Дождался

Денис открывает глаза и не сразу понимает, где находится. За окном накрапывает мелкий дождик, барабанит по жестяному откосу подоконника и закрытым ставням. Голова болит так, что хочется разбить ее о кроватный поручень. Ему в обыкновении своём редко снятся сны, особенно такие как сегодня: красочные, напичканные подробностями под завязку. Он помнит все ощущения так, словно они происходили с ним в реальности. Помнит запахи, вкусы, помнит боль. Очень хорошо помнит боль, которая прорывается вслед за ним в реальность и оседает мутным осадком за глазницами. Денис привстает на локтях, осторожно крутит головой из стороны в сторону, словно боится эту самую боль расплескать. Она — густая и темная — наполняет его изнутри до краев. Титов морщится и тянется за пузатой банкой обезболивающего, перетряхивает все еще влажные после купания в местном озере джинсы. Таблетки тихонько шуршат, перекатываются на дне пластикового футляра. Сгрести их в горсть и выпить разом, запив прохладным молоком из накрытой салфеткой крынки, которую баб Нюра каждое утро оставляет на столе в главной комнате «московским». Денис медлит и дрожащими от напряжения пальцами выбирает одну, две, три. Больше нельзя, даже если хочется до одури. Больше он пока не потянет, сторчится. Впрочем, это последнее, что волнует его теперь, когда смерть подобралась так близко, что уже дышит хладным дыханием в затылок. Максима на соседней стороне матраса не оказывается. Денис не замечает сначала, а когда замечает — хмурится, облизывает горчащие химией губы. К горлу подкатывает ком, но его удаётся сглотнуть без последствий. Доктора обещали тошноту, обещали бесконтрольную рвоту по утрам и слабость к вечеру — все это бессмысленные особенности его болезни, предвестники смерти. Всадники долбанного Апокалипсиса имени Дениса Титова: холод, голод, блевота. Какой там четвёртый, Денис точно не уверен: боль, может? Боль вечная, он с ней почти сроднился, и если вовремя закидываться таблетками, то даже терпимо. Он знает, как умирают от онкологии на поздних стадиях, особенное если базируется ебаный рак точнехонько внутри твоей дурной головушки. Как только диагноз получил, сразу полез в интернет, перечитал кучу статей, пролистал все найденные треды на специальных форумах, где поддерживали и прощались. Даже видео нашёл, правда досмотреть не смог, выключил, отбросив телефон подальше. И в тот же вечер по-скотски напился в одиночестве. Может, сейчас бы досмотрел. Вышел бы на крыльцо, закурил сигарету, другую, сунул нос под накрапывающий по-летнему тёплый дождь, устроившись тощей задницей на скрипучих деревянных перилах, и нажал на реплей. Может, и успокоился бы наконец, чем черт не шутит. Денис поднимается с постели, нашаривает майку (один рукав у неё не просох, да плевать Дену на это) и натягивает ее на себя, путаясь в растянутом вороте. Под утро в выделенной им комнатушке-спаленке становится прохладно так, что нос мёрзнет и ступни коченеют даже под шерстяным одеялом. А может это только у Титова так: он как заболел, так словно решил замерзнуть насмерть раньше, чем кони двинет. Знобило его даже в плюс тридцать в плотной толстовке. Кольцов и тут ухватил себе повод для насмешки, к шапке его прицепился. Мол, чего же ты, Денчик, как маменькин сынок уши боишься отморозить. Да похую на эти уши. На все уже похую. Было что-то притягательное в том, чтобы четко и осязаемо-полно осознавать собственную тленность. Видеть смерть на расстоянии вытянутой руки, знать, что она рядом, она скоро. Как будто поезд в метро ждёшь, не опаздываешь, не торопишься, но все-таки ждёшь немножко. Стоишь, копаешься в телефоне, привалившись спиной к прохладному камню колонны, но нет-нет, да и поглядываешь в чёрный зев туннеля: ну как, скоро там?.. Скоро, Денчик, скоро. Голова все никак не проходит. Боль теперь зиждется в правом виске, разгрызая, перетирая острыми зубами кости. Денис не понимает даже, когда касается лба пальцами, отмахивает в сторону русую челку, что болит у него на этот раз не внутри, а снаружи. Под пальцами влажная полнота, — горячий словно бок печки-каменки отек под пальцами. Денис вылетает в общую комнату как есть в футболке и трусах, босой, испуганный. Мечется, дурной, провожаемый по траектории удивленным взглядом Сони. Та замирает с ножом над разделочной доской, круглит и без того огромные глаза, приоткрывает губы. — Денис… Все нормально у тебя? — спрашивает испуганно. Денис останавливается как вкопанный посреди комнаты, словно налетает на невидимую стену. Растрепанный, с перекошенной набок футболкой, с пальцами к виску прижатыми. Он лихорадочно обводит взглядом помещение, кидается к секретеру и достаёт из скрипучих стеклянных застенков маленькое покоцанное зеркальце. В отражении бледная морда, синяки под глазами, нос привычно чуть набок. Широкий неулыбчивый рот, обнесенный сухими корками, встрепанная со сна челка. Под ней, заползая грязным мутным щупальцем на скулу, огромный синяк. Потемневший уже, отгоревший, зеленоватый по краю. Вчера его точно не было. Денис трогаете припухшую кожу пальцами, давит, словно пытаясь стереть. Охает от боли, ругается сквозь зубы. Не-по-ни-ма-ет. Да какого же тут?.. Хлопает дверь, в комнату с улицы залетает Кольцов по дороге скидывая влажные от росы ботинки: один в сенях, второй в опасной близости от хозяйского ковра потёртого. — Слушьте, черти, такое тут узнал, закач… чего? Денчик, ты чего в одних трусах с утра пораньше? Думаешь Соньке приятно на твои кости смотреть? — Макс расплывается в дурной улыбке, которую Денис зачем-то ловит краем зеркального отражения, и плюхается за стол. Тащит прямо из-под острого Сонькиного ножа пластик огурца и вкусно им похрустывает. Денис аккуратно возвращает зеркальце на полку, закрывает шкафчик и оборачивается к Максиму лицом, пряча за спиной похолодевшие ладони. — Я голову разбил. Вчера. Где-то, — отрывисто заявляет он и скрывается за дверью в спальню, провожаемый на этот раз двумя настороженными парами глаз. Кольцов и Соня переглядываются; девушка пожимает плечами, принимаясь шинковать салат. Максим отбирает у нее недорезанную огуречную попку, сует в рот целиком, как хомяк набивая щеки, и любопытно тащится за Денисом. — Покажи, — требует с порога без обиняков. Денис успевает одеться и теперь стоит к нему спиной, застегивая джинсы. Босой, худой, лопатки эти точно крылья ходят туда—сюда под свободной майкой. Максим почему-то засматривается и ловит себя на мысли, что не против коснуться. Огурец, конечно, оказывается горьким, зараза. Титов, прежде чем обернуться, натягивает поверх футболки толстовку и тщательно оправляет завернувшийся капюшон. Пальцы у него тонкие — истончившиеся. Максим хмурится, изучая их взглядом. Странно, и раньше такие были? Не помнит, да и не приглядывался никогда толком, виделись-то до поездки этой всего ничего. — Вот, — острый палец тычет в висок. Денис морщится от собственной резкости, а Максим подходит ближе. Синяк огромный, но свое отживший. Старый это синяк. Кольцов так и говорит застывшему Дену: старый, сошедший почти, больно, что ли? — Больно, — подтверждает Денис и закрывает глаза в изнеможении. Сутулится и плечи сводит, становятся словно еще мельче. Максим ловит себя на иррациональном желании обнять его и прижать ближе как маленького, погладить широкой ладонью по спутанным русым волосам (мягкие, наверное, а?) и сказать ласково: все хорошо будет, не дрейфь, салага. — Эт странно. Реально странно, — вместо этого бурчит Кольцов, засовывая руки глубоко в карманы джинсов. Денис кивает коротко. — Как и все здесь, блядь. — Вчера его у тебя точно не было, я ж помню, — произносит Максим осторожно. — Может ты ночью обо что-то башкой своей дурной стукнулся и не заметил? Денис поджимает губы и вскидывает на него строгий усталый взгляд. Под этим взглядом Максим чувствует себя нашкодившим пятилеткой, отобравшим у сверстников все сладости и игрушки. Под этим взглядом он упрямо расправляет плечи и выдвигает вперёд подбородок, мол, врешь, Титов, не возьмёшь. — Сам сказал, что старый ушиб, сходит почти. Не тупи, Кольцов, — Денис замолкает и отводит глаза, словно собирается с мыслями или спорит с собой. Максим стоит не шевелится, чутьем ожидая продолжения, и вскоре дожидается. — Мне сон странный снился. Мерзкий такой… реальный очень. Максим кивает весомо: ему и самому, как Катя пропала, черти что стало сниться. То погони какие-то, то перестрелки, то могилки в рядочек и на каждой по знакомой фотке в чёрной рамке, а то огонь и смерть в одном лице. В общем, дрянь и паскудство. Может и правда было тут что-то все-таки в воде, от чего красочные галюны их не только в реальности преследовали. — Я во сне ненавистью полнился да только не своей, а чужой. Извне, знаешь, как радиацией. Хлестало меня наотмашь топко так, по щекам, по больному, и захлестнуло в итоге. Максим смотрит пристально и удивленно вскидывает брови. Обычно Денис обрубает его одной-двумя короткими фразами, сразу видно, что говорить он не мастак. А тут вскрывается внутри него что-то и льётся через край, будто сама суть его плавится и стекает Кольцову в ладони — пей и прознаешь. — Чем вышло?.. — отчего-то шепотом спрашивает Максим, уже зная ответ. Денис медлит, моргает часто словно вот-вот заплачет, но глаза у него остаются сухими, покрасневшими и тёмными как перебродившая чайная заварка. — Умер я, — говорит сухо, спокойно. — Страшно умер. В темноте, в пустоте, в холоде. Все ждал кого-то и знал, что умираю, но ничего уже сделать не мог, — и добавляет с кривой усмешкой, от которой у Максима сводит скулы, — Вот такие пироги, Максюш. Кольцов его все-таки обнимает, сжимает крепко и осторожно, лбом в своё плечо утыкая. Он чувствует настойчивый взгляд Сони в дверную щель, но не испытывает по этому поводу ни единой эмоции. Пусть смотрит, коли хочет, пусть слушает, если воспитание ей позволяет. Денис сначала пытается сопротивляться скорее по привычке чертит линию между тактильностью, но быстро затихает и весь обмякает разом как плавкий кусочек воска. Холодный и тонкий, растревоженный. — Не умер ты, вот он, смотри, трогаю. Только закоченел совсем, придурок. Свитер тебе сейчас дам, — но в противовес своим же словам Кольцов не шевелится, не отпускает, так и стоит, по плечам и между острых сколов лопаток поглаживая. И так правильно в его руках Денис ощущается, так ладно и ловко, что Максима перекрывает и тащит приливной волной в полный рост, да мордой прямо в прибрежную гальку. — Мальчики, есть идите! — доносится до них откуда-то издалека голос Сони. Денис поднимает на Кольцова темный свой взгляд и смотрит пытливо, словно в душу заглядывает. Сам он что гребаный truetalk, без бэкдора в секунду ломает все Максовы протоколы. — Ты не умрешь тут, понял? — почти зло шепчет Максим, обхватывая тонкое лицо Титова широкими ладонями, гладит большими пальцами за острые скулы, режется до самого сердца. Денис улыбается болезненно на угол рта и скупо кивает, а после высвобождается из судорожной хватки осторожно, но уверенно. Может Максим прав, по крайней мере, ему хочется верить. И все ж, не тут, так в другом месте, плевать сейчас, когда на мгновение почти совсем отогрелся в чужом тепле. Почти забылся. Почти ожил. Максим все ж нихрена не провидец, и он, как всегда, ошибается.