Параллельно

В комнату топают маленькие ножки. Мальчик с чёрными, как ночь, папиными волосами и мамиными, цвета морской волны, глазами, вбегает в кабинет к отцу. — Папа, а что это? — дергает его за рукав, протягиваясь пожелтевший конверт. — Райко, маленький, что ты нашёл? — подбрасывает к потолку малыша, отвлекаясь от работы. Семья важнее релиза, которого ждут меньшинство. Детям нужен отец. Детям нужна любовь. Без неё дети сгорают, потухают, как спички и слишком быстро взрослеют. Ломаются. Теряют доверие. Перестают уметь любить. Отрезают собственные крылья, чтобы больше никогда не влететь. Никогда не мечтать. Всем нужна любовь. Люди не могут параллельно, если слишком друг у друга под кожей и уже навсегда. Аксиома. — Письмо. Смотри, пап, про что там? Мужчина смотрит на конверт и мгновенно узнаёт почерк. Маленький, тонкий, аккуратный — её почерк. И дату… через две недели они встретятся в парке. — Танечка, иди сюда, родная… — светлая макушка заглядывает с лестницы, подходя и садясь у него в ногах. Долго смотрит в глаза, а после вытирает его слёзы. — Ты чего… Дан? Ты плачешь? Мой сентиментальный мальчик. Открывай. — Я с вами так быстро старею. Мне страшно. Что там? Почему я его не видел? — Балан, не так быстро. Я не помню, что мы вчера ели, а ты спрашиваешь про события четырёхлетней давности. — Мама, какой именно Балан? — Твой папа, мой Мир, — ей нравилось сокращённое имя младшего сына. Радомир — глубокий смысл вкладывался в имя сына. Мальчик был очень желанным и долгожданным. Мир, что полон любви. Читать фразу желательно дважды… Она просто о сильнейшей в мире любви. Бескорыстной. Безусловной. Вечной. Родительской. — Письмо… это копия. Оригинал сожжен. Я обещала, что когда что-нибудь изменится, мир сам подаст знаки, но это сделал Райко. Оно было спрятано. Я надеялась, что вижу его последний раз. Из тридцати шести писем это было единственным, котороя я надеялась, что ты никогда не прочтёшь. — Могу открыть? — Да… мы с Радиком пока выйдем, Виринку встретим, — она знала, что в письме. И она не хотела смотреть его реакцию, ибо была готова заплакать уже сейчас. Просто не хотела проживать те буквы вновь. «Здраствуй… Это моё последнее письмо тебе. Я сожгу его. Сожгу, как Гоголь когда-то том «Мёртвых душ». Вероятно. Я ненавижу себя за то, что не любила. Я ненавижу себя за то, что полюбила именно тебя. За то, что сижу сейчас одна. Я люблю тебя. Да, я впервые переборола эту привычку писать эти три слова вначале письма. Люблю наши прогулки наши ночные звонки, когда ты шепчешь в трубку что-то на французском, а я смеюсь. Твои сказки, наши безумные лучшие идеи, которые обычно предлагаю я, а ты поддерживаешь всегда и уверен, что у меня получится. Когда мы ходим с тобой по лесу, разговариваем о чем угодно, а потом вместе в одиночестве удивляемся сколько между нами недосказанных фраз. За окном ненавистный апрель, а в душе ржавая осень. Тексты не пишутся. Совсем. Десятый лист от гнева брошен на пол. С утра не тронула стакан воды. Мазохистский вызов себе же. Плохо. Действительно, это не удивительно. Плохо — описывает все тысячи восемьдесят один день без тебя. Заметил, да? Именно ржавая осень. Меня будто тормошили часами, будто я искусственная кукла, с давно сломанным механизмом из-за внешних факторов. Интересно, в этот раз что-то изменится, напиши я, что чувствую перемены? Да ты же не прийдешь. Зачем вскрывать то, что давно забыто. Дура. Дура, да какое забыто. Я сейчас на чистоту. Моя комната столько слез не видела с момента её основания. Пашины записи по врачам и чересчур частое отправление меня к Вене уже не помогает. Ведь легче не становится. Зачем тогда отпустила, зачем тогда сказала ‘прощай’. Я любила, но боялась. За тебя ли? А может, за нас? Я принимала все удары прессы на себя. Невыносимо вновь падать в бездну той грязи, в которую со скуки топят сильнее. Я вчера сожгла наши с тобой фото. Все до единой. — Мама, зачем? — Я любила, сынок. Но все разрушила сама. Он все понял. Мой мудрый мальчик… Вытер мои слёзы и сказал, что все наладится. Я поверила. Ему нельзя не верить. Знаешь, если ты будешь читать это в не пустой квартире, с кем-то, кто заслуживает тебя больше, то обещай не плакать. Она не поймёт. Я того не стою. А если один… забудь меня уже наконец. Вытри слёзы, которые я видела у тебя лишь раз, но после этого пела колыбельную, как когда-то Венечке. Живи. Вира просится в парк аттракционов. Она же совсем ещё малютка, а там высокие и страшные. На них визжать и я буду, если случаем не прихвачу приступ от страха. Ей нужен отец. Папа. Тот, который никогда не предаст, тот, что любит больше жизни. Тот, который на ночь рассказывает сказки, а на дневной сон поёт что-нибудь своим бархатным тембром. У меня записи закончились. А твой голос со студии она не принимает. Совсем. Приходится сольно петь «Домой» и «Плачь», закусывая рукав. Если мы когда-то все же встретимся, не отпускай меня… Прощ… Пока. Уже-наверное-не-твоя Таня…» Вбегает в комнату, сразу прижимая его ближе. Лишь бы дышал... — Дан, тебе плохо? Скорую? Мужчина бьется в припадке эпилепсии, пока хрупкие женские стараются его зафиксировать. — Тише, тише, дыши. Стаскивает его с дивана на пол, чтобы он не поранился и холодными пальчиками старается хоть тактильно дать спокойствие. — Маленькая, ты чего плачешь. — Так и знала, что не стоило тебе давать было письмо. Прости дуру. Тебе надо отсыпаться, три ночи не спать — и не такое будет. — Ты не виновна. Чур, ты тоже спать идёшь. Буду сажать цветы в твою ржавую осень. — Избавь меня от когда-то написанного мной отвратительного эпитета. Выходят из комнаты, когда с расспросами приходят младшие копии. — Мама, папа, а мы пойдём в парк аттракционов? А в аквапарк. — Там везде очень высоко, мама опять будет визжать, — Дан на малышей смотрит и улыбается их копиям. — Ничего, мы её с собой возьмём. Женщина, дразня семью, закрывает уши, убегая на верх. — Только давайте замышлять план по захвату мира после тихого часа. Договорились? Тишина, включаю сказку. Поднимается к Тине в комнату. Та ластится и пытается спрятаться от этого мира в объятиях. — Тебе тоже сказку? — Мне тебя под тёплое одеяло, под которым мне опять будет холодно и спать до завтрашнего обеда. — Отдыхай, девочка. Не обещаю до обеда, но отдых ты заслужила, однозначно. Проваливаюсь сквозь сон, но она шепчет: «больше никакого параллельно». А ещё вам нужны новые фото.