улицы

кенме козуме уже шестнадцать. он в этом году перешел в десятый класс, чего очень сильно не хотел, но родители не отпустили бы его одного после окончания всего лишь девяти классов уехать учиться в столицу, потому что кенма еще дитя дитем и не сможет самостоятельно жить в большом городе. хотя, для козуме есть все-таки одна, но очень важная причина, по которой он рад оставаться в уже ставшей для него родной деревне, которую поначалу на дух не переносил. игры в его жизни до сих пор имеют одну из ведущих ролей и, кажется, для них в сердце кенмы всегда будет отдельное местечко, но вечерами выходных он уже не сидит за приставкой, а накидывает толстовку и перебегает дорогу, оказываясь в месте, где чувствует себя в своей тарелке больше, чем сидя на все том же протертом до дыр ковре, держа джойстик в руках, в сотый раз заново проходя свою самую любимую игру. тетсуро куроо уж стукнуло семнадцать. парень совсем повзрослел и больше не играет в футбол во дворе, но самые близкие друзья: бокуто и акааши, с которыми он делил один футбольный мяч, до сих пор при нем, и теперь он делит с ними одну бутылку светлого пива и последнюю сигарету в самой дешевой пачке. тетсуро совершенно не боится экзаменов, которые должны начаться со дня на день, потому что на сто процентов уверен в своих знаниях и умениях. тем более, школьная программа всегда для него была чем-то сверхлегким. каждую пятницу, субботу и воскресенье он стоит у окна, держа цветастую шторку в руках и высматривая в темноте улицы бегущее и улыбающееся создание с отросшими после осветления волос корнями, а затем выбегает во двор, и придерживает на цепи новую, еще не привыкшую к козуме собаку, пока младший не заходит в летнюю кухню, где сидят все остальные. вот и сейчас кенма пытается просунуть голову в воротник любимой черной толстовки, уже выбегая из дома и несясь к калитке, слушая, как мама кричит вслед, чтобы он не забыл вернуться непременно к полуночи, будто золушка с бала. козуме наконец удается справиться с кофтой, когда все та же калитка, скрипящая, как кости бабушки куроо, закрывается, обрывая, как говорил кенма, «небо» и «землю». и под «небом» он, естественно, всегда подразумевал дорогу до дома и сам дом куроо. кенма пробегает мимо валуна с выцветшим, словно старые фотографии, желтым прямоугольником, ставшим чем-то символичным, который тетсуро обещает подкрасить уже больше недели, но благополучно об этом забывает. шмыгает носом. подходя к чужой калитке, слышит лай соньки — молодой овчарки — и заходит во двор, сразу же направляясь к полоске света из-за двери летней кухни. встречается взглядом с черноволосым, смущенно улыбается, сразу же опуская взгляд на свои пыльные «адики», и заходит в помещение, где его сходу начинают приветствовать друзья куроо. акааши встает рядом с козуме, кладя одну руку ему на плечо, а другой — протягивая сигарету, от которой тонкой белесой струйкой идет дым. — ты же прекрасно знаешь, что он не будет, — говорит тетсуро, входя в кухню и отбирая у кейджи дотлевающую свою жизнь сигарету, и делает затяжку, прикрыв глаза, — но от пива ты же не окажешься, кенма? козуме хихикает, стряхивая с плеча руку акааши, и садится на старый деревянный стул с поцарапанной поверхностью. сгибает ногу в колене и ставит ее тоже на сиденье, отвечая, что не против выпить немного «этой вашей ссанины», но только при условии, что куроо сделает ему бутерброд с майонезом и колбасой. кенма вытаскивает изо рта скобы и кладет их прямо на стол, покрытый клеенкой в горошек, на которой красуются множество царапин от ножа, похожие на шрамы на запястьях почти каждого мертвого внутри подростка. — держи,— тетсуро протягивает младшему железную кружку с немного облупившейся белой краской, наполненную чуть ли не до краев пивом, сравнимым по цвету с тусклым светом висящей под потолком лампочки, и бутерброд с щедро отрезанным куском колбасы, таким, что бутерброд этот можно назвать не хлеб с колбасой, а колбаса с хлебом. — акааши и бокуто сейчас уйдут, поэтому сегодняшний вечер мы проведем вдвоем. кенма улыбается, стараясь не выдать своего внутреннего волнения, одолевающего его и липким медом обволакивающего все внутренности, и делает глоток светлого, слегка морщась, потому что пиво это, как на вид, так и на вкус — самая настоящая ссанина. но козуме понимает, что это лучшее, что только может у них быть, и поэтому не жалуется и продолжает жадно пить, словно у него обезвоживание, закусывая бутербродом от куроо и слушая разговоры парней о предстоящих экзаменах, политике и проблеме депрессии у современных подростков, растущей с геометрической прогрессией не только в снг, но и во всем мире. когда бокуто и акааши, пошатываясь после добрых выпитых нескольких литров пива, собираются уходить, тетсуро говорит, что проводит их до калитки и вернется, и выходит из кухни. кенма остается один. ковыряет ногтем краску на кружке, отрывая небольшой кусочек. моргает глазами, уставшими от плохого освещения, и встает, направляясь к стоящему у окна древнему, можно сказать, винтажному дивану. ложится на местами поеденный молью плед и считает жужжащих и дрыгающих лапками мух на липучке. козуме пытается унять легкую дрожь, но выходит как-то не очень. обещает себе, что обязательно поговорит с тетсуро о том, о чем еще очень давно хотел поговорить. трет лицо, пылающее, словно кроваво-красный закат бесследно уходящей юности, и хлопает ладошками по щекам. он хочет взвыть от ожидания, но вместо этого кладет подушку себе на голову и лежит так какое-то время. ворочается, проклинает куроо за то, что тот ходит где-то так долго, и в конце концов достает телефон, надеясь, что игра поможет ему хоть немного отвлечься, и только сейчас чувствует, как алкоголь ударил в голову, вызывая некую сонливость и расслабление, разливающееся от макушки до пальцев ног. — я здесь, — куроо заходит, прикрывая дверь и скидывая с головы капюшон ветровки, — надеюсь, ты не скучал. черноволосый садится на пол рядом с печкой. достает из кармана джинсов мятую пачку «лаки страйк», добытую потом и кровью, и которую старается растянуть на как можно дольше. кенма лишь молча наблюдает, сравнивая лохматые волосы куроо с чернильно-черным ночным небом, а вспыхнувшую в его рту сигарету — со звездой. становится жарко. и неизвестно, из-за жара печи или же из-за внутреннего пожара, опаляющего сердце. через какое-то время козуме привстает на локтях, откладывая телефон в сторону. — ляг со мной рядом, — младший и сам не верит, что сказал это, но отступать не намерен, — пожалуйста. тетсуро делает последнюю затяжку, выпускает сизый дым под потолок и, потушив сигарету об дверцу печки, кидает бычок в железное ведро для мусора, наполненное пластиковыми бутылками. встает, потягивая шею до хруста, и заваливается рядом с кенмой, закидывая ногу на ногу. между ними всего пара миллиметров, но кажется, будто целые тысячи километров, и сейчас младший намерен в один прыжок сократить это расстояние до минимума. прямо сейчас. — помнишь, ты как-то сказал, чтобы я и не подходил к тебе, если захочу стать твоим другом? — кенма поворачивает голову немного вправо, рассматривая профиль куроо. — эй, ну я же просил не напоминать об этом, — тетсуро смеется, покачивая ногой в такт мелодии, играющей в его голове, — я сказал это тогда сгоряча, мы ведь негласно решили это еще в день желтого прямоугольника. — ярко-желтого прямоугольника, — исправляет кенма, почесывая нос ладонью. — точняк. козуме вздыхает и садится в позу лотоса, оказываясь лицом к куроо. их взгляды встречаются. какое-то время они смотрят друг на друга в тишине, и лишь треск дров в печи, жужжание обреченных на смерть мух и лай дворняг за окном нарушали тишину, налитую в помещении свинцом. кенма не моргает, тетсуро — тоже. черноволосый чувствует, что стало как-то душно и немного трудно дышать, и, разрывая зрительный контакт, он привстает и открывает окно, впуская в кухню прохладный ночной ветер. — а знаешь, — младший натягивает капюшон толстовки на голову и смотрит на свои носки с динозаврами, — я ведь действительно не считаю тебя за друга. куроо замирает на месте. хватается рукой за пыльный подоконник, на котором валяется пара дохлых мух. его сердце заходится на какое-то мгновение, будто останавливается, и тетсуро даже кажется, что оно больше и не забьется никогда. он медленно поворачивает голову к кенме, а губы невольно подрагивают осиновым листом. он хочет что-то сказать. хочет спросить, что же тогда младший делает здесь, почему последние несколько лет находится так близко и зачем в данный момент сидит рядом, но все слова буквально вылетели из его головы. — то есть, я хотел сказать, что… — кенма бьет себя по лбу и хватается рукой за предплечье старшего, — я не считаю тебя за друга, да… но только потому, — смотрит прямо в глаза куроо, заикается, боится, но запрещает себе молчать, потому что молчание — зло, и оно убивает изнутри, — что… я считаю тебя кем-то большим, чем просто другом… козуме отпускает руку тетсуро. ждет хоть какой-то реакции, но черноволосый в тот момент был сравним только со статуей: такой же замерший в одно мгновение на целую вечность и в какой-то степени холодный. младший отводит взгляд, шепчет несколько раз «извини», подскакивает с дивана и вылетает из кухни, наскоро запихав ноги в «адики» и не забыв схватить со стола свои скобы. бежит к калитке, не обращая внимания на лающую соньку. не позволяет себе плакать. подумаешь! подумаешь, не ответил, что для него он тоже больше, чем друг! подумаешь, промолчал и смотрел таким холодным взглядом, что и арктические льдины не сравнятся! подумаешь, больше они, возможно, не будут общаться! подумаешь! подумаешь… — куда собрался, глупый? не успел кенма выбежать на дорогу, как его обхватили чужие руки и прижали к своему теплому и крепкому телу, обвили, словно кокон. младший делает вдох — пахнет свежескошенной травой, сигаретами и еще чем-то приятным, что до сих пор не может распознать нос козуме. пахнет чем-то родным, чем-то, что кружит голову как в вальсе. пахнет куроо. черноволосый кладет подбородок на макушку кенмы. сердце в его груди колотится как у зайца, и они оба слышат это. козуме трясет не по-детски: не от холода майских ночей — от осознания, что тетсуро держит его в своих объятиях намного, намного дольше, чем обычно. — прости, — куроо разворачивает младшего к себе лицом, — прости, прости, прости, — целует его в висок и прислоняется своим лбом к его, — я… немного оцепенел. прости, если ты подумал, что это меня расстроило или разозлило. это не так. просто… это действительно было неожиданно. то есть… я понимал, да и сам чувствовал то же самое, но… ты меня понял, в общем. кенма прикрывает глаза, ощущает теплое сигаретно-ментоловое дыхание на своей коже. в руках тетсуро он чувствует себя как под толщей воды: тихо, спокойно, вокруг не слышно ничего, кроме пульсирующей крови в ушах. козуме просовывает руки под ветровку старшего и обвивает его талию, впивается пальцами в его футболку, словно утопающий хватается за спасательный круг, и только собирается придумать, что сказать, как куроо начинает говорить сам. — кенма, — шепчет, кладя свои холодные ладони на горячие щеки младшего, покрытые винного цвета пятнами из-за жара, — луна сегодня красивая, правда? — хихикает, чувствуя, как козуме на мгновение перестает дышать. тетсуро отстраняется на пару сантиметров. снимает капюшон с головы младшего, треплет его по волосам с отросшими корнями, словно маленького и шкодливого щенка. смотрит на блестящие миллиарды звезд в глазах козуме, и на его собственных губах начинает играть сияющая улыбка-полумесяц. единственная в своем роде. искренняя, освещающая собою все вокруг в этом гнилом, пропахшем лживостью и двуличием мире. — хочешь, я поцелую тебя? куроо аккуратно берется за подбородок кенмы и приподнимает его голову, заставляя соблюдать зрительный контакт, не давая шанса отвести взгляд. кенма часто-часто дышит, краснеет, не знает, куда себя деть. даже хочет провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять и не смущаться сейчас перед старшим. чувствует разгорающийся пожар в груди, углями выжигающий на ребрах слова тетсуро. «хочешь, я тебя поцелую?» конечно, хочет. от каждого бледно-оранжевого рассвета и до каждого винно-красного заката. — если можно… — еле слышно говорит козуме, и куроо, ухмыляясь, наклоняется к нему. черноволосый в один миг сокращает расстояние между собой и кенмой до минимума. как только губы тетсуро сливаются с губами младшего, весь мир перестает существовать, а между телами обоих парней словно проходит искра. они — оголенные провода одинакового цвета, которые, если их соединишь, могут подать ток, свет — да что угодно. тетсуро целует сначала легко, будто крыльями бабочки, мягко, не оказывая особого давления. словно боится спугнуть. но когда кенма начинает чувствовать себя более уверенно и сам старается проявлять хоть немного инициативы, старший позволяет сделать поцелуй более развязным, глубоким. аккуратно переплетает свой язык с языком козуме, поглаживая щеку того большим пальцем. под закрытыми веками младшего уже плывут разноцветные бензиновые пятна, воздуха становится критически мало, но страх, что этот момент — всего лишь сон, не дает просто так взять и прервать все. — с тебя хватит, мелкий, — говорит куроо, прерывая поцелуй, и смеется, все еще совсем немного касаясь губ кенмы, припухших и раскрасневшихся от прилитой крови, — иначе ты сейчас задохнешься. — смотрит на часы. — эй, золушка, через пять минут твоя толстовка превратится в тыкву. беги домой. козуме резко становится холодно: тетсуро отпустил его, и ветер все-таки смог пробраться под самую кожу и оставить на костях часть себя, белым инеем расползающуюся по внутренностям и заставляющую мурашки волнами накрывать тело. тетсуро замечает, что младший дрожит, снимает с себя ветровку, оставаясь в одной легкой и колыхающейся от малейшего порыва футболке, и накидывает ее на крохотные плечи стоящего перед ним друга. а друга ли? — с этого дня можешь звать меня своим парнем, — куроо наблюдает за тем, как козуме укутывается в ветровку, вдыхая запах старшего, и кивает головой, — ну или принцем. как тебе удобно, золушка. — вновь смеется, замечая в глазах кенмы огонек, предвещающий лишь то, что младший сейчас огреет тетсуро чем-нибудь тяжелым. — шучу! черноволосый оставляет секундный поцелуй на губах младшего и говорит, что так и будет стоять посреди дороги и мерзнуть в одной футболке, пока не убедится, что козуме зашел в свой двор. кенма машет рукой и бежит домой, не оборачиваясь. разрешает себе взглянуть на куроо хоть одним глазком только тогда, когда уже закрывает калитку: старший все еще стоит, смотря куда-то в небо и улыбаясь, словно маленький ребенок. и сам кенма тоже улыбается, теребя шнурок от капюшона ветровки, а когда поднимается по крыльцу, скидывая «адики» с ног, то касается подушечками пальцев своих губ, будто может так почувствовать поцелуй тетсуро вновь. — луна действительно сегодня красивая, — шепчет, уже лежа в кровати, обнимая плюшевого медведя и представляя куроо рядом с собой, вместо этого самого медведя, — такая красивая, что умереть можно.