Легкомысленный шёпот

11 мая, 1983 год. — Артём! Громкий и требовательный голос матери заставил Марсова остановиться. Сдерживая раздражение, парень заглянул в гостиную. Он спешил на встречу с Толиком и Витей. Проспал, а теперь был вынужден торопиться. — Сегодня приезжает дядя Герман. Ты не забыл, надеюсь? — спросила мать, увидев сына в отражении. Она стояла у зеркала в своём любимом платье из зелёного атласа и надевала длинные серебряные серьги. — Не забыл, но я не знаю, во сколько приду, — ответил Артём. — Что-что? — чуть нахмурилась Вера Владиславовна. — Мой брат прилетает в Москву из Таллина! Он не был здесь шесть лет! И ты просто обязан быть дома, и встретить его вместе с нами. — Я его почти не помню, — недовольно ответил Марсов. — Тем более! Вспомнишь! — женщина повернулась к сыну и упёрла руки в бока. — Между прочим, он настоящий танцовщик. Руководитель очень известной танцевальной школы, которая находится в Таллине. — Я рад за него, — иронично ответил Артём. — Постараюсь прийти пораньше, но не обещаю: мы с парнями собрались в кино, потом на танцы… — Чтобы был дома не позднее пяти. Я всё сказала, — холодно отчеканила Вера Владиславовна. Тут же потеряв к сыну какой бы то ни было интерес, она метнулась к столу, на котором, помимо прочего барахла, лежала косметичка, и суетливо достала из неё помаду. Несколько мгновений Артём нахмуренно смотрел на мать, а потом развернулся и поторопился выйти из квартиры. Стоял прекрасный майский день. Небо было недосягаемым и зеркальным, пахло скорым летом и накалившимся асфальтом, городские клумбы пестрели от переизбытка цветов, но почему-то особенно выделялись нежные и простые в своей чистой красоте солнечные одуванчики. Контрастируя с пёстрой зеленью травы, они были самыми главными вестниками лета. Долгого, знойного, ясного. И Артём, тут же ощутив, как улучшается настроение, поспешил в сторону метро. Спустя несколько часов он возвращался домой той же дорогой и лениво прокручивал в голове свою встречу с друзьями. Сперва они покатались на каруселях в парке Горького, поели там сладкую вату и мороженое — всё, как полагается. Потом друзья сидели и смотрели на дневные танцы на танцплощадке в парке, веселились, шутили, а затем направились в кино. Хороший был фильм, про лётчиков. А после Толик и Витя долго настаивали на том, чтобы Артём пошёл вместе с ними на танцы, но он отнекивался, говоря, что пообещал матери быть дома к пяти. На самом деле, он ничего такого не обещал, но прекрасно понимал, что когда мать в столь взвинченном и требовательном состоянии, лучше подчиниться, чтобы потом не загромыхал скандал. Дядю Германа Артём действительно помнил весьма смутно. Темноволосый, модно одетый, пахнущий волнующим одеколоном. Вот и всё, что мог припомнить молодой человек. Брат матери приходил к ним в гости, когда ему было одиннадцать лет. Что в таком возрасте можно толком запомнить? Мужчина особенно даже не глядел на него, ну и Артёму было всё равно. Смущённо поздоровался, да и ушёл к себе в комнату, дальше играть с железной дорогой. Родители и дядя Герман пировали в гостиной, а потом мальчик уснул, и не узнал, во сколько ушёл мамин брат. Да и неинтересно ему это было. Марсов был недоволен. Он уже предвкушал этот «чудесный» вечер в обществе дядюшки: скучные разговоры взрослых о всякой ерунде, воспоминания «А вот помнишь, как сто лет назад тебе на штанишки опрокинули манную кашку?», копошение в семейном древе, пролистывание фотоальбома. Артём ненавидел семейные посиделки! И мать это прекрасно знала. «Ей будто бы доставляет удовольствие принуждать меня участвовать в этой дряни», — раздражённо думал Марсов по пути домой. — Привет, Артёмушка! — поздоровалась баба Галя, сидящая у подъезда. Посиделки на лавке традиционно заменяли ей просмотр телевизора. — Здрасьте, — громко ответил тот, зная, что бабуля глуховата. У квартирной двери Артём закатил глаза, мысленно стараясь настроиться на более-менее дружелюбный лад. Если он проявит раздражение, то потом родители вынесут ему, что называется, весь мозг. Пройдя в квартиру, молодой человек первым делом ощутил запах жареного мяса и прочей вкусной еды. Разувшись, он пошёл на голоса, что доносились из гостиной, в которую призывно были открыты двери. На столе стоял сервиз из белого фарфора, различные блюда невольно приковывали взгляд. Телевизор, как водится, был включён. На диване, откинувшись на спинку и положив на неё руку, сидел мужчина. Артём почему-то замер. Есть такие люди, на которых отчего-то хочется смотреть. Они отличаются. У них интересная мимика, жесты, взгляд. Именно таким человеком оказался гость. На нём были голубые джинсы и белая свободная футболка, волосы, густые и блестящие, лезли в глаза и придавали мужчине какой-то небрежный и свободный будто бы свободный от условностей вид. На запястье блестели дорогие часы. Артём просто стоял и смотрел на дядю, тот отвечал ему тем же. — Ой, ты пришёл… Чего там встал? — рассеянно спросил отец, оборачиваясь. — Поздоровайся с Германом. — Здрасьте, — совершенно машинально произнёс парень. — Ну здравствуй, — ответил тот. У него был славный, мягкий, по-мужски сладкий голос. Артём тупо сморгнул, не понимая, почему, собственно, встал столбом вместо того, чтобы пройти к столу и сесть. Мать, сидящая в кресле, удивлённо изогнула накрашенные брови. — Сын, ты сядешь, нет? — спросила она. — Д-да, — тот прошёл к столу и понял, что место-то свободно только рядом с дядей, на диване. Ну и сел, ощущая странное волнение. — Герман прилетел в Москву, чтобы заняться открытием танцевальной школы и здесь. Представляешь? — не без восторга спросила Вера Владиславовна и сделала глоток вина. — Ничего себе, — сказал Артём, хотя ему было плевать. Куда больше его волновало то томление, то сладкое волнение, что трепетали в душе. Дальше последовали какие-то разговоры ни о чём. Мать и отец рассказывали о том, как они жили эти годы в столице, чем нынче дышит театральный мир, какие премьеры ждут столицу. Отец Артёма, Станислав Антонович, был театральным обозревателем, мать — помощником режиссёра в театре имени Станиславского. Стоит ли говорить, что супруги мечтали приткнуть своего отпрыска куда-нибудь в мир великого искусства? Именно поэтому, когда Артёму было шесть лет, его отдали на танцы. Он занимался в детской академии эстрадного и классического танца десять лет, выпустившись лишь год назад. Он пока сам не решил, кем хочет стать, но точно знал, что не танцором. Родители явно считали иначе, обожая напоминать: «Вот окончил академию, поступишь на Хореографический факультет Московского государственного института культуры». Артём только злился и закатывал глаза на разговорчики подобного толка. — А ты где остановился, Герман? — вдруг спросила Вера, когда горячее уже было съедено. — Мне выделили квартиру на Красной Пресне, — ответил Винницкий. — Не очень далеко. Можно будет часто видеться, — улыбнулась Марсова. — Безусловно, — кивнул Герман и посмотрел на сидящего рядом парня. — Ты, я слышал, окончил танцевальную десятилетку? Родители Артёма с благоговением замерли. — Да, — осторожно ответил тот и покосился на дядю. — И что, не хочешь быть танцором? — ухмыльнулся мужчина. Его глаза нахально блестели. — Не особо, — Марсов так и замер с вилкой в руке. Ему казалось, что сердце расколет рёбра — так волновался. — Почему же? — Натанцевался, наверное. Не знаю, — резковато ответил Артём и повёл плечом. — Глупый, у тебя талант, образование! — нетерпеливо заявила мать. — Что, десять лет псу под хвост? — Слушай, Артём, — даже не взглянув на сестру, нерасторопно продолжил дядя, — как ты смотришь на то, чтобы сходить ко мне в гости? Поможешь кое с чем. Парень уставился в глаза брюнета. — Он готов, — заявила Вера Владиславовна. — Поедешь с дядей. Артём хотел было огрызнуться, но передумал. Было в тёплых кофейных глазах Германа что-то особенно. Будто бы… вызов? То, что произошло между ним и дядей тем же вечером, можно было назвать вспышкой. Они много говорили, и постепенно скованность Марсова начала испаряться. Винницкий рассказывал о том, как создавал танцевальную школу в Таллине, ведь именно туда он и был отправлен шесть лет назад, чтобы заниматься этим проектом. Истории мужчины о жизни в том далёком городе бередили воображение Артёма. А ещё дядя бывал с гастролями во Франции и Германии. Стильный, одетый просто, не вычурно, но дорого, пахнущий свежестью, кофе и корицей, он покорил Марсова. Герман словно был ещё совсем молодым, свободным от стереотипов, по-мужски изящным. В тот же вечер, когда они пили холодный чай с лавандой и говорили о Таллине, Винницкий предложил племяннику станцевать для него. В зале. — Хочу оценить тебя с профессиональной точки зрения. Мне кажется, ты невероятно способный и гибкий. Я буду собирать труппу, мне нужны прекрасные танцоры, — сказал он, водя пальцем по кромке стеклянной чашки. Глаза — подтаявший шоколад. Артём смутился и, будто бы забыв свою категоричную позицию в отношении танцевального ремесла, ответил: — Хорошо, если хочешь, я станцую…

***

В подъезде было темно и прохладно. У Марсова поднялось давление, голова слегка закружилась. Когда неожиданно самый страшный ночной кошмар становится реальностью, ты даже не успеваешь понять, что нужно делать, как спасаться. Артём боялся до ужаса, до дрожи, до полуобморочного состояния. И вот он стоял рядом с дядей и ждал лифта. Марсов пялился на дверцы, ощущая, как что-то болезненно сводит в районе желудка. Он видел боковым зрением, что Герман пристально смотрит на него, прожигает взглядом. От этого становилось ещё хуже. Наконец, дверцы лифта с лязгом разъехались. Первым в кабину на негнущихся ногах вошёл Артём. Винницкий шагнул следом. Он нажал на кнопку «9», и в душе парня заколыхался животный страх: «Откуда он знает, на каком этаже я живу?!». Сердце билось так громко, что Марсову казалось, что этот грохот разносится по всей кабинке. Он ждал, что сейчас Герман сделает что-то страшное. Что именно — сам не знал. И неизвестность пугала ещё сильнее. Артём не заметил, как начал вжиматься спиной в угол лифта, пристально глядя куда-то в живот Германа, который стоял напротив и буравил его взглядом. Молчание было ужасающе напряжённым. И вот лифт остановился, дверцы разъехались, Винницкий медленно вышел и встал в стороне. Артём, несмело выйдя следом, начал возиться с замком. Пальцы дрожали так сильно, что парень уронил ключи. Когда, наконец, с дверью было покончено, они вошли в прохладный коридор. Марсов второпях стянул кроссовки и прошёл на кухню. Взял стакан, наполнил его водой из-под крана, шумно выпил. — Как же ты напуган, — голос прозвучал негромко, но так близко, что Артём от неожиданности вздрогнул и выронил стакан. Тот разбился, разлетаясь на осколки. Марсов медленно повернулся и увидел стальной, очень холодный взгляд дяди. Это был не взгляд злого человека, нет, всё было куда сложнее и тяжелее. Артёму показалось, что на его плечи вдруг обрушилось чёрное небо. Стало трудно дышать. — Правильно, бойся, — добавил Винницкий, не сводя страшного взора с лица племянника. Он сделал шаг вперёд, под ботинком хрустнули осколки стакана. Мужчина медленно поднял руки и положил ладони на пылающие щёки парня. Артём затрясся крупной дрожью. — Неужели ты думал, что я не найду тебя здесь, в Петербурге? Какой ты наивный, мальчик мой. Но я не удивлён, — голос звучал будто бы мирно и даже нежно, но Марсов чувствовал, что под ним стальное дно. И эта ласковость совершенно обманчива. — Думал, что я дам тебе спокойно жить после того, что ты сделал? Артём приоткрыл рот, в котором было сухо. Он хотел что-то ответить, но мысли разбегались. — Если так, то ты глупее, чем я предполагал. Впрочем, будь иначе, неужели ты бы предал меня? — губы мужчины дрогнули в ухмылке. — Я… больше не мог… — с хрипотцой выдавил из себя Марсов. — Всё стало слишком… тяжело… — Тебе нет оправдания, дорогой, — голос Германа звучал всё так же будто бы ласково и спокойно. — Можешь не пытаться. И даже смертью ты не искупишь свою вину. Марсов вздрогнул, в ужасе утопая в тёмном, словно Вальпургиева ночь, взгляде. От мужчины исходил лютый холод, а его сухие ладони держали так крепко, что Артём даже при желании не смог бы вырваться. — Что ты собрался сделать? — прошептал парень. — Узнаешь. Всему своё время, — медлительно ответил дядя и улыбнулся очень неприятной улыбкой. Артём вдруг подумал, что прошло уже почти десять лет с того дня, когда они в мае встретились в квартире родителей парня. Встретились, а потом поехали к Герману, в его прохладную «сталинку» с лепниной на потолке и огромными окнами. А через неделю случилась их первая близость, правда, без проникновения. Это было безумием, но Артём точно знал, что не остановится. Быть рядом с Германом стало его потребностью, каждая встреча с ним являлась дозой, без которой «ломало». Этот человек стал роковым человеком в жизни Марсова. С ним он вырос, сформировался, нашёл себя. Вот только спустя три года страстных и болезненных отношений он вдруг понял, что тот, кем он стал — совсем не тот человек, которым он хотел бы быть. Но причин для разрыва было много. Артём думал о них несколько недель до того, как совершил побег. Он просто знал, что не сможет сказать мужчине в лицо, что уходит. Это было слишком страшно. — У нас всё было невыносимо сложно. Ты сам знаешь, — голос парня дрожал. — И поэтому ты просто исчез, — шире улыбнулся Винницкий. — О, прекрасная была идея. Вот только, сладкий мой, отныне тебе не будет покоя. Обещаю. И мне будет жаль Катю, если она пострадает в этой мясорубке. Хорошая же девочка. — Ч-что? — Артём побледнел. — Ты же не причинишь ей вреда? — Любишь её, да? — Винницкий рассмеялся грубым, злым смехом. — Да, люблю, — тихо произнёс Марсов. Мужчина отпустил щёки племянника, провёл большим пальцем по его губам. В карих глазах плясали черти. И выражение лица дяди не предвещало ничего хорошего. — Любовь — это хорошо. Прекрасное чувство, — сказал он странным голосом. — Не делай ей плохо, прошу тебя! — чувствуя нарастающее чувство вины, взмолился Марсов. — Ты забыл, чей ты. Сердце Артёма сжалось. — Забыл, кому принадлежишь. И будешь принадлежать всю жизнь, — властно произнёс Винницкий. — Пожалуйста… — прошептал Марсов в отчаянии. — Я уже год наблюдаю за тобой. В этом есть что-то волнующее, мальчик. Ты почти не изменился. «Год?!» — мысленно ахнул Артём и припал поясницей к разделочному столу. Как же наивно было думать, что Герман начал новую жизнь! Что простил! Действительно, разве от таких мужчин уходят? Винницкий медленно приник губами к уху племянника, едва ощутимо поцеловал его и зашептал: — Забыл. Забыл, как стонал подо мной, просил трахать тебя сильнее, как, кончая, орал, что любишь меня? Что ж. Памяти свойственно возвращаться. И ты всё обязательно вспомнишь. У Артёма внутри всё перевернулось. Он рвано задышал. Герман прижался к парню вплотную, шумно втянул воздух. — Твой запах я узнаю, как пёс узнаёт запах своей сучки. Пахнешь собой. Сладкий сучонок. Голос мужчины был подёрнут томной поволокой и хрипотцой. Марсов был готов рухнуть в обморок, каким-то чудом ещё держась на ногах. Послышался тревожный дверной звонок. Винницкий медленно сделал два шага назад, кровожадно ухмыляясь. Артём рванул было открывать, но в ту же секунду, когда он сделал шаг, ногу пронзила страшная острая боль. Взревев, Марсов посмотрел вниз и увидел, что наступил на осколки стакана. Кровь капала на линолеум, словно кто-то бросал на него ягоды рябины. — Как неосторожно, — покачал головой Герман и медленно вышел из кухни. — Не торопись, я открою.