Легкомысленный шёпот

— Как тебе песня? — мужчина, сидящий за рулём, глянул на Марсова, а затем указал подбородком на музыкальный проигрыватель. — Ничего так. Нравится, — равнодушно ответил Артём, пытаясь вслушаться в мотив. И вдруг ему показалось, что… — Это ты поёшь, что ли? — Ну да, — ухмыльнулся незнакомец, глядя на дорогу. — И насколько ты популярен? — Отчасти. Скажем так. Марсов был уверен, что никогда не видел это весьма характерное лицо, да и голоса этого не слышал. Впрочем, в последнее время он так сильно был погружён в себя, в свои проблемы, что вполне мог упустить всё на свете. — Ты какой-то взбудораженный. Всё нормально? — продолжил мужчина, ведя машину небрежно и играючи, одной рукой. — Нормально, — Артём прикрыл глаза и рвано выдохнул. — Наверное, нормально. — Как тебя зовут-то? Марсов представился. — Илья Терлеев. Будем знакомы, — мужчина остановился на светофоре. Постукивая пальцами по рулю, он будто бы барабанил ими в такт играющей мелодии. Артём открыл глаза и покосился на своего нового знакомого. — А почему ты решил меня подвезти? — невольно спросил он, даже не успев подумать, нужно ли. — Потому что ты выглядел так, будто за тобой гнался какой-нибудь… киношный призрак. Марсов ухмыльнулся и скользнул взглядом по потёртой кожанке Терлеева, заметил и крест, болтающийся в вырезе чёрной рубашки. От мужчины пахло хорошим одеколоном и сигаретами. Артёму понравился этот аромат. — Сейчас налево, да? Я ничего не путаю? — Илья мельком глянул на своего пассажира, а потом снова приковал своё внимание к дороге. — Да, налево. Тебе правда интересно, от кого я бежал? — Ну да. — От рэкетиров. — Оу, — ухмыльнулся Терлеев. Услышанное явно не произвело на музыканта никакого впечатления, и он не стал больше ничего уточнять. Марсов даже ощутил лёгкую уязвлённость. И сам не понял, почему. Тем временем машина Ильи остановилась возле дома Артёма. Тот представил, что сейчас снова окажется в своём хлеву, в этом убогом и ветхом существовании, и на душе сделалось темно и глухо. Хотелось к свету, к человеческому теплу, к разговорам под тёплый чай. Марсов взялся за ручку дверцы и снова посмотрел на Терлеева. Он чувствовал себя случайным прохожим, который, продрогнув, зашёл погреться в круглосуточную аптеку. — Ну и чего? — изогнув бровь, насмешливо спросил Илья. — Да ничего. Спасибо, что подбросил. Сколько я должен? — Считай, что прокатился бесплатно, — ухмыльнулся мужчина, блеснув голубыми глазами. Марсов кивнул и вылез из машины. Он уже сделал несколько шагов по направлению к дому, как услышал оклик. — Если у тебя проблемы с хатой, можем поехать ко мне. На пол не положу, не волнуйся. — А тебе это зачем? — Артём внимательно посмотрел в глаза Ильи, но что он мог увидеть посреди снегопада? — Заваливайся. Расскажу по дороге, — вкрадчиво ответил Терлеев и сел за руль. Машина быстро сорвалась в места. Теперь из радиоприёмника лилась песня группы «Кино». Марсов же почувствовал, как настроение заметно улучшается. Всё же, перспектива остаться в одиночестве после всего случившегося была совсем безрадостной. А тут подвернулся какой-то весьма интересный тип, который и составит ему компанию на ближайшие несколько часов. Тёма никогда не был вхож в компании рокеров, эти люди казались ему достаточно далёкими, а теперь, вдали от Германа и его опеки, он мог позволить себе «дружбу с плохими мальчиками». Было в этом что-то пьянящее, было в этом что-то очень запретное. — Мой дом открыт для многих. Если человеку негде спать, я приглашу его к себе. Общение с самыми разными людьми помогает мне в творчестве и понимании жизни. Вот, почему я позвал тебя, — пояснил Терлеев. — Это необычно. — Возможно. — Мне есть, где спать, но это такая убогая комната, что… Хотя, и не в ней дело. Я просто не хочу оставаться сейчас один. Илья кивнул, мол, да, так случается. Жил он в неуютной двушке, в которой, как и водится у музыкантов, царил творческий беспорядок; в которой было много пластинок и музыкальных инструментов, зато мало мебели. Терлеев достал из холодильника закуску и вино. Они сидели за кухонным столом, ели, выпивали, разговаривали. Илья спел пару своих песен, аккомпанируя себе на гитаре. И Марсов впервые за долгое время ощутил себя вполне живым. Он будто смог увидеть себя со стороны, перестать жить в мыслях, смог оказаться в реальности. И это было незабываемое чувство. Спустя час музыкант постелил ему в гостиной на диване. Тёма почти сразу забылся сном, повернувшись к спинке.

***

Он начал наносить себе увечья ещё лет в девять. Тогда родители очень сильно накричали на мальчика, и тот, не терпящий подобного к себе отношения, впал в истерику. Заперевшись в ванной, он сел на пол, и от души зарыдал, а потом совершенно случайно почувствовал под ладонью что-то острое. Это были ножницы. Не понимая, что он делает, Артём крепко сжал их в ладони, причиняя себе боль. И на душе стало светлее, истерика начала успокаиваться, слёзы высыхать. Тогда мальчик понял, что физическая боль зачастую помогает спастись от боли душевной. В будущем, уже став взрослым, Марсов иногда резал и колол себя, чтобы почувствовать себя живым, чтобы вернуть себе ощущение реальности, которое могло теряться, когда парень слишком глубоко погружался в свои ощущения и мысли. Возможно, именно поэтому он так полюбил все те практики, которым обучал его Винницкий. Во всём этом было некое освобождение. — Ты в порядке? — Терлеев многозначительно посмотрел на вилку, зубцы которой Артём сжимал в ладони так, что те явно впивались в кожу. Вздрогнув, Марсов выронил прибор и кивнул: — Да. Я просто задумался. — Как спалось? — почёсывая бороду, Илья открыл холодильник и достал бутылку молока. — Здорово. Давно так не спал. — Значит, всё было не зря. Сказав это, Терлеев присосался к горлышку бутылки. Потом он занялся приготовлением кофе, а Марсов сидел и смотрел на него. Парню казалось, что он в шаге от какой-то новой жизни. И это было волнительно. — У тебя какие планы на сегодня? — спросил Тёма неожиданно для самого себя. — Встреча с музыкантами группы, репетиция. А что? — зевнув, Терлеев снял с конфорки турку и начал разливать кофе в чашки. — Да просто. У меня вот никаких дел нет. Я не работаю. — Учишься? — Неа. — Что ж, нетривиально. Илья поставил чашки на стол и сел напротив Марсова. — Я вообще не местный, родился в Москве, потом жил в Петербурге. Теперь вот тут, — Марсов посмотрел в окно, за которым опять шёл снегопад. — Бывал в Москве, да и в Питере — тоже. Кстати, еду туда весной с концертами, — задумчивый голос музыканта чем-то цеплял. Его хотелось слушать. — А ты на кого учился? — поинтересовался Артём. — На оператора. Но никогда не работал по специальности. — Оператора кино? — Да. Это было давно. — А почему ты решил стать музыкантом? — Я с юных лет писал песни и играл. Но сколотить группу и начать хоть что-то зарабатывать удалось только с распадом Союза. До этого я играл на всяких инструментах в ансамблях, — Терлеев кашлянул в кулак и сделал глоток кофе, а потом неспешно закурил. Артём наблюдал за ним, невольно подмечая, что у Ильи хороший торс, и этот крест на цепочке чертовски идёт его умному и будто бы несколько грустному лицу. Его облику. Курил рокер так, что на Марсова накатывало вдохновение. Он ощущал лёгкое волнение от близости этого мужчины, и оно ему нравилось, поскольку помогало забыться. Помогало не думать. — Я бы хотел послушать какие-нибудь твои студийные записи. Это можно устроить? — поинтересовался Тёма, чуть улыбаясь. Улыбка вышла каменной. — Хм. Ну да, у меня там возле магнитофона валяются кассеты. Можешь послушать, если хочешь, — просто ответил Терлеев. — Спасибо. — Мне уже пора, — глянув на настенные часы, небрежно сказал Илья. — Но если ты хочешь остаться, то… оставайся. Буду после восьми. И Артём остался.

***

Герман весь измаялся в ожидании звонка племянника. Почти не ел, очень плохо спал. Тот позвонил через неделю. Бирюзовский был предупреждён о том, что нужно пытаться поговорить с Марсовым как можно дольше, чтобы специалист, находящийся в комнате со своими приборами, подключёнными к телефонному аппарату, смог установить, откуда этот звонок. Винницкий, печёнкой умевший чуять Артёма, вдруг с холодным, даже ледяным ужасом понял, что тот кем-то увлечён. Странные смешки и несколько романтические пришёптывания, которые не были свойственны Марсову в обычной жизни, являлись признаком того, что кто-то смог коснуться сердца Тёмы. И Герман, стараясь как-то переварить это, сидел мрачным изваянием, глядящим в одну точку. Внутренности будто бы обдавало кипятком. Арнольд и Артём говорили на нейтральные темы, не касающиеся Винницкого. И вдруг его знакомый, занимающийся отловом сигнала, показал большой палец. Сердце Германа сжалось, во рту пересохло. Бирюзовский поспешил закончить разговор. — Он в Красноярске. Он в Красноярске. И он влюблён. Или увлечён. Или симпатизирует. Слово не имело значения. В любом случае Винницкому было так больно, что даже дышать стало тяжело. Достаточно было Кати. Хотелось заорать: «Артём, хватит!». Но мужчина понимал, что это бессмысленно. Оставалось лишь одно — скорее полететь за ним. И Герман покинул Петербург тем же вечером. Арнольд долго не хотел его отпускать, уверяя, что это дурная идея, что мужчине нужно поберечься, а не лететь на поиски человека, который снова причинит ему боль, но Винницкий был непреклонен и запретил другу сопровождать себя. Когда он прилетел в Красноярск, в этом далёком городе было чертовски холодно и снежно. Герман остановился в первой попавшейся гостинице, и связался с местным другом своего детектива, который обещал помочь с поиском Артёма. Винницкий платил такие большие деньги всем этим людям, что они ради него были готовы найти даже останки динозавров. Возможно, именно поэтому спустя пару часов в номере Германа раздался звонок, и спокойный голос сообщил, что Марсов найден. — Он сейчас сидит в кафе «Весна». Записывайте адрес. — Он один? — сердце сжалось в кулак. — Нет. С мужчиной. По телу Винницкого прошла дрожь. Забыв себя от боли на несколько мгновений, он потянулся за листком бумаги и ручкой. Через двадцать минут Герман, изрядно похудевший и, должно быть, постаревший с того дня, когда они с Тёмой виделись в последний раз, стоял возле кафе «Весна» и смотрел через стекло на улыбающегося Артёма, который сидел за одним столом с патлатым типом в косухе. Тот курил и что-то лениво говорил, а Марсов явно испытывал к нему интерес. Это было видно невооружённым взглядом. Рука Германа, находящаяся в кармане пальто, поглаживала пистолет. Винницкий уже не помнил, когда острый рассудок оставил его, но так случалось всегда, когда мужчиной овладевали сильнейшие эмоции, связанные с племянником. Боль и ревность были такими ослепительными, что слегка кружилась голова и на лбу проступал холодный пот. Он смотрел на него. Он узнал его ещё с улицы. Русые волосы, характерный профиль, широкая улыбка и блеск в нахальных и каких-то вечно ускользающих светлый глазах. Артём. Имя, рассекающее ротовую полость. Имя, вырывающее сердце с корнем. Герман чувствовал, как раскалённая лава медленно заполняет его внутренности. С той секунды, как он сорвался с места и поехал в питерский аэропорт, всё вокруг потеряло смысл, формы, цвета и запахи. Это стал бесцветный вакуум. «Да, Тёма, он молодой. Ему лет тридцать пять, не больше. С ним легко, наверное. И меня он во всём лучше. Ведь только я — безумное чудовище, правда? Ведь только я заслуживаю того, чтобы от меня бегали и прятались. Что ж, как знаешь. И если сегодня на пол полетят чьи-то мозги, то это будет закономерно», — Герман почти не моргал, глядя на Тёму. Его мелко потряхивало. Судорожно выдохнув пар, мужчина протянул ладонь к ручке двери, и вошёл внутрь, в царство бесед, еды и самой жизни. Марсов, слушающий рассказ музыканта о гастролях в Ялте, краем глаза увидел знакомую фигуру. И медленно повернул голову. Сердце нырнуло куда-то вниз. К ним медленно приближался похудевший и постаревший Герман. Артёму снова показалось, что мир исчез, а он остался под стеклянным куполом, куда не проникают ни свет, ни звуки. Винницкий подошёл к их столу. В чёрном пальто, с руками, убранными в карманы, с лёгкой улыбкой на губах, он казался самым обычным человеком, но глаза… В этих глазах отразился сам космос, полный боли, отчаяния, дикой ревности и чего-то ещё, от чего у Марсова закружилась голова. Он никогда не видел таких диких глаз. Он никогда не видел Германа таким.