Автопортрет демона

POV Елена. «Что есть безумие? Я где-то наткнулась на одну цитату. «Безумие – это повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на изменение». Уже не помню, где. Я давно не посещала библиотеку в лагере. Но где проходит та грань, где заканчивается безумие, и начинается рутина? Безумен ли тот человек, который из необходимости обязан проживать одни и те же семь дней, в одном закрытом месте, видеть одни и те же лица, наизусть помнить одни и те же улыбки, помнить уникальность истерических криков каждого этих же «лиц»? Безумен ли тот, для кого слёзы жертв, стекающие по их щекам – это лишь зеркало, в котором они могут рассмотреть своё измученное выражение лица, искаженное во временной гримасе кровожадности? Но, впрочем, прошу прощения за лирическое отступление. Сама не люблю уходить в патетику, не знаю, что на меня нашло. Пытаюсь собрать мысли в кучу, чтобы написать о чём-то, но не знаю, что написать. Точно! Может, о том, как я и начала писать? Хотя странно, если я уже это пишу, то, стало быть, я писала об этом в самом начале. Вспомнила! Название книги! «Внезапная смерть»! Какое странное название, не находите ли? Я уже даже забыла, а бывает ли смерть внезапной? За 500 с лишним циклов я невольно взяла контроль над всеми жизнями его обитателей, включая и мою. Ведь как можно внезапно умереть посреди пьесы, где каждый уже давно отработал свои реплики? А все те помыслы, все действия, которые ты совершаешь в очередном витке, не более чем действия по сценарию, который ты уже давно написал для себя сам. Чем же я тогда отличаюсь от всех кукол, которые так мило улыбаются мне в каждый прекрасный солнечный ясный день? Как говаривал Воланд: «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!». А если я не только знаю, когда могу умереть, но и даже сама могу этому поспособствовать, или позволить сделать это чисто от скуки? Тогда, выходит, я не человек? Бред какой-то. Но роман хороший. Надо будет, наверное, перечитать в библиотеке в этом витке. Там демоны всякие и ведьмы… Вот усядусь на стульчик, и буду в тишине читать, пока труп нелюдимой Женьки будет искать кровью со всех щелей в том самом подвале, где эта ненормальная держит муку. А может, придавить ей её? Попросить поднять мешка этак два наверх, а как начнёт сама подниматься… упс! И все знания Марксизма-Ленинизма, а также по всем точным наукам распластаются розовой жижей вместе с кровью на деревяном пыльном полу.» Ленивым движением я закрыла дневник, лежащий на столе, и отложила ручку в сторону, а затем откинулась на спинке стула. Я постаралась прийти в себя, медленным движением закрыв лицо ладонями, а затем убрав их оттуда. Да уж, Елена, совсем с вдохновением у тебя в этом витке не ладится. Не пишется что-то, не знаю. Специально ведь завела этот дневник, чтобы совсем не потерять память о прошлых циклах, и даже смогла найти брешь в Системе, чтобы суметь проносить его каждую новую смену. Та же самая брешь, из-за которой моя губа теперь не заживает. Конечно, относительная прохлада в нашем домике хотя бы как-то спасала от лагерной жары, но я почувствовала непреодолимое желание размять ноги. Какой это уже день? Не помню. Но точно не первый. В первый день меня уже пыталась Ульяна напугать кузнечиком, но я «напугала» её своим уже давно отработанным классическим приёмом: заломила ей руку, выбила кузнечика из ладони, и сказала, что если она хочет хотя бы удивить кого-нибудь, то пусть попробует заставить своих не умеющих предохраняться родителей не хотеть сдать её в детдом. Рёв был слышен даже в лесу, но оно того стоило. Всегда стоит, по крайней мере. Лёгким движением руки я открываю дверь, и чувствую, как солнце сразу же начало жарить мою кожу, словно пыталось меня испепелить. Не сегодня, дорогой. Не сегодня. Я спокойно гуляла по территории лагеря, как волк, который осматривает загон для овец. Я еще не приступала к «ритуалу» в этом цикле, отчего я чувствовала напряжение в теле, это зудящее ощущение «незаконченности». За всё то время, что я начала осознавать себя в этом лагере, я выработала новую потребность – потребность «ломать» местных марионеток, создать целое кровавое представление, задыхаться запахом трупной гнили, витающим в и так спёртом жарком воздухе! И как только я чувствую эту садистскую наполненность, только тогда мои мысли приходят в порядок, и я могу спокойно думать о плане побега из Системы. И пока я ломала голову над очередной идеей убийства пионеров для текущего витка, меня окликнул грубый, низковатый женский голос. Без сомнений, это была бунтарка. – Эй, Ленка! Можно у тебя кое-что попросить? – фамильярным тоном сказала она. – Отвали. – буркнула я, даже не удостоив её взглядом. Не хватало мне еще портить себе настроение общением с этой давалкой. Очевидно, что мой ответ вызвал бурную реакцию рыжей. Они всегда смотрят на меня глазами с пять копеек, когда я говорю что-то, что не входит в их алгоритм. – Не поняла. Ты где-то нашла зелье бесстрашия, что ли? – Да. В том же месте, где ты нашла «шлюшье», советская мамзель. – Я не собиралась играть в ругательные игры с Двачевской, но моё садистское «я» не могло отказать самой себе в удовольствии кольнуть эту дрянь, испортить ей настроение, хотя я знала, что на следующей «неделе» она всё равно ничего не вспомнит. Двачевская опешила от такой наглости, и её взгляд сверкнул недобрым огоньком злобы. – Э, слышь, ты там не офигела ли часом?! – но её голос уже почти исчезал вдали. Стоило ожидать, куклы никогда не догоняют тебя. Они лишь моргают глазами непонимающе, и идут дальше по заранее намеченному маршруту. Но, впрочем, зато она знала, куда пойдёт дальше. Я же даже понятия не имела. По крайней мере, пока не заглянула на площадь. Пионеры уже вовсю готовили её к предстоящему мероприятию: занимались украшением, ставили аппаратуру. Точно. Сегодня же танцы. И именно в этот момент мой мозг начал работать в полную силу, уже строя схемы, как можно было бы сделать эти танцы «веселее». На моё лицо наползла широкая ухмылка. Отлично. Это определённо то, что надо. Сегодняшняя «дискотека» будет последней для обитателей этого лагеря. Однако, надо заняться приготовлениями, и вообще понять, как именно я распланирую сегодняшний «ритуал». Нужно что-то громкое, простое, но в то же время броское. – Славя, привет. – я подошла к помощнице вожатой с голосом, полным напускной смущённости, и вежливости. – У тебя же программа сегодняшних танцев, да? Блондиночка повернулась ко мне с видом немого удивления. «Обычно Тихоня не помогает с мероприятиями». В её лице было отпечатано именно это выражение. Но я не стала ничего говорить, и лишь молчаливо ждала ответа. – Программа? – переспросила она. – Да. А тебе зачем? – Мне надо кое-что уточнить. – ответила я, пытаясь изобразить стеснение, хотя изнутри я еле сдерживала раздражение. Меня уже начало бесить упрямство Блондиночки. Какая разница, зачем мне программа?! Надо посмотреть, значит надо посмотреть?! Ишь ты умная какая. Убью тебя первой значит. Блондиночка сверлила меня взглядом, как бы пытаясь разложить мою ложь, словно паззл. Однако, куклы не запрограммированы отказывать, и поэтому всё с тем же безмятежным выражением лица, она передала мне бумажку. – Держи. – С-спасибо. Я сейчас верну. Ну наконец-то! Так, посмотрим, что тут у нас… «Приветственная речь Ольги Дмитриевны, танцы, танцы.» В основном, только танцы и подписанные к ним названия песен. Надо найти, есть ли тут что-то… О! Группа «Форум» - «Белая ночь». Эта песня подойдёт. Мне она нравится. «Белая ночь» как раз играет ближе к концу, к этому времени я точно успею подготовиться. Я небрежно бросила листок в руки пионерки, которая либо не заметила этого, либо предпочитала не замечать, и та продолжила заниматься своими делами. Мне нужно придумать каким образом состоится сегодняшний ритуал. Такое огромное скопление пионеров даст мне отличную возможность разобраться с большей частью из них, без необходимости играть с ними в «кошки-мышки». Но надо найти неплохое оружие. Какой-нибудь действенный инструмент. Обычно, кибернетики держат всё «добро» у себя в кладовой. Пока я направлялась в сторону клубов, я перебирала в голове способы отвлечь их, пока я буду искать инструменты. Даже заглядывать в их окна не надо, чтобы знать: эти гомосеки 100% будут внутри. И блондинчик №1 и блондинчик №2, который в очках, целыми днями сидят в душном, пыльном помещении и конструируют своего робота. Выходят они лишь изредка, только в столовую три раза в день, и вечером, когда им надо возвращаться домой. Я даже как-то в каком-то из витков чисто смеха ради пыталась зафиксировать маршрут этих двух кукол по лагерю. И если исключать ранний поход блондинчика в очках в Старый Лагерь на четвёртый день, то да, эти братья-«трубочисты» целыми днями торчат в клубе. Кстати, как-то даже пыталась нанести превентивный удар, и спасти Шурика от похода до Старого Лагеря. Заранее встала рано утром, добежала до его дома, пыталась уговорить этого очкастого придурка, а ему хоть бы хны. Из дома он уже вышел сразу в том же «ошарашенном» состоянии, в котором его можно найти в конце подвала. Смотрел на меня своими вытаращенными зеньками, и что-то бормотал про голоса, хотя он даже из лагеря и шагу не ступил! Тогда я и поняла, что во время перехода лагеря из состояния «День 3» в состояние «День 4», каким-то образом статус блондинчика №2 сразу же переключается до статуса буйного психа, которого ничем не успокоишь, кроме монтировки по башке. Конечно, мне было приятно застать такую маленькую деталь, явно не предусмотренную «Совёнком», но, боюсь, она мне никак не помогает сбежать отсюда. И вот я у клубов. Я постучалась в дверь. – Войдите! – донёсся голос изнутри. Наверное, это блондинчик №1. Он всегда самый говорливый среди этой четы научных гомиков. Я постучалась еще раз. – Войдите же, я говорю! Интересно, а что, если…? Я постучалась в третий раз. Наконец, изнутри послышались тяжёлые шаги человека, явного не привыкшего к тому, чтобы его как-то отвлекали. Дверь открыл, очевидно, блондинчик №1. – Ну что ещё?!.. Ой, Лена, это ты? – П-привет, Сыроежкин. – дрожащим, стеснительным голосом произнесла я. – А ты не мог бы...это… А хотя перед кем я стелюсь? Смачный удар моей головы о его лицо быстро лишило его чувств, и тот упал навзничь, обессиленный. Я шагнула внутрь, и заметила, как блондинчик в очках в испуге перебирал пионерский галстук. – Л-лена?! Что тут происходит?! – Усни. – отработанный мною хук слева усыпил и второго кибернетика, упавшего назад и ударившимся черепом о край стола. Скорее всего, уже не жилец. Наконец, тут стало тихо. И даже как-то менее душно. Вот, что бывает, когда из мира уходят люди, этому миру не принадлежавшие. Моя рука обхватила ручку двери, ведущей в подсобное помещение, но я не посмела открыть её. Нет. Еще не сейчас. Точно не посмею, пока могут быть свидетели. *** Небрежно закинув второй труп в дальний угол подсобной комнаты, я театрально стряхнула пыль с ладоней. С блондинчиком №2 не было никаких проблем, он походу действительно умер от удара черепом об стол. Быстрый напильник по шее, и голова с плеч. С блондинчиком №1 тоже. Пока он не успел проснуться, я быстрыми, методичными движениями натыкала его грудь и живот отвёрткой. Во время каждого удара его тело скручивалось в невольных конвульсиях, но он так и не проснулся. Спокойной ночи, куклы. Конечно, я пообещала себе никаких жертв до вечера, но я не могла рисковать. К тому же, кибернетики никогда не присоединяются к танцам, так что это можно назвать «сопроводительным уроном». Наконец, теперь я могла спокойно заняться поисками орудия ритуала. Почему не «орудие убийства»? Потому что убийство подразумевает убиение человека. То, что сейчас беззаботно гуляет снаружи здания, давно перестало быть людьми. Это куклы. Я всего лишь совершаю ритуал. Я восполню мою потребность в насилии, и затем смогу с чистым разумом приниматься за обдумывания плана побега. Что же делать, что же делать. Подсобка – это настоящий клондайк всяких всячин. Какими только способами я не игралась с куклами: и вешала их, и четвертовала, и даже банально жмякала по их черепным коробкам отпиленной ножкой табуретки, той частью, где торчал гвоздь. О, а о тебе я совсем забыла, дружок… Спрятанный за завалами грязных столов и стульев, я обнаружила покрытую слоем пыль, оранжевую, изнывающую от скуки бензопилу «Дружба». Я поняла, что совсем редко пользовалась ею. Из-за больших габаритов это орудие было не то, чтобы сильно мобильным. К тому же, меня всегда мог выдать его рык, поэтому застать жертву врасплох никогда не получалось. Но для сегодняшних танцев он будет идеален! Громкая музыка заглушит его мотор, а скопление кукол там будет таким огромным, что даже если они убегут врассыпную, я успею «покоцать» минимум пятерых. Моя рука легла на ручку бензопилы, как вдруг: «Звонкий смех Слави залил собой зал столовой, даже заставив некоторых пионеров обернуться в её сторону. Заметив это, активистка лишь покрылась румянцем и посмотрела на моё лицо. – По-моему, ты преувеличиваешь! И совсем котлета не похожа на резину на вкус! Но несмотря на её протест, оставшийся обед блондинка как-то подозрительно елозила мясной продукт вилкой, и так и не притронулась к ней. Эта черта никогда не переставала меня умилять.» «Ульяна продолжала прыгать из стороны в сторону вокруг скамейки на площади, словно заряженный мячик, нося на своё лице гримасу довольной ухмылки, пока я лишь могла нервно озираться, опасаясь, не заметит ли нас кто. – Тили-тили тесто! Жених и невеста! Когда свадьбу будете планировать сыграть? – Да тише ты! – шыкнула я ей. – Он еще даже не знает, что я, это… что я чувствую. – А чего ходить вокруг да около? Да-да, нет-нет! И потом пошли дальше! В ответ я могла лишь спрятать лицо за ладонями, искренне желая провалиться под эту скамью. Однако, Ульянка была права. Порой, детская непосредственность может пусть и простые, но всё же правильные ответы на волнующие нас вопросы.» «Время было уже наверняка за полночь, но я и Двачевская всё равно продолжали проводить опись лекарств в медпункте, где единственным источником света была лишь одинокая лампа наверху. Алису запрягла медсестра в качестве наказания за одну из её очередных злых шуточек, а меня… просто, потому что я не умею отказывать. Рыжеволосая пионерка взяла очередную коробку с какими-то таблетками, и сказала тихим голосом, причём настолько, что я даже могла бы не расслышать его. – Слушай, Ленка. Я тут слышала, что ты это… опять себя, ну… Она кивком указала на мои порезы на руках, совсем свежие. Странно, что никто из лагеря не обращал на это внимание. Никто, кроме ДваЧе. При этом, она выглядела виноватой, словно я резалась из-за неё. Её лицо было мрачным, но в нём присутствовало неохотное дружелюбие. – Если у тебя проблемы какие-то… Ну, знаешь… в жизни там, или еще где, то ты это… можешь поговорить со мной. Наверное. Всё-таки не чужие люди. И вот она напомнила, что мы из одного города. Попытка напомнить хоть о каком-то родстве между нами в этом лагере, хотя всё это время Алиса только и делала, что отталкивала остальных от себя своим вульгарным, вызывающим поведением. Но, мне было приятно хотя бы это внимание. Хотя бы знать, что хоть кому-то не плевать. Я слабо улыбнулась, и кивнула Алисе в благодарность: – Спасибо.» Ну вот опять. Опять началось. Я почувствовала, как моё дыхание начало учащаться, а изнутри что-то словно пыталось вырваться. Это происходит где-то каждые 15-20 циклов. Попытка купировать огромную библиотеку воспоминаний, хотя бы как-то удерживать их в чертогах сознания в течение 500 витков даёт о себе знать. Перед моими глазами проносятся лица всех девочек, которых я когда-то считала живыми, равными себе. Или это я думала, что я была равна им? Я влюблялась, грустила, боялась, также, как и остальные обитатели «Совёнка». Я думала, что тут мои друзья, близкие. Я думала, что тут я чувствую себя самой живой. Я обхватила свою грудь крепко, и попыталась выровнять дыхание. Приступ раскаяния остро обожгло живот, словно приступ изжоги. Так, Елена, соберись. 1...2…3…4…5…6…7…8… Вот так. Молодец. Ты не должна проникаться сочувствием к куклам. Как бы ты не кричала на них, не пыталась достучаться до их чувств, не пыталась заставить их вспомнить, они всё равно будут лишь глупо улыбаться, или смотреть, как на умалишённую. Да. Я тут самая живая только потому, что по-настоящему «живых» людей в этом лагере нет. Их уже не спасти. Наконец, дыхание моё стало ровным, и я получила контроль над своим телом обратно. Я обхватила рукоятку бензопилы покрепче, и затем подняла её. Посмотрим, насколько ты работаешь девочка. Рык. Еще рык. Пока не заводится. Но я в тебя верю. На этот виток ты будешь моим инструментом правосудия. Наконец, на третий раз бензопила завелась, и окутала подсобку своим красивым, угрожающим рычанием, словно в моих руках был не строительный инструмент, а хищник, голодный до крови, и человеческого мяса. Мой дорогой… как же я тебя понимаю. Вдруг, я услышала чей-то громкий голос, который доносился снаружи. Я быстро отключила бензопилу, и бросила её под стол, а затем буквально выбежала. Там стояла Дана, пионерка не самой заурядной внешности. Она стояла мастерской, и любопытно оглядывалась. – Лена? Я слышала какие-то звуки снаружи. Похоже на мотор какой-то. Всё в порядке? А где мальчики? Чёрт, надо быстро что-то придумать. – Мальчики? – переспросила я, пытаясь побыстрее выгадать время для придумывания отмазки. – А они, так, это… – я замялась, прижав взгляд в пол. В принципе, работает для образа. Как хорошо, что остальные запрограммированы видеть меня, как «стесняшку». – Они работают. В подсобке. Просили их не беспокоить. Дана приподняла одну бровь вверх, и я буквально могла прочитать на её лице скепсис. От её пытливости буквально зависела её жизнь. Захочет проверить – пополнит состав трупов в подсобке. Однако, она лишь махнула рукой в мою сторону, и сказала: – Ну ладно, тогда. Я пошла. И затем развернулась и вальяжной походкой вышла на улице. Дура ты, Дана. Бензопила, звуки которой ты услышала сейчас, сегодня вечером пройдётся по твоему милой тонкой шейке. Благо, всё обошлось. Еще не все приготовления завершены. Надо побыстрее заканчивать со всем этим, и возвращаться к остальным, пока еще кто чего не заподозрил. *** Вечер заявил о своих правах, и площадь в этот день загорелась красивыми люминесцентными лампами, и новогодними гирляндами. Представители пионерии, разодетые в вечернюю «выходную» одежду, уже плясали под музыку, как ненормальные, полностью отдаваясь моменту. Я же выжидала своего времени, прячась за ближайшим домиком. Бензопила была у меня наготове, на мне был тёмно-коричневый плащ, покрытый остатками пыли. Нашла в той же подсобке. Там же нашла карнавальную маску зайчика. Буду использовать её для устрашения. Конечно, мне так-то плевать, будут ли куклы видеть моё лицо, пока я буду с ними «играться», но мне очень нравится наблюдать за их гримасой недоумённого шока, когда на них неожиданно нападает какая-то монструозная фигура, и лишает их подобия жизни. Я ждала, пока не услышу мой «сигнал» в виде песни «Белая ночь». Пока играл «Прощай» группы «Маленький принц». «Прощай… Не повторится ночь. Не повторится ночь… Та, что ты подарила мне.» Я не могла сдержать циничной усмешки. Вот уж действительно, куклы, эта ночь для вас уже не повторится. Наверху за мной наблюдали миллиарды звёзд на ночном небе, а лагерь освещала большая мертвецки бледная полная луна. Да, луна, я знаю, что ты, возможно, ненастоящая. Ты наверняка такая же часть Системы, как и весь «Совёнок», как и его обитатели. Но всё равно смотри на меня внимательно. Узри, как я буду разбираться с теми, над кем я обладаю полным контролем. С марионетками, которых я когда-то звала друзьями. Наконец, песня завершилась, и спустя две секунды заиграли первые аккорды «Белой ночи». Вот он, мой час! Я натянула маску на лицо, и начала заводить бензопилу. Раз! Два! Три! Оружие возмездия в моих руках зарычало, как никогда. Вперёд, мой верный друг! Усладимся же кровью наших жертв, и пойдём дальше, к новым свершениям! Я выбежала на площадь с бензопилой наперевес. Нужно было срочно убить того, кто за пультом! Он не посмеет лишить меня музыки, пока я провожу ритуал! Лёгким взмахом бензопилы я лишила того пионера головы. Изначально на его месте должен был стоять Сыроежкин, но, так как я лишила его привилегии дожить до этого вечера, Система заменил блондинчика каким-то обычным мальчиком. Когда обезглавленный труп куклы упал на асфальтированную дорогу, заливая её фонтаном крови, пионеры уставились на меня, словно вкопанные в землю. Это длилось всего секунду, пока они все в унисон не завизжали, не заорали, и не завопили. И затем не разбежались врассыпную. Охота началась! Первой под раздачу попалась Ольга Дмитриевна, не только как самая близкая, но и как та, кто не пытался убежать, а скорее защитить детей, чуть ли не встав на амбразуру. – Пытаетесь геройствовать, Ольга Дмитриевна?! Это к Вам не к лицу! И затем, каким-то неведомым даже мне образом, я смогла разорвать лицо вожатой тяжёлой бензопилой с хирургической точностью. Словно бы сама луна придавала мне сил и удачи! Шокированное лицо вожатой ошмётком упала в сторону, оставив за собой кровоточащий, покрытый мягкими лоскутами череп. Жертва обессиленно упала на землю, издавая пронзительный, измученный крик. Я мигом потеряла к ОД интерес, чем больше я вожусь с ней, тем больше кукол я потеряю из виду. – Полежите. – произнесла я, и рванула с места, в поисках новых агнцев. *** Маленькая Ульяна думала, что сможет быть проворнее меня, оббегая среди домиков, и деревьев сзади них. Однако, я уже достаточно провела времени в этом лагере, чтобы знать каждую ямку, каждый обход. В этой игре Ульяна проиграла с самого начала. Когда я выскочила спереди неё, маленькая пионерка ударилась об меня на огромной скорости, и упала на мягкое место. Поняв, кто находится перед ней, Ульяна мигом попятилась назад. – П-пожалуйста… пощади… Я не хочу… я не хочу умира-а… Предстоящие вопли Ульяны прервал рёв бензопилы, чьё лезвие оказалось в груди куклы. Её глазные яблоки выпучились до предела, а сквозь крики красноволосая начала давиться собственной кровью. Скорее всего, её внутренности сейчас превращались в винегрет. Ненавижу винегрет. Я вытащила «Дружбу» наружу, и кровь из её тела хлынула наружу, словно бы празднуя мой триумф. Но радоваться пока рано. *** Дана думала, что сможет обхитрить меня, спрятавшись за столовой. Но хищник всегда хитрее. Я выключила бензопилу, подождала, когда пионерка ослабит свою бдительность, и затем завела «Дружбу», чтобы посмотреть как марионетка подскочит на месте от заново нахлынувшего страха. Я медленно приближалась к ней, поднимая окровавленное от её друзей лезвие бензопилы на её уровень. – Прошу… пощади… - бормотала она, пытаясь защитить грудь руками. Из её глаз реками лились слёзы. – Я тебе ничего не сделала. Я решила не удостаивать Дану ответом. Как бы иронично это не звучало, будучи в маске зайчика, с меня спали все маски. Лена, быть может, прислушалась бы к её мольбам. Но Елена не станет тратить время на эту чушь. Ты не проникаешься жалостью к куклам, как ты не проникаешься жалостью и к унитазу, или стулу. Я замахнулась бензопилой, Дана сразу поняла, что меня не вразумить, и попыталась сбежать. Однако, лезвие всё-таки задело её пояс, и она упала на землю, истошно крича и прижимая ладонью кровоточащую рану. Она пыталась отчаянно отползти от меня, крича и прося помощи. Но она даже не догадывалась, что я уже стояла над ней с бензопилой, поднятой над ней. – Прощай, Дана. – сказала я спокойным, обыденным тоном. – Увидимся в следующем витке. И затем я стала разрывать, медленно отделять верхнюю часть куклы от её ног на том «разрезе», которое я уже успела сделать. Дана предсказуемо стала захлёбываться кровью и биться в конвульсиях на земле, пока, наконец не умерла от болевого шока. Я уже была с головы до ног покрыта кровью кукол. Как хорошо, что я надела плащ и маску. *** Я провела пол вечера, выслеживая пионеров по всему лагерю, и убивая их. У всех была одна реакция: отчаянная попытка сбежать, воззвать к моей совести, или что они думали у меня там осталось, удивлённый шок в их глазах, когда «Дружба» начинает разрубать их тело. Но, всё хорошее, к сожалению, имеет смысл заканчиваться. В этот раз это был бензин моего оружия. Поняв, что теперь оно бесполезно, я небрежно выбросила её в сторону, а потом, наконец, выключила музыкальный центр. Лагерь наполнился могильной тишиной. Той, которая может присутствовать только на кладбищах. Воздух был спёртым от металлического запаха крови, и трупной гнили. Я сняла маску и окинула взглядом «Совёнок». Трупы марионеток лежали везде, словно падая ниц перед моим величием. Мне нужно было умыться. Смыть не кровь, а пот. А потом перейти к последней жертве. Той, у которой хватило наглости не присоединиться к остальным в сегодняшних танцах смерти. *** Пока я поднималась к сцене, я слышала, как Алиса исполняет какую-то гитарную композицию. Я бы назвала её довольно тоскливой, грустной. Странно, обычно Двачевская исполняла песни пободрее. Неужели она слышала, как я разбираюсь с другими пионерами? Так почему же не убежала? Когда я оказалась на месте, я убедилась, что рыжеволосая действительно всё ещё сидела на месте. Выражение её лица было скорбным, наполненным каким-то грустным смирением. Всё-таки она слышала крики её друзей? В принципе, догадаться, что случилось не представляло сложности, учитывая, в каком окровавленном виде я пришла к ней. Двачевская уже отложила гитару, и просто смотрела куда-то в землю. Пионерка не тронулась, даже когда я села рядом с ней. – Сигарет не найдётся? – спокойно спросила я, демонстративно похлопав себя по плащу в их поисках, словно я всегда носила сигареты с собой, но в этот раз почему-то забыла. ДваЧе проигнорировала меня. – Зачем? – тихим, отчаянным тоном спросила она меня. – Что они тебе сделали? Что мы тебе сделали? Я издала невольный смешок. Какой наивный вопрос. И как мне на него ответить? Прикинуться сумасшедшей, заявить о себе, как о старухе с косой, пришедшей забрать их души? Или начать всерьёз вести тираду о том, как этот лагерь сломал мне жизнь? И в какой это раз уже будет? – А тебе не плевать? – всё тем же повседневным тоном спросила я, словно мне было даже лень разговаривать. – Как будто мой ответ оправдает меня. – Действительно. Такой сумасшедшей, как ты, нет никакого прощения. И мы снова замолчали на какое-то время. Тишину прерывало лишь дуновение ветра, и шелест листьев с травой. Я вздохнула обречённо. – У меня бензин закончился. – Понятно. – спокойно, даже почти безэмоционально сказала Двачевская. – Ну, знаешь, если ты не хочешь видеть лагерь, полный трупов твоих друзей я всё равно могу тебе помочь. Алиса, наконец, развернулась ко мне и спросила даже как-то почти по-детски любопытно: – И как же? Я ухмыльнулась, подняла руки перед собой, и изогнула два больших пальца. ДваЧе поняла мой намёк и недовольно фыркнула. – Знаешь, делай уже что хочешь. Лишь бы не видеть твоё мерзкое лицо. – Ну, желание ДваЧе – мой закон. – довольно ответила я. Я потянулась ближе к пионерке, обхватила её лицо, и медленно притянула к себе. – Сильно не дёргайся. Будет больно. И затем, медленно, методически, я начала давить большими пальцами глаза Алисы. Когда они дотронулись до глазных яблок, пионерка истошно заорала, и начала вырываться, но я не дала ей. – Тихо ты, блин! Щас всё испортишь! Чем быстрее сделать это – тем лучше. Глазные яблоки – это вообще такие штуки такие мягкие, что раздавить их – раз плюнуть. И вот и сейчас, когда я почувствовала, как они лопнули, я спокойно отпустила рыжеволосую, отчего она упала со сцены, и начала биться в сильных конвульсиях, плача, и держа своё лицо. Я же небрежно отряхнула руки от содержимого пионерки, и спокойно спрыгнула со сцены. – Ладно, Двачевская. Бывай. – я помахала ей рукой, и пошла обратно к лагерю, сопровождаемая воем пионерки сзади. Итак, ритуал проведён. Моя потребность к резне марионеток восполнена. А это значит, что пора ужинать, и ложиться спать. Завтра надо думать, как выбираться отсюда.