Искусство продуктивности без стресса (антипособие за авторством Ким Тэхёна)

Никто, абсолютно никто вокруг не хотел работать. — …Мужчина, любящий эту малодушную дрянь горячо и преданно вот уже много-много лет, вдруг понимает, что взаимностью ему никогда не отвечали. Что он был запасным вариантом, привязались к нему «с горя», за семью никогда не держали. Ошеломлённый, он не имеет ни малейшего понятия, как смотреть ей в глаза, боится ещё большего унижения и сам себя ненавидит за то, что спустя годы впервые по-настоящему не рад её видеть!.. — Тэхён протянул едва заметно улыбающемуся Чонгуку телефон с открытым на сайте журнала обзором и снисходительно скривился. — А ты пишешь, что «никогда он ещё не шёл к жене с меньшим энтузиазмом». Да я о работе больше переживаю, чем этот ваш грустный писака о любви всей своей жизни. — Работа и есть любовь всей твоей жизни, — хмуро отозвался Сонмин и почесал за ухом. — Слушай, вы приехали на интервью, а не критиковать моих копирайтеров. Формально, всё так и было: выпущенный минувшей весной сингл Чонгука (“Your eyes tell”, Тэхён его обожал, но никогда бы в этом не признался) пришёлся по вкусу многим, но добро на использование песни агентство дало только десятисерийному детищу KBS. Чонгуку понравился сценарий, у Тэхёна тот не вызвал отвращения, а денег предлагали столько, сколько обыкновенно требовалось Намджуну, дабы не задавать вопросов. А ещё на главную роль была заявлена Чон Джихён. Слишком прекрасная, чтобы быть настоящей, и только попробуйте поспорить. — Сколько ей лет? — вмиг охладев к дораме, спросил Чонгук. — Заткнись, сопляк. Тэхён тоже имел право на бесперспективные увлечения и трепетно относился ко всему, что соседствовало с именем Чонгука. Бездарно написанный точно над заявленным саундтреком обзор оскорблял его чувство прекрасного и умолял о редактуре. — Украсить нашей вишенкой этот дерьмовый торт я не дам, — категорично отбрил Тэхён и для пущей убедительности нахмурил брови. — Ты ведь даже не в праве мне отказывать, как… — Сонмин беспомощно глянул сначала на смущённого интервьюера, а затем на Чонгука. — Скажи ему, а? Чон отвлёкся от телефона и пожал плечами. — Я с ним согласен. — Ну ещё бы, чёрт бы вас побрал, — пробормотал Чхве. — Прошу прощения? — Повтори? Возможно, им стоило перестать… Ну, быть настолько очевидными. И хотя на деле в их поведении ничего не изменилось, взыгравшая в Тэхёне паранойя любую мелочь превращала в потенциальную катастрофу: согласие Чонгука с ним на публике теперь казалось материалом для будущего громкого заголовка, а любой намёк на их близость (профессиональную, чёрт возьми, в секунды просветления, когда Тэхён переставал истерить, он об этом помнил) буквально вынуждал оправдываться вслух. Что, совершенно ясно, было отнюдь не во благо. Со стороны же они по-прежнему напоминали двух ощерившихся котов, что в силу долгого сожительства заимели одинаковые поведенческие привычки. — Эй, — редактор в знак капитуляции поднял раскрытые ладони. — Мы перепишем, окей? — Разумеется, перепишешь, — оскалился Тэхён и уселся в кресло чуть левее камеры: так, чтобы видеть Чонгука, но не попадать в объектив самому. — Вот и славно, — неискренне улыбнулся Сонмин и дал отмашку интервьюеру. Тот испуганно выпучил глаза, суматошно выпрямился и зашуршал шпаргалками. Выглядел так, словно вот-вот свалится в обморок и, кажется, был здесь совсем новеньким. Чужая растерянность действовала на нервы ничуть не меньше погано написанного в обзоре опуса, и Тэхён как раз открыл рот, готовый разразиться новой порцией брани, как телефон оповестил о пришедшем сообщении. jk Он давно здесь работает Тэхён поднял взгляд на флегматично развалившегося на диване Чонгука и яростно застрочил:

kth И очевидно не в состоянии запомнить десять вопросов

jk В прошлый раз ты довёл его до слёз Правда?.. jk Остынь Закатив глаза, Ким заблокировал экран и отвернулся от горе-интервьюера. Тот отчего-то воодушевился, перестав быть объектом концентрированной тэхёновой ненависти, и, ладно, вероятно, иногда Чон оказывался прав. Краем уха прислушиваясь к ответам Чонгука, Тэхён позволил себе расслабиться и открыл почту. Там его ждал любезно присланный Юнги трек-лист и зачем-то — несколько фотографий. Со странных ракурсов: вот девчонка поправляла микрофон, вот запуталась в толстовке; тут же хмуро разглядывала ноты, смеялась поджав губы над какой-то ерундой по телевизору. Казалось, будто бы Мин фотографировал её тайком, но пусть фото и были местами смазанными и слишком тёмными, отчего-то казалось совершенно очевидным, насколько тот был увлечён. Не слишком типично для Юнги. И уже потому любопытно, хоть Тэхён и находил забавным то, как Мин нервничал: за последнюю неделю он прислал ему почти все материалы, что успел записать с будущей дебютанткой и дважды поинтересовался его мнением. Многие в агентстве обращались к Киму за советом, мнением или оценкой, но ни разу — Юнги. Если вы понимаете, о чём он. Юнги был слишком хорош, чтобы советоваться. Он точно знал, кто стоил его внимания. Он… Когда-то чуть было не просрал Чонгука, но зачем ещё миру нужен был Тэхён? В общем, убедившись в том, что Чон в прямом эфире не нёс ерунды в массы, не признавался в небинарном быте и не грозил уйти из индустрии в обмен на неприкосновенность частной жизни, менеджер включил гарнитуру и прикрыл глаза. Он послушал первую песню. Вторую. Зачем-то прокрутил на повторе пятнадцатисекундный минус какого-то незавершенного бриджа, не поверил, снова поставил на повтор, ужаснулся, пришёл в восторг, уже открыл первую попавшуюся фотографию, едва не рехнувшись от навалившегося на него вдруг дежавю и… — Разрешите личный вопрос? — услышал он окрепший голос интервьюера и поставил воспроизведение на паузу. — Если не про стыдную коллекцию комиксов, то да, — отшутился Чонгук. — Коллекция комиксов? Знаю, о чём мы поговорим в следующий раз… Судя по вашей дискографии, вы не жалуете баллады. — Напротив. Просто это та часть… — Чон вдруг запнулся, и Тэхён совсем отложил телефон. — Это те два, самое больше три трека в год, создание которых полностью на мне. А я редко бываю доволен результатом в достаточной мере, чтобы показать готовый продукт остальным. — К превеликой жалости фанатов. — Они так говорят. — Что ж и… Если позволите, те немногие, что всё же звучат со сцены, кажутся мне очень интимными. Тэхён зло зыркнул на Сонмина, но тот и бровью не повёл. — Как у всякого артиста, вероятно, — уклонился Чонгук. — У тех из них, что сами работают над текстом. — Да. И всё же искренность — нечастный гость в коммерческой музыке, а среди ваших слушателей бытует мнение… Простите мне мой фанатский интерес, но я среди них. — Это честь, благодарю. «Ничего, нахер, подобного», — чуть было не рыкнул Тэхён. — Так вот нам кажется, что все написанные вами песни словно бы посвящены кому-то конкретному. Блеск. Ким осторожно выпрямился. Сонмин, грёбаная продажная скотина, гнусно ухмыльнулся. Настенные часы, что вовсе не имели секундной стрелки, казалось, затикали оглушительно громко. В этот самый миг Тэхён возненавидел всё вокруг: себя, Чонгука, этого ошалевшего мальчишку, что вдруг перестал бояться за собственную чертовски хрупкую шею. Не будь это прямой эфир, он бы съездил Сонмину по его ехидной роже. Но он не мог — ничего не мог. Ни кашлянуть, ни поймать чонов взгляд так, чтобы это не стало очевидным для всех вокруг. Чонгук на него не смотрел. Скользнул глазами по макушке и немного мимо, и выглядел человеком, который вот-вот (ещё немного, совсем чуть-чуть, проклятый миллиметр до пиздеца) сделает глупость. И — да. Он вообще никогда не обманывал ожиданий. — Это, пожалуй, так. — Боги!.. Блять. — Ох, вы… Вы не дослушали. Чонгук коротко улыбнулся. Пожал плечами. Очаровательно смутился и неожиданно, говнюк, глянул прямо Киму в глаза. То самое смущение, никогда не касавшееся глаз. Наигранное, не взаправду, калька с самого себя. Настоящего. Фанатам это нравилось. — Я однолюб на самом деле, — сказал и снова перевёл взгляд на чуть не обделавшегося от счастья интервьюера. — Когда пишу, обращаю слова к одному и тому же образу. За столько лет он стал достаточно конкретным, и разве… Разве не у всех есть какое-то свое представление об отношениях, о любви и ком-то, близком к идеалу? Сонмин глухо выругался и отвернулся. Охамевший мальчишка, неловко поёрзав на стуле, прокашлялся и не иначе как от неловкости брякнул: — И он… Один? — Чонгук заломил бровь, и парень поспешил пояснить: — Идеал. — А преданность кажется мне… Ценной. Понимаете? Потом посыпались вопросы про предстоящий тур. Про концепт, про фотобук, про новую стрижку, про слухи о тату. Чонгук отлаивался бодро, звонко. Казалось, даже получал удовольствие от процесса. Эфир собрал миллионы одних только онлайн-просмотров, позже в сети соберёт миллиарды комментариев. Не так много, конечно, как если бы он всё же отважился похоронить в этом эфире их карьеры. Но достаточно. И это не должно было Тэхёна беспокоить. Скандалы случались со всеми, разбираться с ними, а чаще — их предупреждать было частью его работы. Предупреждать, а не подсчитывать седые волосы на макушке после очередного фиаско. Проклятье. Вот за это ему не платили. Он… Он так чертовски размяк. Но, надо же: кажется, всё ещё знал, как с этим быть. — Я бы не сказал. Без твоего разрешения, — негромко и, пожалуй, виновато произнёс Чонгук. Они шли по парковке, и эхо их шагов отражалось от бетонных стен. — Но я бы очень хотел. — Ким остановился возле машины и повернулся к нему лицом. Должно быть, выглядел он разозлённым: всю ту геройскую смелость и звёздную спесь, что Чон копил к интервью, сдуло, словно шелуху. — Слушай, прости, но я же… — …Едва не сорвал тур, — перебил его Тэхён. — Нет, я… Да что б тебя. Ким качнул головой, вынудив Чонгука захлопнуть рот, и огляделся вокруг — ни души. Стафф уехал за двадцать минут до них, и, вообще говоря, Чон должен был вернуться в агентство с ними. Где-то между попыткой Чонгука быть честным и неискренними пожеланием удачного промоушена от Сонмина Тэхён упустил момент, когда Чон ловко увернулся от водителя и увязался за менеджером. Проныра. Как же Тэхён от этого устал. — Тебе бы хватило такта не упоминать меня. — Конечно, я бы… — Гуки, помолчи. Всё это, — он потёр лоб, взлохматил чёлку и резко обвёл рукой парковку. Ну. Как пластырь. — Это работа. За которую мне платят. И платят хорошо. Лучше, чем кому бы то ни было, но я… …Больше так не могу. — Что? Он сказал вслух? — После японского тура я завершаю контракт. Много позже, пожалуй, что через пару лет, Тэхён подумает о том, что не такой реакции он от Чонгука ожидал. Он был готов к ругани, шёпоту на грани крика, возможно, глупой, контрпродуктивной попытке махнуть рукой и на промо-тур, и на альбом. Он готов был, наверное, к подростковой истерике и к шантажу, ко всему, на что был падок его воображаемый зарвавшийся Чонгук и на что, пожалуй, никогда не был способен Чонгук настоящий. Просто… Просто в глубине души Тэхён понимал, что он паникует зазря. Чон словно бы обозначил границы, и хотя Ким ни пяти минут ему не верил, с профессионализмом подопечного он поспорить не мог. Он сам его таким вырастил. Он сам научил, как нужно. Он вроде как гордился результатом, боги. Но стены. На него надвигались стены. Тэхён немного хотел от этой жизни: немного заработать, капельку повеселиться, быть может, слегка полюбить. Чего-нибудь достичь. Он воображал, более чем ясно, насколько высоко выстроил свой собственный потолок, знал цену своим амбициям и жил в согласии с собой, вот вплоть до сейчас. Его всё устраивало. И он ненавидел лютой, первобытной ненавистью любую ответственность, любой повод для тревоги, за который ему ни гроша не заплатят. Он мог без этого обойтись. Оно того не стоило. Всё так, просто Чонгук… Он очень долго на него тогда смотрел. Потом кивнул, будто бы сам себе, пихнул руки в карманы и, отрывисто кивнув, зло выдохнул: — Валяй. Путь до дома они проделали молча. Ещё ни разу в жизни Тэхён не был так не уверен.