улицы

кенме козуме четырнадцать. он буквально пару дней назад получил паспорт, чем очень гордится, а еще больше он гордится тем, что на фотографии для паспорта получился очень даже неплохо. кенма до сих пор без ума от всяких игр и играет он уже не только дома, но и везде, где только может: на уроках, сидя за последней партой, качаясь на стуле, словно на старых качелях в школьном дворе, и крича от счастья после очередного выигрыша, из-за чего каждый раз получает замечание от учителя; во время того, как поливает помидоры и огурцы в теплицах, держа в одной руке лейку, а в другой — телефон; сидя на лавочке перед домом, одновременно наблюдая за тем, как повзрослевший куроо — тот самый соседский парень, разбивший его окно, и которому пришлось потом очень даже нехорошо от бабушки — все также неизменно продолжает играть со своими друзьями в футбол, бросая косые взгляды на кенму. тетсуро куроо пятнадцать и с каждым днем он мужает все заметнее, становится довольно популярным среди девочек, на которых он старается не обращать внимания, и имеет действительно хорошую репутацию во всей деревне: на удивление прилежный ученик, любящий до головокружения химию, и никогда не прочь кому-нибудь помочь человек. он продолжает вести за собой своих старых друзей и с охотой заводит новых, но с кенмой, как он и обещал ему несколько лет назад, дружить даже не собирается, потому что абсолютно всегда сдерживает свои обещания. куроо лишь наблюдает за ним со стороны: на улице, в школьных коридорах и столовой и везде, где только может увидеть его, все такого же бледного; и иногда находит занятным насолить ему чем-нибудь вроде спрятанной в кустах лейки, которую младший иногда забывает в палисаднике после того, как польет лилии. когда кенма в очередной раз собирается выйти из дома на улицу и сесть на лавочку, он так и замирает на выходе из калитки, замечая очень даже занимательную картину: тетсуро находится буквально в паре метров от него, держа в руке баллончик с краской, и стоит, склонившись над действительно огромным валуном, неизвестно откуда взявшимся на этом месте и лежащим рядом с домом козуме еще с момента зарождения этой деревни. — что? — спрашивает куроо, наблюдая за действиями младшего, замершего с телефоном в руке, из динамика которого раздавались звуки выстрелов. — что? — вопросом на вопрос отвечает козуме, вытягивая шею, чтобы попытаться увидеть, чем же там все-таки занимается черноволосый. он закрывает до ужаса громко скрипящую калитку одной рукой и выключает телефон, впервые в жизни оборвав игру на середине. идет к куроо медленно, словно боится спугнуть животное на охоте, шаркая фиолетовыми галошами по подъездной дорожке, устланной неровными и кое-где гнилыми досками. тетсуро дергается, будто изначально раздумывал убежать, но потом передумал, а затем, поставив баллончик на землю, выпрямляется как по струнке, смирившись, что рано или поздно кенма все равно увидит то, что он старается так усердно спрятать. — не думал, что ты занимаешься граффити, да еще и на камнях. не можешь нигде найти подходящих стен для своих творений? он уже чуть ли не вплотную подходит к куроо. их разница в росте стала еще больше — кенма дышит старшему буквально в грудь, что со стороны смотрится немного смешно и в какой-то степени даже мило. от тетсуро пахнет краской, свежескошенной травой и еще чем-то приятным, что не может распознать нос козуме. черноволосый хватается своими уже довольно крепкими руками за предплечья младшего, фиксируя того ровно перед собой, пытаясь удержать еще хоть на какое-то время на одном месте. кенма поднимает голову и встречается взглядом с карими глазами куроо и замирает, а в груди что-то щелкает и дыхание как-то странно сбивается от ухмылки на губах старшего. — не смотри на меня так, будто хочешь поцеловать, придурок, — хмыкает тетсуро, — посмотри уже на то, на что пришел смотреть, — и он отпускает кенму и сам отходит с поля зрения младшего. козуме, сбитый с толку после непонятных секундных чувств внутри, стоит с минуту, прислушиваясь к пульсирующей крови в висках, а затем неторопливо, стараясь не смотреть на куроо, садится на корточки рядом с валуном, на котором огромными и ровными буквами красуется ярко-желтая надпись «КЕНМА ЛОХ». черноволосый пристально наблюдает за младшим, запустив руки в карманы и изредка шмыгая носом. он ждет, что козуме сейчас встанет и накричит или ударит его, но того внезапно пробирает смех. кенма смеется так громко и заливисто, что слезы начинают идти из глаз, а ноги теряют силы держать содрогающееся тело, и он падает на спину, хватаясь за живот. с ноги слетает фиолетовая галоша. шорты, которые раньше были джинсами, пока штанины не оказались обрезаны, пачкаются в траве, и на заднице появляются зеленые пятна, которые вряд ли уже отстираются. — у тебя все в порядке? — куроо, спустя пару минут своих наблюдений за катающимся по земле кенмой, подходит ближе к нему, начавшему потихоньку успокаиваться. козуме вытирает лицо ладонями, все еще хихикая, а потом, наконец, глубоко вдыхает и полностью перестает смеяться. ложится на траву удобнее, кладя руки под голову и раскидывая ноги, одна из которых все еще была без галоши, в стороны. смотрит в небо, непонятно чему улыбаясь. тетсуро повторяет свой вопрос и садится рядом с младшим, скрестив ноги и почесывая затылок. он абсолютно не ожидал такой реакции и был немного обескуражен, что читалось по его лицу. — ты смешной, — говорит кенма и поворачивает голову в сторону черноволосого. трава приятно щекочет оголенные участки рук и ног, легкий ветер пробирается под футболку, вызывая волны мурашек по телу. — я так сильно тебе не нравлюсь? куроо даже не находит, что ответить. раскрывает рот, пытаясь придумать, что же сказать, но так и замирает, смотря, как младший вновь отворачивается и смотрит на проплывающие над их головами огромные и пушистые белые облака, отражающиеся у него в зрачках, как на поверхности озера в паре километров от деревни. тетсуро поднимает с земли баллончик с краской и трясет его несколько раз вверх-вниз, прислушиваясь к звуку катающегося шарика внутри. встает на колени рядом с булыжником и, кинув мельком взгляд на кенму, начинает закрашивать надпись трясущейся рукой. в его груди клокочет какое-то странное чувство, а тело будто пробирает озноб, но куроо не останавливается, пока «КЕНМА ЛОХ» не превращается окончательно в просто ярко-желтый прямоугольник. ярко-желтый прямоугольник тетсуро. — ты мне не не нравишься, — говорит черноволосый, когда вновь садится рядом с козуме, — просто мне до сих пор обидно, что после того случая(совершенно случайного случая, между прочим!) со мной три дня не разговаривала бабушка, и что мне целую неделю нельзя было выходить на улицу, потому что всю ту неделю я вылизывал чуть ли не языком дом и двор так, как никто и никогда этого не делал. — куроо зевает, прикрывая рот рукой, и позволяет себе задержать взгляд на лице кенмы. — ну а еще ты какой-то странный, бледный и постоянно сидишь в своих непонятных игрушках. — понятно, — младший прикрывает глаза, набирает полные воздуха легкие и встает, хватая галошу и натягивая ее на ногу. — но друзьями мы все равно не будем, так? ты же всегда сдерживаешь свои обещания. тетсуро ничего не отвечает. он лишь встает вслед за козуме и протягивает ему руку, как тогда, через дыру в окне, и стоит, ожидая уже не мяч, а чужую ладонь. пару секунд. кенма колеблется всего пару секунд, за которые обдумывает буквально все, что произошло за последние пятнадцать минут, и анализирует этот жест со стороны куроо, но все-таки пожимает руку, наблюдая, как на лице старшего расцветает самая настоящая и искренняя улыбка. тетсуро чувствует тепло чужой кожи всего пару мгновений, потому что, раскрасневшись, козуме убегает домой, махнув рукой на прощание. черноволосый так и продолжает стоять на одном месте еще несколько минут, овеваемый ветром, становящимся с каждым мгновением все холоднее и пытающимся пробраться до самых костей. после этого мимолетного рукопожатия он до сих пор чувствует на своей ладони словно покалывание тысячами мелких иголочек, и чувство это будет преследовать его аж до самого вечера. — ты мне не не нравишься.. — снова шепчет куроо, кладя руки на живот и не понимая, те самые ли там бабочки, о которых говорят во всех книжках, щекочут его внутренности своими пестрыми крыльями, или он просто голодный и ему нужно пойти и навернуть тарелку борща со сметаной.