Дождался

Кольцову снился поезд Москва — Питер, горы черной сажи вместо подтаявшего снега, салон сапсана вместо купе, где они впятером друг на друга натыкались локтями, и дыра в груди размером с кулак. Как у пустых в ебучем «Бличе». В реальности поезд лязгал, разъезжался под ногами прокуренный тамбур, и если лицо Дениса Титова казалось знакомым, то только потому, что о нем писали даже в на хуй никому не нужных российских печатных газетах. Мимо черно-зеленой лентой неслась Москва, гремящий состав увозил под Архангельск четыре жизни в обмен на чудеса для одного. За окнами стояло лето. В столице асфальт дышал горячо и сухо, отгорал на корне языка привкусом битума, а там, в глухой деревне, поди легче дышится, свободнее, как в детстве… Макс полоскал зубы водкой, сально скалился девчонкам, зрачок плыл нетрезво, туманился и покрывался ряской. Хотелось пить и трахаться. Хотелось быть мужиком — чтобы перестало парить увольнение и цепляющий за живое окрик шеф-редактора «попрощайся с карьерой, Кольцов». Хлесткий, как удар розгами меж лопаток. «Я всегда знал, что ты трепло и ничтожество». Задело, Максик? Задело. Блядь. Прогоняя слова Титова через ТруТолк, Макс понимал: будет тяжело. Денис на контакт шел тяжело, как будто Кольцов толкал застрявшую в песке тачку, и та только глубже увязала колесами. Сажалась намертво. Ему, бля, нужна сенсация. Чтобы вся редакция, охуев, еще долго не могла выхуеть обратно. Ему нужен героический портрет для первой страницы сайта (или полный разъеб, смотря что даст больше просмотров), его, Макса, имя жирным шрифтом в графе автора, и чтобы это высокомерное хуйло взяло свои слова обратно. Под высокомерным хуйлом подразумевались сразу двое — шеф и отец, еще лет в 15 поставивший на Максе жирный чёрный крест. Ведь то же самое сказал, слово в слово… Разве что декорации другие. Тянулся к бутылке, скалился, опрокидывал стопку за стопкой, пока горячее не дошло от горла до паха. Катя трахалась как перед смертью. Грубо, пошло, горячо. В растраханную дырку по смазке влетало легко. Макс соврал бы, если бы сказал, что его не выворачивало похотью наизнанку в ту ночь, когда алкоголя в крови было больше, чем в его пустой башке самосознания. Она стонала ему в ухо, жалась горячими губами к виску, зажималась, так, что приходилось брать на грани насилия, и гнулась упруго и гибко — а потом он увидел, как слезы капают с ее ресниц, и течёт тушь с уголка жирными потеками нефти. Хуже всего, когда секс становится криком о помощи. Макс струсил. И когда утром она к нему прильнула ласковой кошкой (скулой потерлась о плечо, скользнула руками по груди), его передернуло изнутри. Он зацепился за единственную логичную мысль — слишком взрослая баба, хоть он сам не ребенок. Хотелось чего-то другого. Хотелось, чтобы человек был глотком свежего воздуха. Так он, кажется, объяснял это себе и Денису в прокуренном тамбуре. Но если взглянуть глубже… Хотелось выйти из ситуации чистеньким. Да, Макс? Сухим из воды, как говорят. Ну как, вышло? Вышло, да не так. Духовный recharge, обещанный Титовым, по пизде полетел практически сразу. Макс думал, что терять ему нечего. <…> В бане было душно. Горячий воздух, ледяная водка, прямо из погреба. Горло жгла, до сердца добираясь. Голова у Кольцова тяжелая и пьяная, еще тяжелее, чем в поезде. Там его мыслях топило, а здесь в чувствах каких-то нездешних. Денис смотрел на него из-под взмокшей челки — спокойно так смотрел, привычно, своими разошедшимися в ширь зрачками (это у него от боли). Дэн был в пьяной вселенной Кольцова какой-то свой, близкий и абсолютно непонятный. — Скажи честно, ты же в поезде напиздел? — Про что? — Да про все сразу. — усмехался Макс, разливая остатки водки по двум стопкам. — Через трутолк свой… Сто процентов ты знаешь, как прогу свою обходить. А зрачки у тебя из-за лекарств всегда навыкате. Я прав, Денчик? Денис потянулся за стопкой, но от алкоголя и духоты башка посылала на хуй. Пришел в себя он от грохота разбитой бутылки. Макс с голой задницей елозил по полу с веником, пытаясь собрать осколки. Титову почему-то стало смешно — ржал он смехом пациента психбольницы, каким-то странным приступом, взахлеб. А потом нервозным жестом тянулся к челке — этими своими пальцами пианиста. Богема, с завистью думал Макс. Такие гении огород лопатой не копают, а сияют как-то сами и сразу, взявшись из ниоткуда. — Я тут, бля, ему, как Золушка… — ворчал снизу, за лавкой. — Что ж ты за ферзь такой, Денька? — Ферзь? Ты че, на приколе что ли, Макс? Ржали уже оба. Вторую бутылку пили наспор, третью — залпом. В бане было душно и влажно, Кольцову даже казалось, что легкие у него мокрые, хоть выжимай. Рыхлые, как торфяное болото. Вспомни самый свой хуевый трип, когда не мог соскрести себя с асфальта. В каком-нибудь захудалом баре, куда протискиваешься зимой по подвальной лестнице (упадешь — хуй кто соберет, поэтому по стеночке, ссыкливо, перил из ладони не выпуская). И умножь его на десять. В натопленной душной бане с мутной головой Максу мерещился рев пламени, как будто они с Денисом в глухом лесу, и вокруг огонь смыкается в кольцо. — Да ты укуренный что ли? Макс тогда сам не понял, что это было. Почему их вдруг закоротило. Сердце просто тревожно забилось, как будто ты, запертый в лесном пожарище, вдруг видишь друга. Как будто за тобой с конца страны пригнали вертолёт, за мгновение до смерти. — Глюки у меня странные… — выдохнул Кольцов. Хотел в сторону, а получилось почему-то близко, так, что дыхание обожгло щеку. — Прикинь? Как будто баня вдруг загорелась, и… Чей шаг был первым? Было ли это важно? Макс потом вспоминал это ощущение. Когда лбом вжимаешься в чужое плечо, жмуришься до кровавых пятен под веками, кажется, что задохнешься и сдохнешь. Дыхание у Дениса было мелкии, прерывистым, экономным; у Кольцова — тяжелым и сорванным, от которого ноздри вздувались по-бычьи, как от боли. Пальцы у Дениса оказались жёсткими, кожа на ладонях как сточенная. Макс дрочил ему, как себе, с оттягом, но смотреть в лицо было стыдно, и вели они себя как чужие, даже когда пожаром длинно лизнуло от горла до паха. Потом долго курили на лестнице, друг на друга не глядя, и ночь уносила тепло и дым куда-то в подлесок. А потом… Катя, Эля, какой-то хозяин-живодер, местные ебанутые, размечающие пеньки петушиной кровью, Аринка, от вида которой у Дениса сводило зубы. А Макс думал, что нашел то самое, и не замечал, что глазами девчонки на него смотрит уродливая старуха. <…> В конечном счете оказалось, что у Дениса Титова воля крепче дурмана. Макс запомнил тот день урывками. Мерзкий педофильский оскал Алябьева не шел у него из головы, собственная продажность не шла, слабость, когда честное журналистское расследование под откос пустил. Вся российская журналистика давала под хвост Кремлю, но он ведь до последней секунды верил, что не опустится, не даст системе присунуть себе за щеку. Как оказалось, из них двоих только у Титова было достаточно мужества, чтобы не дать себя сожрать. Макс смотрел за тем, как машина с Денисом идет на дно, и ненавидел себя, эту проклятущую деревню, Алябьева, его чертов завод, отравляющий воду, тупые рыбьи взгляды местных и то, как Соня прячет взгляд под ресницами, смиренно, уверовав. Это Максу нужно было пойти на дно. Чтобы сразу на хер. Но точки не вышло. Вышла запятая. Арина прижималась к нему ночами, терлась скулой о грудь разнеженно, и странно улыбалась на его рассказы о Москве, будто бы свысока. За стенкой выла ее мать, — низко и гудяще, как немая, и Кольцова вдоль позвоночника от этого крика драло колючим морозцем. Иногда Макс выбирался к берегу, ходил на озеро вместо кладбища. Разговаривал с Денисом как с живым и зашвыривал в глубину мелкие камни, а иногда подолгу сидел, глядя на то место, где затонула хозяйская бричка. Чего ждал? Что гладь вдруг, как в сказке, вздыбится пузырьками воздуха, разойдется кругами, выплюнет Титова на песок живым и целым? Что он проснется в остывшей бане, и они вместе поржут над его глюками? Или что однажды, в какой-нибудь гипотетической реальности, существуй она, они с Максом поменяются местами? — Я ведь, блядь, хотел хоть раз в жизни все сделать правильно, День. — зло цедил сквозь зубы Макс, перебрасывая в угол рта сухую соломинку. Но пустота не оживала. Над озером стояла тишина. Максим Кольцов как никогда прежде ощущал себя хуйлом и ничтожеством. Круг замкнулся.