Искусство продуктивности без стресса (антипособие за авторством Ким Тэхёна)

— Ты сам во всём виноват, — безжалостно припечатал Хоби, и, по правде, Тэхён прекрасно понимал, о чём тот толкует. А ещё прекрасно помнил, что необъективен. Он это уже говорил. В том смысле, что это он предпочитал видеть Чонгука нахальным, излишне фамильярным, вопиюще броским, несколько чрезмерным. Он не брался судить, в какую именно минуту, в какой злополучный час подсознание провернуло с ним эту штуку, и вместо робкого, трудного на подъём, а оттого хамоватого, но доброго и трудолюбивого мальчишки появился совсем другой — тот, что на сцене. И в какое мгновение он, Тэхён, сначала поделил их на двух, а потом поменял в своём воображении местами. А главное, зачем? У Кима не было привычки обманывать себя, он симпатизировал Чону с самого начала, и это — нормально. Чонгук был ближе всех к его пониманию замечательного, он идеально ему подходил. Они бы не проработали вместе так долго, не подписали бы контракт совсем, не реши Тэхён, что он его хочет, что тот ему приятен. Он бы не подошёл, не окажись Чонгук ему по душе. Такая вот правда. Тэхён это знал, Чимин это знал, Юнги, Хосок, Джун, да даже Сокджин — всё их грёбаное агентство было в курсе трепетного отношения Ким Тэхёна к своему подопечному, и его это устраивало. Только так система и работала: менеджер обязан был верить в артиста, чтобы тот действительно добился успеха. Возможно, чуть менее интенсивно, не так фанатично, без горячечного азарта. Искренность по-прежнему не входила в его непосредственные обязанности, он знал и тех, кто хорошо выполнял свою работу, не будучи в восторге от конечного продукта, но где эти неудачники, а где Ким Тэхён? То-то же. В какой момент что-то пошло не так? — Понимаешь, проблема по большей части в тебе, — не обращая внимание на хмурую гримасу, продолжал Хосок. — Если ты решил дружить, гори всё синим пламенем, но надежды остаться тебе никем нет. — Ты как будто недоволен. — Я в восторге. Ты поэтому так хорошо работаешь. Но не перебивай, речь о Чонгуке. — Угу. Речь о Чонгуке, который бесил его чаще, чем открывал рот, да, но… Но почему? То есть понятно: Чон иногда вёл себя как часть хаотично непредсказуемой системы, а Тэхён до крайности не любил, когда предмет его заработка делал всё, чтобы пустить его труды насмарку. Никому бы не понравилось, когда сама работа мешала себя выполнять, Ким был уверен, он в своих претензиях не одинок, спросите вот хоть Юнги или Чимина. Всё так. Но ни Юнги, ни Чимину тот не признавался в любви. А потом не вёл себя так, словно всё это в порядке вещей и исключительно очевидно. Будто так и надо, изначально задумано. Теперь Ким просыпался, мылся, завтракал, ехал на работу и в душе не чаял, как жизнь вокруг могла оставаться прежней. Люди сталкивались с ним — с ними — в коридорах, улыбались, здоровались, на ходу допивали кофе, поздравляли с успехом нового альбома, хвалили их обоих, не видели разницы и делали вид, будто это — норма. Чонгук, идущий с ним нога в ногу, такой довольный, по-тихому счастливый, будто бы сбросивший, сволочь, со спины лишний груз. Он выглядел прекрасно, и в глубине души Тэхён был до невозможного рад: очереди в буфете, машинам в пробке, всему их чёртовому миру — запрещалось двигаться с места, пока Чон расстроен, а Тэхён это не исправил. И теперь Чонгук буквально светился. И чем ярче он горел, тем паршивей чувствовал себя Тэхён. Потому что эй! Он этих признаний не хотел. — Вот Чонгук и сгорел. Будь ты более чутким… — Я сама внимательность. — Мало видеть, Тэ. Нужно уметь вовремя заткнуться и убрать руки. Не все, знаешь ли, видят в ладони на их коленке всамделишную ладонь. — Ты знаешь, не во всём есть сексуальный… Хосок молча положил ему руку на середину бедра. Провёл пару раз, туда-обратно, и вопросительно заломил брови. — Нравится? — Убери нахер. Что ж, в этом был смысл. Хотя, когда Чонгук хлопал его по… Стоп. Неоформленная шальная мысль, такая вертлявая паскуда, сделала круг по его восхитительно пустой в это мгновение голове и, воссияв как маяк, тяжёлым тёплым грузом осела в подкорке. Когда Чонгук хлопал его по заднице, хватал за руки, притирался спиной к груди, зарывался жилистыми пальцами в волосы на затылке… Когда он сам садился рядом и вместо подлокотника опирался на чужое бедро, вис на чоновых плечах, прислонялся лбом к плечу и только так справлялся с головной болью… Когда Чонгук смотрел на него с улыбкой рано разбуженного солнца, немного злой, немного ленивой, безудержно знакомой, и Тэхён забывал злиться на опоздание на сорок пять минут и просранный к чертям собачьим самолёт. Когда Чонгук чавкал как детёныш бабуина и облизывал пальцы (и это раздражало, но нет). Смешно пучил глаза и морщил нос (и в этом не было ничего очаровательного, но да). Когда он смотрел на Тэхёна так, будто в нём был весь его мир, и мать же твою за ногу Чон Хосок! О Боже. — Надо же, а Юнги думал, ты безнадёжен, — неискренне удивился Хоуп. Боже!.. — Я бы и дальше пинал труп твоей репутации, но у меня ещё примерно с десяток дел, которые нужно… — Хоби. — Ну что ещё? Вероятно, он смотрел на Хосока так, будто тот совершил умышленное злодеяние. И не так уж неправ он был. — Я замарался как никогда.