветку, на которой удерживалась верёвка. Из-за вечернего солнечного освещения создавалось ощущение, что ствол дерева светился кроваво-красным цветом и как бы предостерегал наивных путников не соваться к нему, если жить не надоело. Подготовленный мною эшафот выглядел как самый настоящий вестник смерти, причём отнюдь не быстрой и безболезненной. Завидев удавку, Алиса словно очнулась ото сна и начала истерить с новой силой. – Фоля, пвофу, скавы, фто это фсё футка! – она прижалась ко мне, прожигая взглядом воспалённых глаз. – Я-я больфе не буду, пвофти, пвофти меня, пвофу! Поняв, что это не работает, пионерка взялась за новую тактику и начала целовать меня везде. – Хочефь… меня? Хочефь свелафь это пвямо здефь? Я буву фвоей, Фолик, во конфа фмены, пава! - и, демонстрируя правдивость своих слов, Алиса стала трясущимися руками расстёгивать рубашку. Я остановил её, взяв её руки своей. – Пофу, Фолик… Не… Не велай эфого… – по её щекам стекли две тонкие слезинки, в которых отразилась вся красота сегодняшнего заката. – Я хофу… я хофу вомой… И она снова заплакала. Однако было не то истеричное рыдание, которое накрыло Алису в корпусе старого лагеря, когда я ударил её ломом. Это был чистый, искренний плач напуганной девочки. Девочки, которую в Двачевская подавляла в себе деструктивным, и, откровенно говоря, тунеядским поведением в «Совёнке». Какая-то часть меня хотела её простить. Хотела сказать внутреннему демону «нет» и идти дальше. Но машина смерти уже была заведена, и поведением в нашу первую встречу Алиса уже подписала себе приговор. К тому же, проявившийся в Двачевской ребёнок только сильнее заводил меня. Чаша весов явно склонялась не в сторону помилования. Я лишь провёл ладонью по её шее и медленно помотал головой, отказываясь одновременно и от предложения рыжеволосой, и от идеи отпустить её. Видимо это был последний оплот её борьбы за жизнь. Утратив какую бы то ни было надежду на спасение, Алиса, видимо, смирилась с мыслью о смерти. Поэтому она лишь молча поднялась на стул и водрузила скользящий узел на шею. Я приготовил камеру, которую аккуратно поставил перед деревом смерти, стараясь поймать ракурс, на котором будет видно всё. Убедившись, что всё работает, я обхватил бёдра Алисы, приготовившись выбить из-под неё стул. Вот он, момент истины. То, что должно было быть исполнено намного раньше. Рыжеволосая пионерка опустила на меня взгляд, наполненный детской обидой и грустью, и сказала презрительно: – Я ненавиву фебя, Фолик. – Я тоже ненавижу себя, Алиса. Стул опрокинут. Я аккуратно опускаю Алису в петле, дабы шея не сломалась от неожиданной нагрузки тела. Процесс пошёл, пионерку начало душить. Пионерка потеряла дыхание. Она рефлекторно пыталась его восстановить, но не могла. Всё, что ей оставалось – давиться собственными хрипами, каждый из которых заставлял меня вздрагивать и покрываться мурашками. Алиса Двачевская. 17 лет. Приговаривается к казни через повешение за то, что попирала пионерскую честь своим поведением. За тунеядство, алкоголизм, ложь и манипуляции. Алиса пытается дотянуться до верёвки рукой, но её тело слабеет. Приговор привести в исполнение, приговор обжалованию не подлежит. Я даже не знал, что Двачевская может быть настолько красивой. Когда эта нахалка и мерзавка отравляла мою жизнь своими вечными подколками, шантажом и оскорблениями, я старался почти не смотреть на неё. Но теперь, когда пионерка начала синеть от удушья, а её тело дёргалось в последней борьбе, эта звезда наконец засияла ярче той, что по имени Солнце. Именно в таком положении она должна была оказаться ещё в первый день, когда толкнула меня! Именно вот так она должна была висеть ещё тогда, когда шантажировала меня. Именно вот так она должна была страдать ещё тогда, когда обманула меня! Но кое-чего ей не хватало в этот момент. Была в этом всём великолепии одна маленькая деталь… точнее её отсутствие. Посмертная эрекция. Всегда, когда я «экспериментировал» со «своими» детьми, их мальчишеская природа брала верх именно в тот момент, когда они испускали последний вздох. У Двачевской эта очаровательная особенность отсутствовала по очевидным причинам. Возможно, именно поэтому она не получала от этого удовольствия. Хм… если бы только на её месте был Электроник… Я был так заворожён видом, что пропустил момент, когда Двачевская начала биться в конвульсиях. Так, это добром не кончится! – Нельзя! – выкрикнул я что есть мочи, подбежал к пионерке и прижал к себе её тело, лишая возможности дёргаться. Нельзя, чтобы она тронула верёвку, ни за что нельзя допустить, чтобы она сломала себе шею! Я держал Алису со всей своей силой, но, вынужден был признать, даже так мне было тяжело. Очевидно, что дело было в тех же скрытых силах организма, которые заставляют человека перепрыгивать трёхметровые заборы, спасаясь от преследующей его стаи собак. Однако я не позволю прервать такой важный, такой нужный для меня процесс. Со временем конвульсии сошли на нет, и вместе с ними прекратилась жизнь Алисы. Я заметил, как на меня начала капать сверху какая-то жидкость. Я принюхался и ощутил алюминиевый запах. Установить источник данных капель мне не составило труда. Он исходил из промежности девушки. Непроизвольная дефекация, чтоб её. Я поморщился от отвращения. На секунду мне даже показалось, что всё моё возбуждение вмиг улетучилось. Своих жертв из «той» жизни я всегда заставлял заранее справлять нужду, чтобы вот такие конфузы не портили мне весь перфоманс. Однако мысль о том, как чувствовала бы себя Алиса, будь она жива. Как она скорее всего снова бы разрыдалась от стыда из-за того, что так опозорилась… Она невольно будоражит. Но нужно это проверить! Я немедленно подвинул стул к виселице, поднялся на него и снял Алису с дерева, та глухим стуком упала на землю. Что ж. Если она не умерла от асфиксии, то теперь точно разбила себе голову. Опустив лицо вниз, я обнаружил неестественное искривление шеи рыжеволосой девушки. Должно быть, сломала при падении. Тогда теперь точно можно спокойно сказать: «Покойся с миром, ДваЧе». Я опустился к трупу, стал аккуратно его раскладывать в удобную для себя позу, словно это была кукла. – Ну и как теперь, Алиса? Каково это, оказаться в той ситуации изнасилования, которой ты меня пугала доселе? Жаль только, что ты не почувствуешь ничего. Но ладно. Самое главное, что хорошо будет мне. Я невольно улыбнулся. С девушками я ещё не работал, но ничего, всё бывает в первый раз. Дрожащими от возбуждения руками я расстегнул ремень на юбке пионерки, который резко стянул вниз. Передо мной предстал оголённый низ Двачевской, который был прикрыт лишь белыми трусиками. Белыми сверху и жёлтыми в том месте, где должна быть промежность. -Какая же ты ты всё-таки мерзкая, Алиса.- Стараясь не смотреть, я быстро избавился от элемента нижнего белья и отбросил его подальше в сторону. Стало легче. На мгновение я задался вопросом, а зачем, собственно, я вообще её раздел? Я что, правда собираюсь сделать то, чем от меня пыталась откупиться ДваЧе еще при жизни? Неужели я могу пасть намного ниже, чем я пал ещё «при жизни»? Верно. Верно. Она измарала пионерскую честь своим поведением, а я в свою очередь испорчу её саму! Я отомщу за советскую пионерию! Точно! Я всего лишь несу праведный гнев пионерии! Я не свихнувшийся серийный убийца! Я всего лишь рок и молот той самой пионерии, угрозой которой когда-то считался! Наполнившая меня ярость и желание растоптать, обесчестить, запятнать и опорочить Алису смешались с возбуждением в настоящий коктейль Молотова, который незамедлительно взорвался где-то внутри меня. Заметавшийся пожар уничтожил даже моё отвращение. Кажется, я слишком долго держал своего чёрта в табакерке. Я жадно припал к промежности Двачевской, невзирая на горький вкус. Мой пронырливый язык пробирался внутрь влагалища девушки, кормя меня большей концентрацией горькой жидкости. Возможно, дело было даже не в самом акте «поедания», а в фантазиях о том, как ужасно ДваЧе чувствовала бы себя, не будь она мертва. Я резко отпрянул от девушки лишь затем, чтобы снова припасть к ней снова, но на этот раз шепча ей на ухо, словно Алиса могла что-то услышать: – Ничего не можешь сделать, не так ли? Ненавистный тобой Толик овладел твоим телом, а ты не можешь ударить его, как ты любишь, м? Ты даже не можешь огрызнуться, не можешь состроить свою фирменную ухмылку? Верно, Алисонька. Ты ничего не можешь. Всё… Всё, что тебе остаётся – это лежать. Вот так, да. Лежать и принимать мои ласки… Я дрожащими руками расстегнул ремень на своих шортах и стянул их вниз. Вытащил наружу свой пенис, начал быстро надрачивать, не прекращая лобызать ещё тёплый труп рыжеволосой бестии. – Мммм… А-алиса… Алиса… Я онанировал, пока бормотал имя пионерки вблизи её лица, словно занимаясь с ней Сексом. Возможно, это было даже лучше секса, ведь Алиса молчала на протяжении всего процесса. Уже скоро я достиг разрядки и бурно эякулировал на лицо и одежду девушки. Моя сперма залила рубашку и красный пионерский галстук Алисы. Картина, от которой я тут же снова возбудился. Я остановил себя от повторения только что содеянного. Нет, Сливко. Так дела не пойдут. Я должен… нет… Я ОБЯЗАН узнать о внутренностях ДваЧе. Пора приступать к разделению тела. Со спущенными шортами я очень долго пытался найти топор, на это ушло немало сил. Но благо удача, или скорее, сам Сатана соблаговолил мне, и я нашёл нужный инструмент. – Ну-с, посмотрим, что там у тебя, ДваЧе. Сделав один замах, я начал рубить ногу Алисы. В мёртвых телах кровь не циркулирует. Несколько капелек сиротливо окропили мою форму, но они были настолько немногочисленны и малы, что вряд ли бы их кто-то заметил. Впрочем, сейчас это было последнее, о чём я думал. Я отрубил Алисе бёдра и руки. А ещё… ботинки… ботинки… Вспомнив о такой важной для меня части пионерского гардероба, я ощутил, что мне снова необходимо снять это невероятное напряжение. Мой член окаменел, я упал на колени, принимаясь тереть кожаную обувь рыжеволосой бестии о свой стояк, протяжно постанывая. Чёрт, именно в такие моменты я обожаю жить! Именно в такие моменты я ни о чём не жалею! Даже если прямо сейчас сюда прискочит наряд милиции во главе с Ольгой, я спокойно пройду с ними в тюрьму! Можете даже опять расстрелять меня! Только дайте кончить… Потеряв голову, я начал целовать ботинок на другой отрубленной ноге Алисы, усиливая темп онанирования обувью. В глазах потемнело, по телу разнеслась эйфорическая истома. Я весь задрожал и снова обильно кончил. На этот раз большая часть семени попала на траву. Ладно… будет удобрение. Я постарался немного отдышаться. Отложив ботинки рядом с телом Двачевской, я невольно опустил взгляд на лицо трупа. Подождите… мне кажется, или на ней появилась ухмылка? Точно, посмотрите! У неё искривлены губы, как будто она улыбается… жуть какая. Я решил отрубить голову рыжеволосой, чтобы не сталкиваться с этим страшным взглядом, с чем успешно справился. Я взял её голову в одну руку и поднёс к лицу. – Быть или не быть… Впрочем, это совсем другая история. Затем голова упала на землю, и я прижал её ногой к траве. – Прощай, Алиса. Впредь следи за языком. Моя нога замахнулась, секунда, и… Удар отправил Двачевскую куда-то за корпус старого лагеря. Странно, я думал головы у людей цельнее. Одного слабенького пинка хватило, чтобы у неё вылетело глазное яблоко. Или не яблоко? Но что-то у Алисы точно вылетело. Я хотел было продолжить свои игрища с остатками Алисы, как вдруг услышал какой-то шорох вдали и человеческие голоса. Этого мне ещё не хватало. Я резко дёрнулся и спрятался за деревом, пытаясь прислушаться. Если я всё правильно понял, там точно была Славя… Твою же за ногу! Точно! Славя! Поисковый отряд! Они ищут убийцу! Меня ищут, чёрт возьми! Надо сматывать удочки, а то найдут ведь! Поймают родимого, на самом «горяченьком» поймают! Едва начав убегать, я потерял равновесие, упал вниз и скатился прямо по склону, ударившись спиной о берёзу. …Шорты. Точно. Я всё это время расчленял Алису со спущенным шортами, как клоун. Педагогу, конечно, не следует выражаться, но твою же мать! Впрочем, не об этом сейчас горевать. Я поднялся на ноги, второпях оделся и побежал, стараясь держать дистанцию от отряда Слави. Кое-как сбежав с поляны, я смог найти ту тропу, по которой вернулся к старому лагерю, оттуда я добрался до «Совёнка». Ещё одна напасть. Форма. На малюсенькие капли крови плевать. Хотя-бы потому, что их теперь лихо перекрывают грязь и пыль, в которых я от души вывалялся, когда летел со склона. Передвигаясь по лагерю, я постарался включить «чутьё Сливко» на максимальную мощность и проследить, чтобы никто не видел меня. Впрочем, волноваться было не о чём. Лагерь был совсем пуст, как-никак, приказ Вожатой. Однако, расслабляться было нельзя, так как по «Совёнку» точно должен бродить один-два дежурных, и если я попадусь хотя-бы одному из них – пиши - пропало. Я крадучись перемещался домиками и задерживался за ними по несколько секунд, проверяя окружение на наличие угроз. Вспомнилась служба на дальнем востоке. Таким-вот образом я еле как добрался до своего домика. Только заперев его изнутри и задёрнув шторы, я смог более-менее спокойно вздохнуть. Тем временем, кстати, тучи сгущались пуще прежнего. Поднялся сильный ветер. Скорее всего, ночью будет гроза. Я небрежно снял с себя перепачканную форму, которая и без последних событий и так была трёхдневной давности. «Второй свежести», как выразился бы товарищ Булгаков. Где же теперь взять запасную? Наверное, в шкафах Ольги Дмитриевны что-нибудь да найдётся. Однако все мои попытки по поиску новой формы оказались тщетны. Я обречённо вздохнул и упал на кровать. Мне нужно срочно всё обдумать. Мне нужно… нужно… И именно так, не закончив свою мысль, со спокойной, как у младенца совестью, я резко уснул. Моё лицо уткнулось в подушку, а сознание –в чёрный и бездонный космос моей гнилой души.