Легкомысленный шёпот

Хотелось укутаться в плед и, уткнувшись лицом в спинку дивана, мирно засопеть, погружаясь в сон. Захотелось солнца и уюта. Тёплого электрического света и запаха шарлотки с какао. Но надвигалась осень, и Артём понимал, что дни будут становиться всё короче, а дожди — затяжнее. Но что делать в непогожие дни, если не слушать их шум, греясь под пледом рядом с кем-то близким и родным? Марсов думал, что этим «кем-то» станет Катя. Как же он ошибся. Теперь перспектива встретить осень в одиночестве удручала Артёма и навевала на него печаль. — О чём ты? — хрипловато спросил парень, чувствуя, что воздуха становится всё меньше. А безумие Германа — всё больше. — Поиграем в игру, влюблённый рыцарь. Если ты выберешь, что умереть должна Катя, то она погибнет. Если выберешь себя, то… Умрёшь сам. Как тебе идея? — когда мужчина развернулся к племяннику, его лицо пылало и злостью, и ревностью, и каким-то болезненным ликованием. — Ты сможешь убить Катю? Серьёзно? — в ужасе прошептал Артём. Винницкий лишь гадко улыбнулся. — Ты совсем сошёл с ума. Тебе надо лечиться! — Марсов чувствовал, как истерика подкатывает к горлу, а самого его начинает мелко трясти. — Ты сказал, что любишь её. Значит, для тебя не составит труда пожертвовать своей жизнью ради неё. Дальше всё произошло слишком стремительно. Герман быстро подошёл к племяннику и приставил к его виску дуло пистолета. Он сделал это грубовато, причиняя парню лёгкую боль. Тот пошатнулся от ужаса. Ещё никогда и никто не наводил на него оружие. Марсов почувствовал кожей, что дядя способен нажать на курок. Как, оказывается, просто лишиться жизни! Всё может решить одно движение пальца… — Боишься. Трясёшься, как зайка серенький, — с упоением произнёс Герман, не сдерживая ухмылку. — И сердце бьётся, как обезумевшее… Винницкий положил горячую ладонь на грудь Марсова. Туда, где клокотало сердце. Под футболкой. Под татуировкой. — Прошу тебя, убери пистолет, — прошептал Артём. — Да ладно? С чего бы? — фыркнул мужчина. — Ты же не убийца… — Я сказал: умрёшь ты или она. Выбор за тобой, — отчеканил Винницкий, пристально глядя в глаза Артёма. — Я не буду выбирать, — сглотнув, с трудом прошептал Марсов. — Значит, твоя шкура тебе важнее, чем шкурка Кати. И это вся твоя любовь, да? — Прекрати… — Признайся самому себе, что ты не любишь её! — воскликнул Герман, сильнее надавливая дулом на висок племянника и взводя курок. — Себе хотя бы! Признайся, не будь трусом! Ты просто пытался быть нормальным, ты был с ней не по настоящей любви! Марсов разрыдался. Он сам не понял, как это произошло. Но Винницкий доставал наружу всё то, что было спрятано далеко-далеко. Никогда до этой минуты Артём не задумывался, сможет ли он отдать жизнь за Савичеву. И вдруг понял — нет. Не сможет. Он тут же захотел утешить себя тем, что просто зол на неё из-за того, что она чуть не переспала с Германом, в противном случае он бы, конечно, умер ради неё, но что-то в душе подсказывало, что и это самообман. Никогда бы он не принял смерть вместо неё. Никогда. — У, слёзы, сопли… Ты мне тут полы зальёшь, малыш, — язвительно произнёс Винницкий, даже не думая убирать пистолет. — Так что? Я прав? — Прав, — выпалил Артём сквозь рыдания. Его лицо стало красным, слёзы текли по щекам. — Скажи вслух. — Ч-что?.. — «Я не люблю Катю и не готов умереть ради неё». Марсов разрыдался ещё сильнее, и тут же получил лёгкий удар ладони по бедру. — Говори! — приказал Герман. — Я не люблю Катю! Я не готов умереть ради неё! — заорал Артём так громко и отчаянно, что всё это, должно быть, услышали соседи. Голос подорвался, горло нещадно заболело. И вдруг парень испытал странное облегчение. Эти слова, произнесённые в порыве, вынужденные слова, словно что-то приоткрыли в его душе. Винницкий медленно опустил руку и приник губами к тому месту, где только что было дуло. — Малыш, ты просто космос, — шепнул он. — Ты на пути к выздоровлению. — К выздоровлению? Спать с мужиком, который вдобавок мой родственник — это выздоровление? — растирая слёзы по щекам, со злостью спросил Марсов. Мутный взгляд остановился на пистолете. Парень был уверен, что пальнуть Винницкому совершенно ничего не стоит. Он был ужасно опасен. Как никогда ранее. — Это норма. Твоя личная норма. Ты считаешь, что быть натуралом — это быть нормальным. Но это не так. Ты всегда был нормальным, — с расстановкой сказал Герман и отошёл к дивану. Сев на него он, насвистывая, начал покручивать в руке пистолет. Взгляд был прикован только к племяннику. И не сулил тому ничего хорошего. Марсов почувствовал себя невероятно уставшим. Рыдания словно выкачали из него остатки жизненных сил. Дойдя до кресла, Артём рухнул в него и вытянул ноги. Его мутило, во рту было сухо, и страшно хотелось пить, а голова начала побаливать от слёз. Тот факт, что Винницкий держал в руке оружие, не добавлял происходящему радужных красок. До этого момента Марсов не задумывался, что его отношения с дядей — норма. Теперь же слова Германа звучали как-то по-новому, включали прежде неработающие механизмы. И всё это совершенно не нравилось парню. Хотелось спрятаться, не думать, вынуть из головы. — Вижу, я заставил тебя сомневаться в собственных убеждениях. Это хорошо, — Винницкий, поблёскивая карими глазами, подошёл к племяннику и медленно опустился на корточки перед ним. Положив пистолет на колено Артёма, он накрыл его ладонью и ласково улыбнулся: — Дурной ты у меня. Учить тебя и учить ещё, как я погляжу. Артём хотел было сказать что-то едкое и гадкое, но вовремя посмотрел на ствол, что лежал на его колене. Говорить о том, что у них с Германом не может быть отношений, а он, Винницкий, окончательно поехал крышей, было опасно. Марсов некстати вспомнил и о татуировке, и его снова заколотило в мелкой истерике. — Ну, что ты плачешь, сладкий? Ты же уже не маленький, — приговаривал мужчина, целуя пальцы Артёма. — Я пить хочу, — с трудом произнёс парень сквозь сдавленные рыдания. — Дай попить. — Без проблем, — Герман оставил в покое кисть племянника, и, держа пистолет в выпрямленной руке, вышел из комнаты. Артём слышал, как в с кухни доносятся характерные звуки: вот Винницкий берёт стакан, вот достаёт из холодильника бутылку… Не помня самого себя, Марсов вскочил с кресла и буквально вылетел из квартиры. Сбегая вниз по лестнице, забыв о лифте, он постоянно оборачивался, боясь, что дядя бежит следом. Холодные мокрые улицы приняли Артёма. Оказавшись в пелене дождя, он брёл, не разбирая дороги. Быстро промокший до нитки, парень стучал зубами и подрагивал. Изредка мимо проезжали автомобили, и неверный свет фар рассекал нежный шёлк дождя. Марсов уже почти дошёл до подземного перехода, в который хотел нырнуть, как рядом с ним притормозила машина. Стекло со стороны водителя поползло вниз, и Артёму захотелось заорать от ужаса. Это снова был Герман. И, судя по странному взгляду, он уже давно ехал следом. — Залезай в салон, не то простудишься, — небрежно и строго сказал Винницкий. — Оставь меня в покое! — заорал опьяневший от дождя Артём. — Я не хочу говорить с тобой! Хватит! И, не дожидаясь ответа, он побежал вниз по влажным ступенькам, слегка скользя. Винницкий настиг его слишком стремительно, обдавая цитрусово-мускатным ароматом парфюма. Схватив Марсова за волосы на затылке, он легко вжал его животом в стену. — Не так быстро, сладкий мой, — иронично сказал Герман. — Что ты хочешь от меня? Оставь меня… оставь… Они стояли внизу, на самых нижних ступенях, почти при самом входе в подземку, и любой, кто выскользнет оттуда, увидит их. Дождь впитывался в волосы, но уже не так сильно: мешал каменный выступ. — Я должен мотаться за тобой по всему городу? — прошептал мужчина, загребущей рукой оглаживая мокрую грудь племянника, к которой эротично прилипла футболка. — Не мотайся! — тяжело дыша, выпалил парень и дёрнулся, пытаясь вырваться, но Герман грубо дёрнул его за волосы. Голову пронзила острая боль. — Бешеная сучка, — прошептал Винницкий и, начал пощипывать соски племянника сквозь ткань футболки: сперва один, затем другой. Те быстро набухли и встали торчком, а с влажных губ Артёма сорвался сладострастный стон. — Сейчас бы их в рот, им же холодно… А во рту влажно и горячо… — Замолчи… — прошептал Марсов, отчаянно жмурясь. Тем временем властная рука переместилась с его груди на резинку треников и рванула их вниз вместе с трусами. Ягодицы Артёма тут же покрылись мурашками от холода. — Не смей, слышишь?! — отчаянно зашептал Марсов, страшно испугавшись, что их могут увидеть. — Тише, Тёма, — небрежно отозвался Герман и шлёпнул парня по ягодице. — Будь послушным. Артём положил ладони на влажную стену и отчаянно заводил по ней ногтями, царапая. Он чувствовал, как Винницкий убирает руку с его волос и, разводя его ягодицы в стороны, начинает омывать дырку дождевой водой, трёт её влажными пальцами, надавливая. Марсов понимал, что мужчина не сможет подготовить его как следует в таких условиях. Яички испуганно поджались, спрятавшись от холода, влаги и стыда. — Думаешь, ты, сучонок, нужен кому-то ещё? Наивный идиот, — прошептал Герман, облизывая кожу за ухом Артёма и, наслаждаясь его стоном, начал медленно проникать в анус указательным пальцем. Сам того не замечая, Марсов нащупал свои влажные соски, спрятанные под тканью футболки, и начал их теребить. Винницкий, прикрыв глаза, прижался губами к влажному затылку Тёмы и поцеловал его. Дырочку растягивали уже два пальца, а член мужчины пульсировал и был готов взорваться от желания. Герман понимал, что их могут застукать, более того, он хотел этого. Поэтому, когда отверстие племянника было немного растянуто, Винницкий торопливо расстегнул ширинку и вытащил свой текущий эрегированный член. Приставил толстую красную головку к розовому анусу. — Расслабься, сучка, — шепнул Герман и шлёпнул парня по ягодице, а затем начал проникновение. Было так узко, что он зарычал, а затем вскрикнул, жмурясь. Глаза увлажнились от блаженства. Марсов стонал и, прогнувшись в пояснице, скользил ладонями по влажной стене, уже ничего не понимая, кроме одного — его трахают в переходе, где ночуют наркоманы и бомжи. И вокруг шумит дождь. — Превращу твои кишки в фарш, — войдя целиком в одно движение, процедил сквозь зубы Винницкий и, наотмашь ударив племянника по ягодице, начал по-звериному быстро драть его, совершая невероятно быстрые движения бёдрами. — Вспомнил, как ты стонал, кончая от удушья и воска, как закатывал глаза до белков от бешеного оргазма. Что, было у тебя с твоей Катькой так, а? Было? И снова удар по ягодице, а затем укус в шею сбоку и ещё более безумные толчки. Артём сам не замечал, что орёт от ярких ощущений, жмурясь. Дядя обхватил его твёрдый член и начал трясти его вверх-вниз, играя и скалясь. — Ааа! Не надо! — пуская слюну, завопил Тёма. — Было или нет? Отвечай! — Не было! Не было! — Непослушный и плохой. Будешь наказан. Очень, — хрипловато прошептал Герман, агрессивно трахая Марсова. Справа раздались шаги, а потом крик, и кто-то, увидев мужчин, побежал прочь, испугавшись. Возможно, даже приняв увиденное за изнасилование. Это раззадорило Винницкого. Он перешёл на ещё более бешеный темп, рыча и утыкаясь лицом в плечо парня. Одной рукой он принялся дрочить Артёму, другой проник под его футболку и начал по очереди щипать набухшие соски. Оргазм накрыл Марсова так сильно, что он пошатнулся и чуть не упал. Из его губ вырвался крик, сперма брызнула в разные стороны. Горячие пальцы на мокрых острых сосках стали последней каплей. Винницкий сбился с темпа. Сжимая волосы парня в кулаке, он то переходил на бешеные толчки, то снижал скорость, пока не кончил, заполняя племянника семенем. — Нас застукали… Как жаль, — шепнул мужчина, блестя глазами и тяжело дыша. Двинув бёдрами, он вышел из Артёма и развернул того к себе лицом. Марсов с трудом стоял на ногах. Мокрый, красный от оргазма, и ничего не соображающий. Винницкий задрал футболку парня, наклонился и поиграл кончиком раскалённого языка сперва с одним твёрдым соском, затем с другим. Тёма ахнул и схватился за плечи мужчины. Герман нежно укусил их по очереди и ухмыльнулся, убирая член в штаны, а затем натягивая «Адидас» племянника на место. — Едем домой, — почти заботливо прошептал Винницкий и, взяв Тёму за запястье, повёл вверх по лестнице. Через двадцать минут они снова были в квартире Германа. Ничего не говоря, мужчина усадил парня на диван в гостиной и снял с него всю одежду, переодел в сухие штаны и футболку, затем сделал ему чай с апельсином, коньяком и палочками корицы, и горячие бутерброды. Марсов сперва жевал апатично, тупо глядя в одну точку, а потом разошёлся, и стал есть с аппетитом. Хотелось отогреться как следует и лечь спать. На размышления не было никаких сил. Невольно вспомнились те длинные осенние вечера, когда дождь стучал по крышам, а они с Винницким, обнявшись, лежали под одним одеялом, согревая друг друга теплом своих тел. Марсову было уютно и хорошо. Он чувствовал невероятное родство, единение с этим человеком. Он чувствовал себя полностью защищённым. А ещё он любил и был любимым. Сколько дождливых сумерек они провели вместе, в обнимку, улетая под одним одеялом в свой личный рай… В гостиной горел приглушённый свет напольного торшера. Серебристые гирлянды в баре переливались, играясь и напоминая пузырьки шампанского. Артём наблюдал за ними, жуя, как вдруг Винницкий сел на пол возле кресла племянника. Осторожно взяв его правую ногу, он трепетно поцеловал его пальцы и начал надевать пуант. От изумления Марсов даже перестал жевать. — Ты был лучшим. Все партии были твои по праву, — задумчиво говорил Винницкий, любуясь стопами племянника в кремовых пуантах. — Но даже если ты никогда больше не будешь танцевать, я не буду относиться к тебе по-другому. Ну как ты мог подумать, что мне нужен был от тебя только танец? Глупый. Голос звучал твёрдо и мягко одновременно. Марсову захотелось заорать от бессилия. Он в тихом ужасе смотрел на волосы Германа, тронутые сединой, и думал, что это какое-то наваждение. Не мог поверить, что всё это происходит с ним на самом деле. А Винницкий гладил ноги Артёма в пуантах и бережно касался их губами, словно в целом мире не существовало ничего, кроме них.