Аттракцион иллюзий

POV Анна - Ты не смеешь поднимать на меня руку, бывшая крепостная актерка… - подобно змее зло прошипел мужчина в длинном сером пальто с отложным воротником, сощурившись и потирая ладонью левую щеку, где, скорее всего, остался след от моей пощечины, и будь на кухне светлее его, наверняка, можно было бы разглядеть. Поскольку ударила я мужчину с размаху, вложив в эту пощечину почти всю свою невеликую силу, просто не сдержавшись на эмоциях, настолько мне были неприятны его прикосновения еще с того давнего случая. Конечно, вы – вольный, родились свободным, а я – бывшая крепостная, родилась подневольной, и вы, безусловно, считаете себя выше меня, но я клянусь вам, вы пожалеете о том, что только что сделали, я заставлю вас заплатить за этот удар. Стоит мне лишь заикнуться моему любовнику о произошедшем, и Он уничтожит вас, сотрет с лица земли, ответная пощечина будет смертельной, у вас даже могилы и той не будет, я вам обещаю… - Это ты не смеешь поднимать на нее руку… - через мгновение раздался тяжелый мрачный голос зашедшего на кухню в расстегнутой рубашке Владимира, одновременно с Карлом Модестовичем мы посмотрели в его сторону, а в следующий миг бывший управляющий как подкошенный рухнул на пол от сильного удара барона в лицо. Пред взором у меня по-прежнему все плыло, но даже в расплывающейся картинке я успела разглядеть холодную ярость в стальных глазах брата, горящую испепеляющим пламенем. Он легко присел над Шуллером, не подающим никаких признаков жизни, лицо которого было все в крови, скорее всего, из-за сломанного только что носа, и руки хозяина поместья сомкнулись у немца на шее. Я понимала, что нужно немедленно остановить Владимира, пока он не убил бывшего управляющего, уволенного отцом за воровство и неизвестно зачем явившегося вновь в имение Корфов в ночи, если он еще его не убил своим сокрушительным ударом. Барон – сильный мужчина, прошедший две военные кампании на Кавказе, и сейчас в порыве черной ярости, подогреваемой алкоголем, все еще бегущим по его венам, он может запросто задушить немца голыми руками, за что отправится на каторгу в Сибирь за убийство свободного человека. Карл Модестович того не стоит, я того не стою… - Владимир… не надо… прошу тебя… оставь его… он того не стоит… я того не стою… - непослушными губами глухо выдала я севшим голосом, который отчего-то вдруг пропал, и, опираясь на руки, попыталась подняться на ноги, но у меня ровным счетом ничего не получилось. При малейшем шевелении перед глазами все поплыло, и мне пришлось вновь опуститься на пол, тогда я встала на четвереньки и медленно поползла к брату, склонившемуся над Шуллером, путаясь в длинных полах своего халата. Боль волнами пульсировала в голове, я отчетливо ощущала во рту металлический привкус своей солоноватой крови, мир вращался передо мной, но я точно знала, что должна остановить брата, не дать ему убить немца. Душа отца никогда не простит мне, если из-за меня, безродной бывшей крепостной, его единственный сын отправится на каторгу, да, я сама никогда себе этого не прощу… Ползком преодолев расстояние в несколько метров, которое сейчас показалось мне непомерно большим, я положила руки на широкие плечи хозяина поместья и зашептала, «Владимир… оставь его… прошу тебя… пожалуйста…», физически я никак не смогу остановить мужчину, можно только его уговорить, и нужно это сделать… Это стало последней мыслью, прежде чем я провалилась в темноту… POV Владимир Легкие руки сестры легли мне на плечи, она что-то прошептала и в следующую секунду без чувств рухнула на пол рядом с этим недотепой Карлом Модестовичем, и это заставило меня разжать пальцы на шее бывшего управляющего, еще живого, хотя я после только что случившегося предпочел бы видеть его мертвым, и обратить внимание на Анну. Подняв женщину, для меня легкую как пушинка, на руки, я сделал пару шагов в направлении выхода из кухни, и чуть не столкнулся с входящим в помещение обеспокоенным Григорием. - Простите, барин… - тут же начал извиняться крепостной, отходя в сторону, - я услышал шум, думаю, дай гляну, что-то случило?.. – не договорив, осекся дворовый, увидев на моих руках Анну без чувств со следами крови на лице и бывшего управляющего в бессознательном состоянии на полу с залитым кровью из сломанного носа лицом. Еще мало этому идиоту за то, что посмел поднять руку на мою любимую женщину, причинить ей боль, гнев, приправленный еще не конца рассеявшимся хмелем, по-прежнему полыхал во мне, но самочувствие сестры сейчас было куда важнее. - Пусть через пять минут вся дворня соберется в большой столовой. А этого, - взглядом я указал на неподвижного Шуллера на полу, - вышвырнуть за дверь, - холодно приказал я Григорию, сдерживая собственную ярость, еще клокочущую во мне, и быстрым шагом вышел из кухни, прошел по коридорам с бронзовыми подсвечниками на стенах с еще горящими свечами, и вошел в гостиную, где мы до этого были с Анной. Аккуратно я опустил сестру, остающуюся без сознания, на диван, положив ей под голову мягкую подушку, лежащую здесь же, на лице белокурой красавицы была кровь, пошедшая из носа из-за сильного удара головой о стену, а на правой скуле образовалась небольшая припухлость, скорее всего завтра будет синяк. Чтобы руки отсохли у этого недотепы Карла Модестовича, посмевшего ударить женщину, сделать ей больно. Выйдя из гостиной, я остановил проходящую мимо молоденькую горничную, направляющуюся в большую столовую, как я и приказал до этого через Григория, и велел ей принести чашу с водой и чистую ткань. Когда через несколько минут служанка вернулась и поставила чашу с прохладной водой на журнальный столик, положив рядом несколько кусков белой ткани, отправив ее прочь, влажной тканью я стер кровь со своих рук и следом бережно убрал ее следы с красивого лица Анны, отбросил кусок льняной ткани в сторону и вышел из гостиной, быстрым шагом направляясь в столовую, где уже должна была собраться вся дворня. После произошедшего в моем доме этого неприятного инцидента я чувствовал себя виноватым перед сестрой и перед отцом, что с его дочерью случилась эта неприятность, пока она была у меня в гостях. *** Когда я зашел в большую столовую, по пути застегнув белую льняную рубашку и заправив ее в брюки, все дворовые, чуть больше сорока человек, уже были здесь, мужчины и женщины стояли в одну линию, опустив голову, и молчали, не смея взглянуть на меня, Григорий им уже явно успел поведать о произошедшем. Только Полина в светлой ночной сорочке с цветастым шерстяным платком на плечах без страха в зеленоватых глазах смотрела прямо на меня. Да Варвара, которую я знал с самого детства, и добрая женщина всегда ко мне очень хорошо относилась, чуть склонив голову набок, глядела своими карими глазами с беспокойством, явно переживая за Анну, какую она любила, как родную. В подсвечниках из бронзы на стенах и двух высоких канделябрах на длинном столе с семью свечами каждый, зажженных прислугой, горели огоньки плавящихся восковых свечей, рассеивая темноту в помещении. Я всегда старался видеть в крепостных живых людей, а не только имущество барина, этому меня учил отец, но есть граница, которую я не позволю переходить никому из дворовых, граница, за которой нет места моей человечности и милосердию. Когда я только приехал в поместье после смерти отца и узнал от прислуги, что отец уволил Карла Модестовича за воровство, я приказал выбросить оставшуюся в имении его одежду и личные вещи, а самого бывшего управляющего внутрь не пускать, если он вдруг решит явиться за своими пожитками. Не желаю видеть этого вора в своем доме. И если он здесь все же оказался, да еще и ударил Анну, значит, кто-то из дворовых наплевал на мой приказ, поставил себя выше моего слова и впустил Шуллера внутрь. И этот кто-то поплатится за неповиновение моей воле, никому из крепостных не позволю подобного и не спущу, он будет наказан, выпорот на конюшне в назидание ему самому на будущее и всем остальным дворовым, чтобы знали, что за неподчинению хозяину последует неминуемое и неотвратимое наказание. Управлять людьми невозможно лишь с помощью пряника, порой в руки приходится брать и кнут, чтобы поддерживать порядок, и этот день наступил. Отец был очень лояльным человеком и, я смотрю, разбаловал прислугу, раз она считает допустимым не выполнять приказы барина, ну, что же сегодня я положу этому конец, этот день, как назидание, запомнит вся дворня. - Я приказал не впускать Карла Модестовича в поместье, но кто-то из вас ослушался моего приказа, и я хочу знать, кто это был, если сознается сам, наказание будет мягче, чем если это узнаю я. Или быть может, кто-то из вас знает или видел, кто впустил Шуллера внутрь, очень советую сообщить об этом мне. Я вас внимательно слушаю, для вас же будет лучше не молчать… - медленно проходя мимо смотрящих в пол и не смеющих поднять на меня глаз дворовых, ровным прохладным тоном произнес я, стараясь не повышать голоса, хоть и был изрядно зол на того идиота, кто впустил бывшего управляющего, из-за которого пострадала Анна. Однако мои относительно спокойные слова действия, увы, не возымели, боящиеся меня крепостные, сейчас я отчетливо это чувствовал, после Кавказа я не перепутаю страх ни с одной другой человеческой эмоцией, продолжали упорно молчать. - Не молчать, я сказал, говорить… - чувствуя в себе вскипающий гнев, подогреваемый остатками хмеля, уже громче изрек я с невольными тяжелыми свинцовыми нотками в голосе и, подойдя к длинному столу без скатерти, с силой ударил по нему ладонью. Громкий звук удара эхом отозвался в просторном помещении со стоящей в нем звенящей напряженной тишиной, и это сделало свое дело, Никита вышел из оцепенения и, по-прежнему не глядя на меня, а старательно отводя взор в сторону, заговорил. - Барин, это Полька впустила Карла Модестовича, она раньше с ним крутила, об этом все знают, она и впустила его в поместье, больше некому… - промолвил крепостной, вполне уверенный в своих словах, но едва он успел замолчать, как вышеупомянутая Полина тут же подала голос. - Барин, не правда это, я не имею к этому никакого отношения, я от Гришки узнала, что Карл Модестович был здесь, не впускала я его. Никитка наговаривает на меня, не верьте вы ему, Владимир Иванович, врет он все, истинный крест… - рьяно перекрестившись, выдала в свое оправдание женщина, глядя прямо на меня своими распахнутыми зеленоватыми глазами, в которых не было страха, Полина меня не боялась. - Это ты врешь, Полька, всю жизнь врешь, и все об этом знают, - ответил на слова крепостной Никита, также не глядя на меня, а продолжая рассматривать паркет на полу. - Не вру я, барин, не вру, я говорю правду, это Никитка просто меня недолюбливает, вот и наговаривает, как только совести хватает клеветать… Но, я кажется, знаю, как Карл Модестович мог попасть в поместье, барин… - поспешила вновь оправдаться женщина, а в следующую секунду задумчиво добавила, продолжая смотреть мне в лицо, словно пытаясь понять, верю я ей или нет. Полина – совсем не глупа, к тому же она – человек собственной выгоды, и впускать Шуллера в поместье ей сейчас совершенно не выгодно, она знает, что я ей этого никогда не прощу. Пошла бы она на это, чтобы в один миг все профукать?.. Скорее всего, нет… Но мне стало интересно ее послушать, что же такого крепостная хочет мне рассказать. - Выйдите все, - прохладно велел я дворовым, неторопливо подошел к Полине, пристально сверху вниз посмотрел в ее зеленоватые глаза и добавил чуть тише, - а ты останься… - прислуга быстро засеменила к выходу, явно в душе радуясь этой передышке, и уже через минуту мы остались в большой столовой одни с русоволосой женщиной, перекинувшей свою широкую длинную косу со спины на правое плечо. - Я тебя слушаю… - двумя пальцами приподняв подбородок женщины, строго изрек я, когда дверь в столовую закрылась. Говори, любезная, я тебя внимательно слушаю и очень не советую мне лгать, я тебе не деревенский конюх, которому ты можешь наплести с три короба, с легкостью навешав на уши лапши, со мной такой фокус не пройдет… *** Выслушав Полину, слова которой вполне могут быть правдивыми, я покинул большую столовую, дав распоряжения дворовым и пока отпустив их спать, прошел по коридорам поместья и отворил двери гостиной, где до этого оставил на диване Анну без сознания. Подойдя к женщине, я увидел, что она уже пришла в себя и с открытыми глазами продолжала лежать на диване на спине, безучастно глядя в потолок, ее ноги были согнуты в коленях, отчего полы черного шелкового халата соскользнули вниз, оголяя стройные ножки белокурой красавицы до бедер. Хотелось ладонью неторопливо провести по ноге сестры от изящной щиколотки до бедра, наслаждаясь прикосновением к ее светлой атласной коже, получая удовольствие от тактильного контакта, но я прекрасно понимал, что сейчас совершенно не время для этого. Потому я присел на корточки около миниатюрной куколки и взглянул в ее красивое лицо с тонкими чертами и безучастным к окружающему миру выражением, обратив свое внимание на меня, блондинка повернула голову в мою сторону и едва уловимо улыбнулась уголками пухлых губ. - Как ты?.. Мне очень жаль, что так получилось… Я чувствую себя виноватым, что ты пострадала, будучи в моем доме… И еще я чувствую себя виноватым перед душой отца, что с его дочерью такое случилось, когда она была моей гостьей… - будучи совершенно искренним, негромко и невесело произнес я, не зная, что еще можно сказать в такой ситуации, в эти минуты я испытывал к сестре сострадание, но ничем не мог ей помочь, ибо время вспять не повернешь, и прошлое не воротишь. Сам не знаю, зачем я встал с волчьей шкуры у камина и, надев туфли и накинув рубашку, прошел следом за Анной на кухню, хотя на тот момент мне хотелось спать, сейчас естественно сон как рукой сняло. Наверное, шестое чувство подсказало, внутренний голос, предупреждающий об опасности, чутье, не раз спасавшее мне жизнь на Кавказе. Но оказалось слишком поздно, моя любимая женщина сидела на полу кухни, облокачиваясь на стену, среди попадавших половников и поварешек со следами крови на лице, а над ней возвышалась фигура ударившего ее Карла Модестовича… - Все нормально, Владимир Иванович, жить буду… Не вините себя, вы ни в чем не виноваты, это же не вы меня ударили, а бывший управляющий, надо сказать, у него не такая уж и тяжелая рука, если бы мне досталось от вас, уверена, меня вынесли бы отсюда вперед ногами… Я сама во всем виновата, лишь я одна, это я спровоцировала Шуллера, не сдержавшись на эмоциях и дав ему пощечину, поскольку мне противны его прикосновения еще с того давнего случая, вот он и ударил меня в ответ, заслужила… Я никогда не подниму руку на мужчину, тем более не ударю его по лицу, как бы плохо я ни относилась к нему, даже ненавидя… Но Карл Модестович после произошедшего когда-то давно для меня не мужчина, а существо ниже плинтуса, ничтожество, вот я и дала ему пощечину, за что и поплатилась… Вы не волнуйтесь за меня, идите отдыхать, еще даже не рассвело, перестанет кружиться моя многострадальная голова, я тоже пойду наверх… Карл Модестович, он жив?.. - отвлек меня от моих безрадостных мыслей мелодичный и удивительно спокойный в сложившейся ситуации тихий голос Анны, говорящей с легкой расслабленной улыбкой, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Но что удивило меня еще больше, что сестра в случившемся винила не этого недотепу Шуллера, а саму себя. Даже притом, что она дала ему пощечину, у меня для бывшего управляющего оправданий в отличие от актрисы Императорских театров не было, немец не имел ни малейшего права бить мою любимую женщину, что бы она ни сделала. До сих пор мне хотелось убить этого идиота своими собственными руками, придушить к чертовой матери, а изящная блондинка спрашивала, жив ли он. А еще мое сознание невольно зацепилось за фразу, «мне противны его прикосновения еще с того давнего случая»… - Никогда, слышишь, никогда я не ударил бы тебя, Аня, просто не смог бы поднять на тебя руку… Этот недотепа Карл Модестович ударил тебя, причинил тебе боль, а ты беспокоишься о нем, жив ли он?.. Не переживай, он жив, я велел вышвырнуть его за дверь… И что произошло у тебя с Шуллером когда-то давно?.. – мягко погладив пальцами тыльную сторону миниатюрной кисти сестры, лежащую на ее плоском животе, спросил я, глядя в небесно-голубые глаза Анны с расширенными зрачками, в гостиной с догорающими свечами кажущиеся более темными, чем при дневном свете. Мне хотелось пожалеть, приласкать, позаботиться о любимой женщине, но при всем желании я не мог забрать ее боль. А еще меня поразило, что синие очи блондинки были совершенно сухими, она лила горькие слезы по отцу, а сейчас не проронила ни слезинки, обычно женщины более эмоционально реагируют на такие ситуации. - Я беспокоюсь не о Шуллере, мне плевать на него с высокой колокольни, я переживаю о вас, Владимир Иванович… Он не стоит того, чтобы из-за него отправиться на каторгу в Сибирь, я не стою того… А что у нас с Карлом Модестовичем произошло когда-то давно теперь не имеет никакого значения, это было давно и неправда… Как вы любите говорить, это не важно… Да, и с какой стати мне делиться этим с вами, человеком, который мне не доверяет и сам ничего о себе не рассказывает… - с ласковой улыбкой также негромко откликнулась сестра, будучи абсолютно правой, я не доверял ей, не мог заставить себя доверять, потому что попросту не умею доверять людям, мне это не дано. А еще мне, конечно, было приятно, что Анна беспокоилась обо мне, пусть причиной этих переживаний и было лишь хорошее человеческое и родственное отношение, все же лучше чем равнодушие. Не стоишь того?.. Для меня ты стоишь целого мира, Аня, твоя жизнь мне дороже своей собственной, я так давно люблю тебя горькой, мучительной, безответной любовью-агонией, день за днем пожирающей меня изнутри. Но ты никогда не узнаешь о моих чувствах, потому что они тебе и даром не нужны, а я не хочу видеть твоей насмешки, мне будет слишком больно, потому ни к чему это все. - И что ты хочешь знать обо мне?.. – через несколько долгих мгновений задал я вопрос. По-прежнему я не собирался делиться с сестрой чем-то своим личным, обнажать перед ней свою душу, ибо никогда и никому я не позволял копаться в своей душе, ни одной моей женщине, ни отцу, ни лучшему другу Михаилу, никому, и не собирался этого менять. Мне просто стало любопытно, что же такого хотела узнать обо мне Анна, хоть я и не собирался ни в коей мере удовлетворять ее любопытство. - Я хочу знать, за что вы ненавидите мою мать… – услышал я спокойный ответ белокурой красавицы, пристально смотрящей мне в лицо своими задумчивыми синими очами, отчего я невольно невесело усмехнулся. Ну, еще бы, что бы ты еще захотела обо мне узнать, как не причину моей ненависти к своей мамочке, этой проклятой, лишившей жизни мою маму, чтобы быть с отцом. - Я не собираюсь обсуждать это с вами… Вас это не касается… - ровным нейтральным тоном изрек я, поднимаясь в полный рост, делая пару шагов и присаживаясь на диван чуть дальше согнутых в коленях стройных ног миниатюрной куколки, останавливая свой взор на пламени еще горящего камина, наполняющего гостиную уютным теплом. В точно таком же пламени уже много лет горит моя грешная пропащая душа, извиваясь в уродливых болезненных конвульсиях, корчась в предсмертной агонии, чтобы однажды выгореть дотла, до черного пепла, до серой золы… Быть может, тогда я перестану чувствовать душевную боль от неразделенной любви?.. Знать бы еще… Вдруг мне подумалось, если бы в зеркале я мог увидеть не только свое отражение, а свою душу, наверняка, это было бы более чем неприглядное и уродливое зрелище, человек, а может, и не человек уже, а чудовище с руками по локоть в крови. Капли алой крови невинных падают на землю с моих пальцев, именно эту пролитую кровь я не могу себе простить, не получается, каждую ночь я вижу все свои деяния в нескончаемых кошмарах в багровых тонах. Мне бесконечно снится Кавказ, война, продолжающаяся в моей голове, бесчисленные смерти и мои совершенные грехи… - Конечно, это ваше личное и меня совершенно не касается… Вы правы, Владимир Иванович, правы… Но если бы вы рассказали мне о причине вашей ненависти к моей матери, я поведала бы вам, что произошло тогда у меня с Карлом Модестовичем… Это было бы честно… - прервал поток моих не слишком радужных мыслей негромкий мелодичный голос Анны, и я тихо горько усмехнулся. Ты хочешь сыграть со мной в игру «дашь на дашь», безусловно, мне хотелось знать, что же тогда случилось у тебя с Шуллером, но я не буду играть в твои игры, не хочу. Да и не могу я тебе поведать о причинах моей ненависти к Сычихе, это выше моих моральных сил, слишком личное для меня, слишком болезненное, чтобы этим с кем-то делиться, даже с родной сестрой. Чтобы рассказать то, что ты так хочешь услышать, Аня, мне пришлось бы снять маску «эмоциональной неуязвимости», содрать ее с болью, окропить собственной кровью, ибо за много лет она прочно срослась со мной, стала моим лицом, «отличить и сам не может он свою маску от лица». А снять маску, открыть душу, значит, стать уязвимым перед другим человеком, который с легкостью плюнет тебе в эту самую душу. Поведать тебе о причине моей ненависти к этой проклятой, твоей мамочке, означает, собственноручно вложить в твои холеные руки оружие, какое ты сможешь использовать против меня. Безусловно, «убить» ты меня им не «убьешь», но эмоциональную боль причинишь нешуточную, ведь все это напрямую связано с моей покойной матерью. Конечно, ты моя сестра, в нас течет одна кровь, но откуда мне знать, как ты распорядишься этими «знаниями» обо мне, как используешь их. С одной стороны где-то очень глубоко в душе мне даже хотелось поделиться этим с тобой, быть понятым тобой, но кто мне даст гарантию, что ты меня поймешь, не осудишь, никто. А с другой, мне хочется молчать об этом до конца дней моих, никого не впуская в свою душу, уж лучше быть душевно одиноким, чем кто-то потопчется в моей душе своими грязными ногами, чтобы преспокойно пойти дальше. Сделав глубокий вдох, я собрался встать с дивана, чтобы уйти из гостиной и подняться к себе наверх, наш разговор с Анной окончен, больше нам не о чем говорить, а вести ничего не значащую пустую и тривиальную беседу ни о чем я просто не хочу, лучше уж уйти. Однако как только я попытался подняться на ноги, я явственно услышал в своей голове до боли знакомый голос, который никогда не смогу спутать ни с одним другим, мягкий, ласковый, родной, но отчего-то грустный голос матери, «Володя, так нельзя… Если не она, то кто?.. Кому ты еще расскажешь?..», заставивший меня остаться неподвижным. Быть может, все это было лишь слуховой галлюцинацией под влиянием выпитого вчера крепкого алкоголя, а может быть, я выдал желаемое за настоящее, поскольку в реальности голос мамы уже слышать не мог. Не знаю, но эти слова из моего подсознания что-то едва уловимо и незримо изменили во мне, и я решил рассказать сестре о причине моей ненависти к Сычихе, и будь, что будет… Если актриса Императорских театров в итоге использует услышанное против меня самого, ну, что же, будет мне уроком на всю жизнь, еще раз подтверждающим мое устоявшееся мнение, что никому в этой жизни доверять нельзя, кроме как плевка в душу, ты ничего не дождешься… - Ты так хочешь знать, почему я ненавижу твою мать?.. Ну, так слушай… - переплетая пальцы рук на коленях и продолжая смотреть на огонь в камине, весело и задорно пожирающий поленья, не глядя на сестру, просто не мог сейчас на нее смотреть, если взгляну хоть на миг, передумаю и ничего не скажу, тихо выдохнул я. И в ту же секунду я четко осознал, насколько тяжело мне будет поделиться тем, чего я никогда даже вслух не произносил, все это жило лишь в моих мыслях. Прежде мне еще не приходилось испытывать такого сильного психологического дискомфорта ни разу в жизни, но прежде я ведь никогда и не снимал такую привычную мне защитную маску перед другим человеком, становясь пред ним слабым и уязвимым… *** POV Анна Ответом брата на мое желание узнать о причине его ненависти к моей матери вновь стала фраза, к которой я, наверное, должна привыкнуть, «Я не собираюсь обсуждать это с вами… Вас это не касается…», произнесенная ровным нейтральным тоном мужчины, скрывающим его истинные эмоции. Владимир не доверяет мне и не собирается делиться со мной чем-то личным, ну, что же, так, значит так, он мне ничем и не обязан, но отчего-то мне вдруг стало так грустно. Мне хотелось эмоционально близкого теплого родственного общения с ним, мы ведь одна семья, в нас течет одна кровь, но без обоюдного доверия это, увы, невозможно. Я доверяла брату, а вот он мне нет, и я никак не смогу заставить барона доверять, ибо доверие – дело абсолютно добровольное и насилия не терпит. Взглянув на красивый строгий профиль сидящего на диване боком ко мне мужчины, рассеянно смотрящего на пляшущий в камине огонь, я прикрыла глаза, раз говорить со мной он не хочет, может, получится задремать, и тогда пульсирующая частыми волнами в голове боль не будет хотя бы временно чувствоваться. Однако задремать не получалось от слова «совсем», я просто лежала с закрытыми глазами, переплетя пальцы рук на плоском животе, и когда через неопределенный промежуток времени до моего слуха донеслись негромкие слова брата, я резко распахнула глаза, на мгновение решив, что мне послышалось. - Ты так хочешь знать, почему я ненавижу твою мать?.. Ну, так слушай… - тихо выдохнул барон, не глядя на меня, продолжая смотреть прямо перед собой, и я тут же навострила уши, несмотря на мучительную головную боль. Она вмиг перестала иметь для меня хоть какое-то определяющее значение, куда важнее было то, что я могу получить ответ на свой вопрос и узнать Владимира немного лучше, понять его, чего мне очень хотелось. - Сычиха – родная сестра моей матери, то есть мы с тобой родные брат с сестрой по отцу и двоюродные по матерям, в нас течет практически одна кровь… Раньше она была совсем другой, я был ребенком, она так баловала меня, однажды устроила мне поездку в Петербург, полную таких детских радостей, шалостей, таких приключений. Я обожал ее… А потом она убила мою мать… - мужчина говорил тихо и медленно с хорошо ощутимой горечью в низком голосе, прочно ассоциирующимся у меня с мягким черным бархатом, скользящим по обнаженному телу, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом и причиняло чуть ли не физическую боль. - Убила вашу мать?.. Но как?.. Этого не может быть… Разве ваша мама ни умерла от болезни?.. – осторожно тихонько поинтересовалась я, понимая, что ступаю сейчас по очень тонкому льду, один неверный шаг, одно неосторожное слово, и все, брат может замолчать, передумать говорить. А еще мне захотелось в эти минуты быть рядом с ним в физическом плане, обнять, прижаться всем своим женственным телом, поцеловать, на уровне тактильного контакта донести до хозяина поместья, что я здесь, рядом, что никогда не стану судить его или даже осуждать. Наоборот, я готова принимать барона Корфа таким, какой он есть, мне просто очень хочется понять его. Очень медленно я подняла голову с подушки, и мир сразу же начал снова вращаться перед глазами, опираясь сначала на локти, а после на руки, я неторопливо села, спустила ноги на пол, не спеша поднявшись, пересела ближе к Владимиру, следом забралась с ногами на диван и обняла его за плечи со спины. Лбом уткнувшись мужчине в затылок с темными шелковистыми волосами, а носом в шею, я вдыхала едва уловимый естественный запах его светлой кожи, такой приятный для меня, и была искренне горда собой, что при головокружении мне удалось преодолеть весь маршрут и не рухнуть на пол гостиной. Когда я перестала шевелиться, опираясь, как на опору, на широкую спину барона, мир потихоньку перестал вращаться пред взором, и картинке окружающей реальности вернулась ее обычная четкость. - Ну, почему же не может, может… Моя мама тяжело болела, она дала ей что-то, от чего мама уснула и не проснулась… Потом она говорила, что сделала это по просьбе самой матери, когда ее боли стали невыносимы… - мягко обхватывая своими красивыми длинными пальцами пианиста с тяжелым фамильным перстнем с бриллиантом на среднем правой руки с заживающими порезами мои тонкие кисти и посылая по коже волны приятного жара, глядя перед собой, продолжил тихо и медленно говорить хозяин поместья. Буквально физически я чувствовала исходящее от мужчины эмоциональное напряжение, для него это был очень сложный разговор, касающийся покойной матери и ее смерти, как оказалось, не естественной, а насильственной, от рук родной сестры. - Вы простите меня за такие слова, но быть может и так, что ваша мама в тот момент сама могла желать себе смерти… - крайне осторожно попробовала предположить я, информация о том, что моя родная мать – убийца своей собственной сестры меня совершенно не обрадовала. Тот факт, что она всю жизнь была равнодушна ко мне, это одно, а обстоятельство, что она убила свою сестру, тем более мать Владимира, супругу Ивана Ивановича, это уже совсем другое. - Может и так… может и так… Но только кто дал ей право лишать мою мать жизни… И потом она любила не только меня, она очень любила моего отца… - озвучил причину убийства барон, моя мать убила свою родную сестру из-за ревности, чтобы быть вместе с ее мужем, с Иваном Ивановичем, которого она любила. И это просто ужасно, забрать жизнь родного человека, пролить родную кровь, это страшный грех, хуже этого мало, что может быть. Хотя я и сама недалеко от нее ушла, ведь я от всей души в прошлом желала смерти родному брату, сгинуть на Кавказе, не вернуться обратно, разница между нами лишь в том, что я не предпринимала никаких действий для воплощения своего желания в жизнь. - Вы хотите сказать, что она сделала это из-за ревности, но ведь они были родными сестрами… - печально заключила я, правда, которую я так желала узнать, оказалась просто хуже некуда, я даже предположить не могла, что услышу что-то подобное. - А для нее это уже было неважно, ее страсть не знала границ, мне кажется, она уже тогда выказывала признаки болезни… Ей было все равно, кто прав, кто виноват, ей важно было только одно, завоевать любовь моего отца, ну, и, конечно, мою… - объяснил поведение Сычихи душевным нездоровьем хозяин поместья, а я невесело подытожила полученную информацию в своей голове. Моя мать – психически нездоровая женщина, убившая родную сестру, чтобы быть с ее мужем, да уж, такого и нарочно не придумаешь, прямо сюжет из какого-нибудь нуарного любовного романа с элементами детектива, только все это произошло в реальной жизни с живыми людьми. - Вы считаете, что она воспользовалась болезнью вашей мамы, как предлогом для убийства?.. – скорее не спросила, а тихо и грустно утвердила я, на что через пару секунд получила горький утвердительный ответ Владимира. - Да, только она никогда не признается, даже самой себе… - Может быть, вы все-таки ошибаетесь?.. – сама не знаю зачем, задала я вопрос, скорее всего потому, что в душе я еще не смирилась, что моя мать – убийца родной сестры, страдающая душевным недугом. Приходя в гости на кухню к Варваре, она порой могла говорить странные и непонятные вещи, но душевно больной мне все же не казалась, а вон оно как вышло. - Может быть, может быть… А может быть, я сам подтолкнул ее к убийству… - ошарашил меня еще больше барон, и на это мне уже было нечего сказать, оставалось лишь слушать, каким образом он мог подтолкнуть мою мать, свою тетю, к убийству, ведь на момент смерти баронессы Корф брату было лишь десять лет. - Сычиха проводила со мной все свое свободное время, иногда мне казалось, что она – моя настоящая мать… И однажды я сказал ей, что очень бы хотел, чтобы она была моей матерью. Вскоре после этих слов моей мамы не стало… Если… если мои слова заронили в ней эти мысли… Я не помню, вскоре после похорон Сычиха, казалось, совсем потеряла рассудок… Отец сам привез ее в заброшенный дом, у него просто не было другого выхода… Тогда-то и поползли по округе слухи, что в лесу поселилась ведьма… Правду знали только Долгорукие, они дружили с моими родителями, они знали, что тетя просто сошла с ума… Но меня до сих пор мучает только одно… - по-прежнему глядя перед собой, горько промолвил мужчина и замолчал с тяжелым выдохом, из его слов я не смогла понять, что же именно его мучает по сей день, поэтому решилась спросить. - Что?.. – тихо и кратко выдохнула я в шею хозяина поместья, но он услышал и дал такой же негромкий ответ. И каждое слово в его фразе было насквозь пропитано душевной болью, речь ведь идет о матери Владимира, и сколько бы лет ни прошло, мама всегда останется мамой. К тому же, мать брата, наверняка, любила его, относилась с теплом, лаской и вниманием в отличие от моей нерадивой матери, учитывая, с какой любовью, болезненной нежностью и бесконечной тоской он говорил о своей маме. - Если бы я ни любил ее так сильно, если бы я тогда не сказал ей, что хотел бы, чтобы она была моей матерью, может быть, моя мать до сих пор была бы жива… - Но как она избежала наказания за убийство?.. – озвучила я пришедшую мне в голову мысль, убийство ведь преступление, за которое могут отправить в тюрьму или на каторгу в Сибирь, а Сычиха каким-то образом умудрилась избежать наказания и остаться на свободе, так каким же. - Отец защитил ее, он любил ее, именно поэтому она не понесла никакого наказания… Я ненавижу ее и никогда не прощу, будь моя воля, она бы сгнила на каторге, и это было бы справедливо… Уж прости, но я желаю ей смерти, и можешь относиться к этому как угодно… Знаю, неумение прощать – это слабость, значит, это моя слабость, я не умею прощать… Теперь я хорошо понимаю отца, почему он так поступил… Для своей любимой женщины я сделал бы тоже самое, чтобы она ни совершила… И еще, мое отношение к твоей матери никак не касается тебя, Анна… Я считаю, дети не должны платить за грехи своих родителей… Но я тебя прошу не говорить кому-либо об услышанном сегодня, не хочу, чтобы о моей семье трескали языками уездные или столичные кумушки за чаем… - чуть сильнее, но не до боли, сжимая мои запястья горячими пальцами, выдохнул барон, и теперь я хорошо понимала причину его ненависти к моей матери, и он имел на нее полное моральное право. Сычиха отправила на тот свет его маму, свою родную сестру, воспользовавшись ее болезнью, чтобы быть вместе с Иваном Ивановичем, которого она любила не совсем здоровой любовью в силу своего душевного нездоровья. Но при всей своей ненависти к моей матери брат теперь понимал своего отца, потому что тоже любил, ради своей любимой женщины, красивой польской пани госпожи Калиновской, он был готов отказаться от жизни, погибнуть на дуэли с Цесаревичем. Будь они вместе, уверена, Владимир защищал бы Ольгу, что бы она ни сделала, как сам и сказал. И, на мой взгляд, это прекрасное качество в мужчине, когда, несмотря ни на что, он готов защищать женщину, которую любит, Константин был точно таким же, он никогда не отказался бы от меня, что бы я ни совершила, потому что любил меня такой именно абсолютной безграничной любовью. Никто и никогда уже не будет меня так безмерно любить… - Мне бы и без вашей просьбы в голову не пришло кому-то рассказывать подобные вещи… Не волнуйтесь, от меня никто ничего не узнает… Моя мать, как ее зовут, как ее имя?.. – тихо откликнулась я и задала важный для меня вопрос, мне хотелось знать имя моей матери, женщины, родившей меня. Хозяин же поместья, говоря о ней, лишь пару раз назвал ее Сычихой, как величали местную ведьму и все остальные, а так использовал безликое местоимение «Она», словно в его глазах колдунья и имени-то недостойна, и мужчину можно было понять, я его прекрасно понимала. - Надежда… Ее имя Надежда… - глухо изрек брат, к моему сожалению, выпустил мои же тонкие запястья из такой приятной хватки своих горячих пальцев и с тяжелым выдохом запустил их себе в волосы, опуская голову. Сейчас без привычной маски прохладной нейтральности и равнодушия, порой сменяющейся на иронично-насмешливую, мужчина выглядел уставшим, в первую очередь эмоционально, страдающим человеком с множеством темных потаенных уголков души, скрывающих его душевную боль. Эмоциональное напряжение его так и не покинуло, я ощущала эту напряженность почти физически и понимала, нет, даже не понимала, а скорее интуитивно чувствовала, что барону в эти минуты нехорошо в ментальном плане, совсем нехорошо. И в какой-то степени Владимир действительно был тем самым Комедиантом, с каким я его сравнила в день моего приезда в поместье на похороны отца, но отнюдь не в плохом смысле и поверхностном его восприятии, как лжеца и лицедея. Комедиант – очень сложный, глубокий и многогранный персонаж пьесы, носящий насмешливую маску на красивом лице, чтобы никто из окружающих не заметил его душевной боли, его ранимой и страдающей души, ибо он не нуждается ни в чьей жалости. Комедиант слишком горд, чтобы принять от кого-то жалость, для него она станет скорее даже унижением, чем отдушиной, и потому он душевно одинок, даже среди множества людей он остается одиноким и непонятым. Комедиант одновременно и желает быть понятым и принятым моей героиней Маргаритой, которую в душе он очень сильно любит, и параллельно порой ее же и отталкивает, поскольку боится власти Маргариты над собой, страшится стать перед ней слабым, уязвимым. Комедиант смеется над жизнью и в то же время он устал жить и хочет уйти из этого мира, все закончить, и Маргарита убивает его в конце спектакля, стреляет из пистолета в упор прямо в сердце. Убивает не из ненависти или непрощения, убивает из любви и милосердия, исполняет не озвученное желание Комедианта умереть. Этот спектакль с моим участием всегда идет в Императорских театрах с большим успехом у публики и полным залом, от лож на двух ярусах до самой галерки зрительного зала. И мне не хотелось, чтобы наше общение с братом завершилось так, я говорю сейчас, конечно же, не о физической смерти, а о моральном опустошении мужчины, а как по мне именно так он себя и чувствовал в эти минуты, морально опустошенным. Сострадание к хозяину поместья, смешанное с невыразимой щемящей нежностью, переполняющей меня до краев, поднималось во мне, и в порыве этих нетипичных для меня эмоций по отношению к мужчинам в принципе, чуть склонив голову вправо, я поцеловала барона в шею долгим поцелуем и следом промолвила полушепотом, целенаправленно переходя на «Ты». - Не вини себя, Владимир, не надо, ты ни в чем не виноват… Каждый сам несет ответственность за свои поступки, независимо от того, кто и что ему сказал, решение принимаем только мы сами… Это грех моей матери, и твоей вины в нем нет… Я прекрасно тебя понимаю, ты имеешь полное моральное право ненавидеть ее… Но знаешь, мне бы очень не хотелось, чтобы где-то в глубине души ты ненавидел и меня, потому что я ее дочь… Мне бы очень хотелось, чтобы когда-нибудь мы стали одной семьей, близкими и родными людьми… Правда… Несколько долгих мгновений не происходило ничего, мужчина не шевелился и не произносил ни слова, однако в следующий миг он поднял голову, довольно резко повернулся ко мне и с легкостью пересадил меня к себе на колени лицом к нему. От этого быстрого движения мир вновь поплыл перед глазами, и я предпочла их закрыть, понимая, что брат меня крепко держит и не даст рухнуть на пол. Когда же головокружение стало успокаиваться, и я медленно открыла глаза, то встретилась с внимательным задумчивым взором серых очей барона цвета пасмурного осеннего неба с проседью, пару минут он молча смотрел на меня с нечитаемым выражением красивого лица с благородными чертами, а потом заговорил. - Я ведь тебе уже сказал, дети не должны расплачиваться за грехи своих родителей, и моя ненависть к твоей матери не имеет никакого отношения к тебе. Я не питаю к тебе ненависти, этот период я благо уже прожил, и он остался в прошлом. Спасибо тебе, Анна, за понимание, за прощение, за все, за то, что ты просто есть… - тихо проговорил хозяин поместья, до этой секунды крепко, но бережно лишь обнимая меня за талию, а сейчас притягивая ближе к себе и медленно приближая свое лицо к моему. Я понимала, что еще миг, и он поцелует меня, впервые по своей собственной инициативе, без каких-либо провокаций с моей стороны, а потому, затаив дыхание, ждала этого столь желанного для меня поцелуя. Мои руки легли на широкие плечи Владимира, я обняла его за шею, и наши губы встретились, горячие губы мужчины накрыли мои, я прикрыла глаза и приоткрыла рот, его гладкий умелый язык тут же скользнул в мой ротик, пройдясь по зубам и встретившись с моим язычком, лаская и дразня его. Как и до этого поцелуй был глубоким и откровенным, но в отличие от всех предыдущих был наполнен не пылающей страстью, а всепоглощающей нежностью и впервые эмоциональной связью, я незримо ощущала ее присутствие. Барон целовал меня медленно и так сладко, никуда не спеша, не воруя этот поцелуй у плутовки-судьбы, а словно имея на него все законные права. Пальцами правой руки я ласково перебирала темные короткие шелковистые прядки на затылке брата, такие мягкие и приятные на ощупь, и просто плавилась подобно горящей свече в его жарких объятиях. Ладони хозяина поместья неторопливо скользили по спине, талии и пояснице, посылая горячие волны по моему женственному телу, послушно отзывающемуся на ласки, даже при наличии пульсирующей головной боли внизу живота сладко заныло, тело просило продолжения банкета и желало близости с этим красивым, сильным, сексуальным мужчиной, к которому меня тянуло как магнитом. Эмоциональное напряжение, наконец, оставило Владимира и ушло, и это ощущалось даже физически, от удовольствия я тихонько простонала ему прямо в рот, и мой стон утонул и растворился в нашей обоюдной нежности, никогда не думала, что такой неторопливый и нежный поцелуй может вызвать возбуждение во мне, а как оказалось очень даже. Когда воздух в легких закончился, брат отстранился от меня, продолжая обнимать и крепко прижимать к себе, глядя на меня спокойным расслабленным взором своих серых глаз с расширенными зрачками. Эмоциональная боль отступила и затаилась где-то на их периферии, а еще интуитивно я очень четко уловила крайне важное изменение в ментальном плане, между нами больше не было прозрачной стеклянной стены недоверия, она исчезла, разлетелась вдребезги. Рассказ барона о смерти мамы, убитой родной сестрой, моей непутевой матерью, был просто огромным шагом с его стороны в направлении доверия между нами, и триггером, подтолкнувшим к искренности, для этого послужила неприятная ситуация с Карлом Модестовичем. Доверие такого эмоционально закрытого человека как Владимир очень дорогого стоит, для меня же оно было просто бесценным, и ради существенного сдвига в этом плане, даже если бы мне пришлось вытерпеть не один, а десять ударов от бывшего управляющего, я бы, не раздумывая, согласилась. - Аня… - тихо и чуть хрипло выдохнул хозяин поместья и ласково потерся носом о мой миниатюрный носик, что породило во мне невольную улыбку и очередную волну нежности к нему, уже не приправленную состраданием, а такой именно чистой и прозрачной нежности, переплетенной с эмоциональной связью. Ее невидимые тончайшие нити сегодня натянулись между нами, и я со своей стороны сделаю все, чтобы со временем они стали лишь прочней. Пальцами левой руки я ласково погладила мужчину по лицу, скуле, щеке и подбородку, он взял мою кисть в свою руку и стал медленно целовать ее тыльную сторону, мои тонкие пальчики и ладонь, после чего коснулся своими горячими губами моего лба в долгом нежном поцелуе. Я закрыла глаза и готова была буквально довольно мурлыкать подобно кошке, если бы умела, но уже в следующее мгновение накатила волна острой мучительной головной боли, от которой пришлось невольно поморщиться. - Я хочу прилечь… - негромко произнесла я, барон кивнул в знак понимания и тут же выпустил меня из своих крепких объятий, сдвинувшись на диване, я легла на спину и положила голову ему на колени, снизу вверх глядя на его красивое лицо с тонкими аристократичными чертами, открыто любуясь им. У вас будут такие красивые детки, Владимир Иванович… Если бы мы были парой, а не ближайшими кровными родственниками, и я могла иметь детей, я бы хотела родить от вас сына с темными волосами и вашими серыми глазами цвета сгоревшего пепла, похожего на своего отца внешне и внутренне, характером, и назвать мальчика вашим именем, «Владимир», владеющий миром, хозяин своей жизни, которое вам так подходит. Мне в вас все нравится как в мужчине и как в человеке, я готова принимать вас таким, какой вы есть, со всеми вашими достоинствами, недостатками и особенностями характера, но я хочу, чтобы вы доверяли мне, для меня это крайне важно. Но это все так, мысли, желания, эфемерные несбыточные иллюзии – химеры, в реальности у нас с вами не может быть отношений, поскольку мы родные брат и сестра, я не могу иметь детей, вы любите горькой безответной любовью Ольгу Калиновскую, а я принадлежу Ему. Поэтому просто не в этой жизни, не в этом воплощении души. У нас с вами всегда будут разные жизни, но я искренне желаю вам счастья и хочу, чтобы у вас было все хорошо, семья, дети и воплощение в реальность всех ваших желаний. - Так что произошло у тебя с Карлом Модестовичем?.. – вернул меня как раз в реальный мир низкий бархатистый тембр хозяина поместья, и я открыла глаза, наслаждаясь ласковыми горячими поглаживаниями его красивых длинных пальцев по лицу, шее, ключицам и ложбинке между полных грудей. Вы еще об этом помните, Владимир Иванович, а я уже почти успела забыть… С одной стороны мне не хотелось портить барону его ставший вполне благожелательным настрой, а с другой я ведь обещала ему рассказать, если он ответит на мой вопрос. Брат дал ответ на мой вопрос и был даже более чем откровенен, что ему весьма сложно далось в эмоциональном плане, поэтому пришло мое время говорить, обмен в общении мужчины и женщины, я считаю, должен быть равноценным, поэтому я расскажу, хоть услышанное вам, наверняка, и не понравится. - Когда мне было девятнадцать, однажды управляющий пытался меня изнасиловать. Шуллер с вечера ушел из поместья, всю ночь отсутствовал и вернулся наутро, выпивший, я видела в окно его входящим в имение. Я собиралась на завтрак, вы ведь знаете, что отец всегда рано завтракал, собралась и хотела выйти из спальни, как в комнату ввалился Карл Модестович. Он схватил меня, повалил на заправленную кровать, одной рукой прижал мои руки над головой, а второй лапал через платье по груди, талии, бедру, насильно целовал лицо, губы, открытую шею. Физически управляющий был намного сильнее меня, поэтому я ничего не могла сделать, никак ему помешать, можно было, конечно, закричать, но я этого не сделала. Я понимала, что на шум придет кто-нибудь из прислуги, и в итоге все узнает отец, а ему нельзя было волноваться, переживать, у Ивана Ивановича было нездоровое сердце, и сильное нервное потрясение могло спровоцировать сердечный приступ и убить его. Поэтому я молча лежала с закрытыми глазами, чувствуя, что по лицу текут слезы, желая лишь одного, чтобы все побыстрее закончилось, было даже не то чтобы больно, скорее противно. Но на мое счастье пришла служанка, постучала и через дверь сказала, что Иван Иванович ждет меня в малой столовой на завтрак. Это оказало на Карла Модестовича прямо отрезвляющий эффект, он мгновенно отпустил меня, встал с кровати, отряхнулся, привел себя в более-менее нормальный вид и, не сказав ни слова, ушел. А я, также приведя себя в порядок, пошла завтракать с отцом, благо, я талантливая актриса, и он не заметил ничего странного. После того случая Шуллер больше ничего подобного не делал, видимо, боялся, что я пожалуюсь отцу, и тот его уволит. После произошедшего я могу спокойно находиться с немцем в одной комнате при всем отсутствии моей человеческой симпатии к нему и даже разговаривать, но касания его рук мне противны, просто отвратительны. Вот я и не сдержалась на эмоциях, дала пощечину… Вообще-то изначально я не собиралась рассказывать барону с такими подробностями, собираясь ограничиться парой общих фраз, но почему-то когда начала говорить, как-то само собой вышло именно так. Наверное, в глубине души мне хотелось поделиться с кем-то произошедшим тогда, чего я никогда до этого не делала, и я искренне надеялась и хотела верить, что брат поймет, не осудит меня. В конце концов, мы близкие родственники, одна семья, в нас течет одна кровь, а кому еще можно поведать подобное, как ни родному человеку. Как я и предполагала, от вполне благожелательного эмоционального настроя мужчины не осталось и следа, взгляд его серых глаз цвета расплавленного серебра вмиг стал тяжелым и мрачным с полыхающим в них испепеляющим гневом, а пальцы замерли на моей ключице. В следующую же секунду он поднял мою голову со своих колен, быстро встал на ноги и опустил ее на диван, мир вновь начал вращаться передо мной, но усилием воли я заставила себя сесть и обеими руками почти на ощупь схватила хозяина поместья за запястье, чтобы не дать ему уйти. Нужно удержать его любой ценой и не позволить натворить того, за что потом придется жестоко расплачиваться, надеюсь, этот проходимец Карл Модестович пришел в себя в прохладе зимней ночи и унес ноги подальше от имения, я искренне хотела верить, что это именно так. Безусловно, как женщине мне было приятно, что барон заступился за меня, но никакая моя гордыня не стоит разрушительных последствий в жизни брата, если он убьет бывшего управляющего, абсолютное ничтожество, совершенно не стоящее, чтобы из-за его паршивой жизни отправляться на каторгу. - Не нужно ничего делать… Прошу тебя… Владимир… Он не стоит того… Я того не стою… Умоляю… Не заставляй меня жалеть, что я все тебе рассказала… Произошедшее давно не имеет для меня никакого значения… Это всего лишь прошлое… Не уходи… Останься со мной… Пожалуйста… - мягко и ласково заговорила я спокойным негромким голосом, физически я никак не смогу удержать брата, сильного мужчину, не в один десяток раз сильнее меня самой, нужно его уговорить словами, достучаться до его сознания, разума. Кричать и истерить бесполезно, этим я буду сейчас лишь сильнее эмоционально заводить барона, подкидывать дрова в огонь его гнева, в такие моменты со вспыльчивым мужчиной огненного темперамента, чем мягче подход, тем лучше результат, и я это очень хорошо знаю. Несколько долгих мгновений, которые тянулись просто бесконечно, хозяин поместья стоял на месте, не шевелясь, но вскоре вытянул свою руку из хватки моих пальцев и, хвала небесам, никуда не ушел, а присел на корточки рядом с диваном и положил свои большие горячие ладони мне на колени. Владимир ласково погладил меня по ногам, что было так приятно на уровне тела, и, глядя мне прямо в глаза, все еще мрачным взором своих серых глаз, совершенно недовольным тоном, наполненным свинцовой тяжестью, изрек. - Ты должна была рассказать о случившемся отцу, Аня, о таких вещах нельзя молчать, это неправильно. Безнаказанность зачастую лишь порождает в человеке ощущение вседозволенности. Если бы я только знал, что этот идиот сделал, хотел сделать, я бы убил его еще там, на кухне… - мрачно выдал барон с плещущейся обжигающей яростью в пепельных очах. Я же положила свои легкие кисти поверх его рук на моих коленях и едва уловимо, ласково сжала его красивые длинные пальцы пианиста своими тонкими пальчиками. - Вот и хорошо, что вы ничего не знали, Владимир Иванович… У каждого человека свое правильно. Не знаю, что для вас верно, но если мне нужно выбрать, испытать боль самой или позволить ее испытать дорогому мне человеку, я без раздумий выберу первое, пусть будет больно мне, но не тому, кто мне дорог и важен. Для меня это правильно… И я тоже попрошу вас не говорить об этом инциденте с Карлом Модестовичем Мише, не хочу огорчать его по мелочам… - тихо и спокойно выдохнула я, с легкой расслабленной улыбкой глядя на брата, несколько отрешенно слегка кивнувшего головой, но отнюдь не моим словам, а явно каким-то своим собственным мыслям, неведомым мне. - Я не знал, что у отца были проблемы с сердцем, не знал, он никогда ничего не говорил мне об этом. Впрочем, мы вообще нечасто разговаривали… Хотел бы я, чтобы меня когда-нибудь так любили… Вашему избраннику можно только позавидовать… И я не стану ничего говорить Мишелю, не беспокойтесь… - горько улыбнувшись уголком губ, с ощутимой же горечью в низком бархатном голосе негромко произнес хозяин поместья и прикрыл глаза. Когда же он открыл их вновь через пару-тройку минут уютной ночной тишины, гнев в его серых очах цвета хмурого осеннего неба с проседью начал потихоньку угасать, оставляя после себя горькие отголоски вины, вины перед отцом. Брат чувствовал себя виноватым перед ним, только прошлого уже не вернешь, и былого не исправишь, нужно жить настоящим, жить здесь и сейчас. - Не вините себя, не нужно… Иван Иванович еще при жизни простил вас за все, он очень любил вас, часто говорил о вас… Отец желал видеть вас счастливым, имеющим семью, детей, его внуков, законных наследников рода Корфов… - повинуясь внутреннему порыву, я плавно соскользнула с дивана на пол, разумеется, испытав при этом все то же противное головокружение, и, встав на колени, обняла Владимира за шею, прижимаясь к нему всем своим женственным телом. Чувствуя ответные крепкие объятия мужчины и долгий нежный поцелуй в шею, пальцами я ласково перебирала короткие темные прядки на его затылке, мягкие и приятные на ощупь, чувствовала его теплое ровное дыхание на своей коже. И в эти секунды я просто наслаждалась тактильным контактом, жаром сильного сексуального тела барона, эмоциональной близостью и связью между нами, как же хорошо. - Если бы я мог себя простить… Если бы мог… - донеслись до моего слуха тихие, но все такие же явственно горькие слова хозяина поместья, он вновь мягко поцеловал меня в шею, поднялся на ноги, поднимая меня одновременно с собой, а потом легко, как пушинку, подхватил на руки и куда-то понес, не ставя в известность куда именно. - Куда вы меня несете, Владимир Иванович?.. – немного кокетливо с улыбкой поинтересовалась я, чувствуя, что у меня вновь кружится моя многострадальная больная голова, когда мы уже поднимались по лестнице на второй этаж. Мне пришлось закрыть глаза и положить голову на плечо брата, обнимая его своими нежными руками за шею, но я не имела ничего против, более того была очень даже за, я люблю, когда мужчины носят меня на руках, как в переносном, так и в самом прямом значении этих слов. - В вашу спальню, отдохните, поспите, еще поздно, - мягким низким обволакивающим голосом почти ласково негромко откликнулся мужчина, донес меня до моей бывшей комнаты в розовых тонах, открыл дверь и занес внутрь, бережно опустив на застеленную кровать. В помещении с еще тлеющим камином и догорающими свечами было тепло и уютно, только вот хозяин поместья явно собирался оставить меня одну и уйти, а я сейчас совершенно не желала оставаться одна, без него. Ведь это наши последние часы рядом перед моим отъездом в Петербург, а увидимся вновь мы лишь через месяц на сороковины отца, когда я естественно приеду в Двугорское, просто не могу ни приехать. - Владимир, не уходи, побудь со мной, прошу тебя… Давай вместе полежим, подремлем… - протягивая к барону руки, с самой что ни есть обворожительной улыбкой попросила я, когда он уже сделал шаг в сторону входной двери. Брат замер на месте, плавно повернулся и с каким-то невыразимым огорчением посмотрел на меня, а через пару секунд тихо заговорил. - Но… - Пожалуйста… - перебила я хозяина поместья с очаровательной улыбкой и вновь протянула руки к нему, безмолвно зовя к себе, и это сработало, перестав бороться с собой, он сдался своим желаниям, подошел к кровати и снял туфли. Прямо в одежде, белой льняной рубашке с широкими рукавами на манжетах и черных брюках, идеально отглаженных до того прислугой, барон лег рядом со мной на спину и крепко обнял меня за талию. Я же положила голову ему на плечо, собственнически закидывая свою стройную ножку ему на бедра, расслабленно закрыла глаза и тихонько промолвила, «Будете в Петербурге, приходите в Императорские театры на спектакль с моим участием, я буду очень рада видеть вас…». Ничего не ответив, своей горячей ладонью мужчина накрыл мою миниатюрную кисть на его широкой груди, и я невольно улыбнулась с закрытыми глазами. Как же мне нравилось нежиться в жарких объятиях барона Корфа, красивого, сильного, по-настоящему высокого, статного мужчины с очень сильной сексуальной энергетикой, безумно харизматичного и очень обаятельного при всем его сложном, даже тяжелом характере с ярко проявленной ревностью и чувством собственности, красной нитью проходящими через всю его личность. Хотелось прямо ластиться к брату подобно кошке, своим пышным хвостом стряхнуть с его плеч всю тяжесть, разогнать весь мрак и печали, ласково обнять его этим самым пушистым хвостом за шею и тихонько прошептать, «Не отпускай меня…». Как же хорошо мне с тобой, Владимир, никуда не уходи, никуда не отпущу… Если раньше сильная энергетика брата, заполняющая собой все помещение, стоило ему войти в него, прямо придавливала меня к земле и ощущалась до невозможности тяжелой и дискомфортной, подавляющей и удушающей, что хотелось сбежать из комнаты как можно быстрее. То теперь энергия мужчины чувствовалась мной как совершенно комфортная, видимо, став старше, я все же изменилась, да, по-прежнему тяжеловатая, но вполне приятная для меня, ассоциирующаяся в моем сознании с тяжелым темным пледом, но таким мягким, уютным и очень теплым, даже жарким. В долгие холодные осенние и зимние вечера хочется укутаться в такой плед с головы до ног и неторопливо пить вино, сидя у камина, красное, как кровь, сладкое, как любовь, если бы я еще умела любить, если бы у меня было сердце… Раньше я думала, что вы совсем другой, Владимир Иванович, эмоционально холодный, не способный испытывать сильных и ярких чувств и эмоций, человек с такой «рыбьей кровью», но теперь я понимала, что это совершенно не так. Внешняя холодность, нейтральность, равнодушие лишь маска, скрывающая ваши подлинные чувства и эмоции, вашу ранимую душу, вы скорее тонко чувствующий человек с широким диапазоном доступных эмоций, гораздо шире доступного мне самой, даже притом, что я – актриса Императорских театров и могу сыграть любую эмоцию, но именно сыграть. Со стороны кажется, стоит протянуть к вам руку и почувствуешь ночную прохладу, а на самом деле обожжешь пальцы. Горячий лед, это о вас, вы прохладный снаружи, но горячий, страстный и эмоциональный внутри, махровый интроверт, держащий все свои чувства и эмоции внутри себя, совершенно не желающий делиться своими переживаниями с окружающими. Но мне вы нравитесь и таким, лишь бы смотрели горячим гладящим взглядом на меня ваши серые глаза цвета хмурого осеннего неба с проседью, лишь бы обнимали ваши руки с красивыми длинными пальцами пианиста, не выпуская из своих крепких жарких объятий, лишь бы вы целовали своими горячими губами… Лишь бы вы доверяли мне, как я доверяю вам… Даже удивительно, но за эти несколько дней я каким-то непостижимым для себя самой образом стала доверять вам, Владимир Иванович. Мне хотелось бы поведать вам о моем увлечении оккультизмом, тонкими мирами, пригласить вас поучаствовать вместе со мной и другими присутствующими в эзотерическом ритуале в доме Риты, моей любимой ведьмы, моей единственной подруги, зато настоящей. Но навряд ли вы сможете меня понять и принять эту ипостась моей личности, ведь вы, к большому сожалению для меня, придерживаетесь христианской традиции, носите православный крест, креститесь в церкви. Религия и оккультизм крайне далеки друг от друга, даже противоположны, то, что верующие отрицают, мы принимаем. Но если не говорить об оккультизме, мне кажется, в остальном вы вполне смогли бы меня понять, и еще я почему-то уверена, точнее так подсказывает мне моя женская интуиция, вы не сделаете ничего, что может навредить мне. И я сейчас не только и даже не столько о физическом воздействии, а скорее о решениях и поступках, имеющих своим следствием продолжение в нашей жизни. Есть мужчины, которых всю их жизнь любят женщины, перед какими прямо хочется раздвигать ноги. Вы один их таких мужчин, Владимир Иванович, и мне прямо очень хочется секса с вами. Конечно, не в эти минуты, когда у меня ужасно болит и довольно сильно кружится голова от довольно жесткой встречи со стеной из-за удара Шуллера, а вообще, безусловно, для меня очень желанна близость с вами, как и для вас, собственного говоря, со мной. Такие мужчины, как вы, не очень в роли мужей, ибо это всю совместную жизнь не снимаемые ветвистые рога для вашей жены, но если женщину это никак не трогает, то почему бы и нет, хотя таких женщин совсем немного, к примеру, я одна из них. А вот в роли любовника цены вам не будет, красивый, сильный, страстный, энергичный, эмоциональный, пылкий, даже властный мужчина с горячей кровью, с таким ложиться в постель одно удовольствие, прямо вылезать из кровати не будет хотеться. А еще своей эмоциональной составляющей вы очень напоминаете мне Константина и даже внешне чем-то напоминаете, видимо, вы просто мужчина моего типажа, четко попадаете в мои психотип, вот и «цепляете» меня так сильно. Интересно, не будь мы ближайшими кровными родственниками, а будь парой, находись в отношениях, занимались бы вы активно моей театральной карьерой, Владимир?.. Я ведь актриса Императорских театров, драматическое искусство – моя самая большая страсть в жизни, моя душа живет на театральной сцене, мир Мельпомены – неотъемлемая часть меня самой, я просто не смогу жить без театра… Открыв глаза, взглядом я неторопливо прошлась по своей бывшей спальне в розовых тонах и даже с розовым шелковым балдахином над кроватью. Сейчас вся комната целиком напоминала мне большой кукольный дом, и я отдавала предпочтение более спокойным теплым и нейтральным прохладным цветам в интерьере, а когда-то в юности эта спальня мне очень даже нравилась, каждому возрасту действительно свое. В эти минуты балдахин был открыт, подвязан атласными светлыми лентами за резные стойки кровати, вообще не вижу никакого смысла его когда-либо закрывать и преграждать путь воздуху к спящим людям. Для меня атласный балдахин, скорее интересный декоративный элемент интерьера, чем функциональное приспособление для непосредственного использования. В моей памяти всплыла сцена в этой же комнате с участием меня самой и Владимира лет шесть назад, когда брат только вернулся из поездки по службе из далекой загадочной Индии и приехал на пару дней в поместье навестить отца. В прекрасном настроении я собиралась на завтрак, Иван Иванович всегда просыпался рано и, следовательно, завтракал тоже. Будучи уже готовой, я присела на мягкий низкий пуф около туалетного столика, улыбнулась своему отражению в нежно-кремовом шелковом платье с небольшой круглой горловиной, любимого отцом цвета, и убрала за ухо выбившуюся из низкого хвоста, зафиксированного и обвязанного крест-накрест по длине атласной лентой в цвет платья, короткую светлую прядь. Мой взор невольно остановился на красивой и изящной хрустальной статуэтке, стоящей среди прочего на туалетном столике, арфистка сидела рядом с большой арфой и перебирала ее струны своими музыкальными пальцами, это был подарок Ивана Ивановича на прошедшее Рождество. Залюбовавшись статуэткой, сверкающей хрустальными гранями в ярком солнечном свете, льющимся через белоснежный полупрозрачный тюль из не зашторенного окна, я аккуратно взяла ее в руки, чтобы случайно не разбить. Вдруг дверь в спальню безо всякого стука резко и бесцеремонно широко распахнулась, и в комнату своей мягкой неслышной походкой зашел Владимир в темно-зеленом мундире Царской армии с красным воротничком-стойкой и золотистыми пуговицами, как раз застегнутым на все пуговицы. Как всегда очень красивый и ровно такой же надменный, и если мое настроение до этого было замечательным, то его в противовес мне просто отвратительным, я вообще могла по пальцам одной руки сосчитать дни, когда у брата по жизни был благожелательный настрой. Я мгновенно вскочила с пуфа и развернулась к нему лицом, не понимая, зачем он здесь, поскольку до этого молодой барин никогда не входил в мою комнату. Безусловно, он не обязан был спрашивать разрешения войти, сын хозяина может свободно входить без стука в любую комнату поместья кроме спальни самого Ивана Ивановича и его кабинета, которым служила библиотека, просто я не понимала, зачем он пришел. - О, красивая стекляшка, как и ты сама… - кивнув на хрустальную статуэтку в моих руках, глядя на меня сверху вниз, презрительно-снисходительным тоном протянул мужчина. Его низкий голос, как и всегда при обращении ко мне, был холоден, как арктические льды, зато в стальных глазах пылала огненная ненависть, и будь его воля, я, наверное, должна была сгореть в этом пламени дотла. Слово «красивая» из уст молодого барина прозвучало отнюдь не как комплимент, в нем не было и оттенка восхищения или любования, скорее в эмоциональном плане оно ощущалось плевком и было полно нескрываемого отвращения ко мне. Вчерашним вечером и ночью во время празднования Рождества в просто огромной и роскошной танцевальной зале с высоченными потолками в два этажа, белоснежными мраморными колоннами и прекрасными хрустальными люстрами с множеством свечей, свисающими с потолка, украшенной живыми цветами из оранжереи, было множество знатных гостей из уезда, ближайшие соседи Долгорукие, доктор Штерн, предводитель уездного дворянства господин Забалуев и многие другие, приглашенные отцом. Присутствовал на празднике и брат, изначально он не собирался оставаться на Рождество в Двугорском и хотел еще вчера утром вернуться в Петербург, но Иван Иванович попросил его остаться хотя бы на праздник, ведь они до этого не виделись целый год, пока Владимир был в заморской мистической Индии, и он, пусть и нехотя, но согласился. Все время празднования мужчина был рядом со своей невестой Лизаветой Петровной в белом, почти свадебном, платье, танцевал только с ней и уделял свое внимание лишь княжне, которая просто вся светилась от счастья, и это было заметно даже невооруженным взглядом. На других знатных гостей молодой барин в парадном белом мундире не обращал особого внимания, словно они его не слишком-то и интересовали, но самое главное в тот вечер он не обращал никакого внимания на меня, даже не смотрел в мою сторону, будто просто забыл о моем существовании в этом мире. И это был просто самый лучший подарок для меня от брата, о котором я не смела даже мечтать, вот бы так было всегда, и он просто проходил по имению молча мимо меня, даже не глядя в мою сторону, будто меня и нет вообще, тогда я была бы просто счастлива. Сейчас, глядя на молодого барина, галантного и обходительного с княжной Долгорукой, своей невестой, в нем было и не признать того морального садиста, каким он зачастую бывал по отношению ко мне, но ведь я и не княжна, а всего лишь его незаконнорожденная крепостная сестричка по отцу, одетая по-барски. А это, безусловно, небо и земля… На праздновании мне выпала честь сыграть для знатных гостей отца на прекрасном белоснежном рояле с очень чистым звуком и параллельно спеть, наверное, с десяток романсов под аккомпанемент крепостных музыкантов, расположившихся со своими инструментами на стульях с резными спинками рядом с роялем. Эти романсы я специально разучивала по просьбе Ивана Ивановича к Рождеству, публике очень понравилось, благородные дамы и господа аплодировали мне, а отец очень гордился мной и говорил, что мне нужно привыкать к вниманию публики. «Когда ты станешь актрисой Императорских театров, внимание и любовь поклонников будут следовать за тобой, Аннушка… Ты должна привыкнуть к обожанию публики, тебя ждет слава и успех…». Позже пары кружились на паркете в сменяющих друг друга танцах, лакеи разносили гостям по залу шампанское на серебряных подносах, а мы с Софьей Петровной сидели на одном из множества диванчиков вдоль стен, весело болтали и небольшими глотками пили игристое вино из Франции из высоких хрустальных бокалов на тонких ножках. Четырнадцатилетнюю Соню в нежно-голубом платье, на пять лет младше меня самой, никто из кавалеров танцевать не приглашал в силу слишком юного возраста княжны, что ее совершенно не расстраивало. Марья Алексеевна впервые взяла младшую дочь на такой вечер, чему девушка была очень рада, с восторгом глядя на все вокруг, нарядных уездных дам в роскошных платьях и украшениях, их мужчин, танцы и льющееся рекой шампанское в свете множества свечей в хрустальных люстрах, отчего ночью в огромной зале было светло, как днем. Мной самой, воспитанницей барона Корфа, его незаконнорожденной дочерью, даже не зная о моем крепостном происхождении, никто из кавалеров также особо не интересовался, лишь пару раз меня пригласили на танец двое незнакомых мне молодых мужчин, спросив во время очередной танцевальной фигуры на паркете мое имя и представившись сами. И меня это также не слишком огорчало, поскольку я прекрасно понимала, что крепостная далеко не ровня всем этим людям в зале, благородным аристократам из богатых знатных семей, для меня вообще было за счастье, что отец позволил мне присутствовать на празднике. - Как хорошо Володя с Лизой смотрятся вместе… - взглядом указав на танцующих среди остальных пар Владимира с его невестой Лизаветой Петровной, с расслабленной довольной улыбкой произнес Иван Иванович в элегантном сером сюртуке, подойдя к диванчику, где сидели мы с Соней. В своем нежно-кремовом шелковом платье я тут же поднялась на ноги, не позволяя себе сидеть, когда отец стоит, и княжна Долгорукая последовала моему примеру. – Надеюсь, уже очень скоро мы будем гулять на их свадьбе… Ты будешь там петь, Аннушка… - добавил барон, ласково приобнимая меня за плечо и мимолетно целуя в висок. - Если Владимир Иванович будет не против… - негромко осторожно промолвила я, отлично зная отношение брата ко мне, и что, скорее всего, он вообще не захочет видеть незаконнорожденную крепостную сестричку, которую он всю жизнь терпеть не мог, на своей свадьбе. - Да, кто его спросит?.. – по-доброму мягко рассмеялся отец, беря с подноса мимо проходящего крепостного лакея бокал с шампанским. - После венчания в церкви празднование будет проходить здесь, в нашем доме, в этой зале. И всей организацией торжества будет заниматься вовсе не Володя, у него на это и времени не будет, а мы с Марьей Алексеевной. Стол накроем белоснежной скатертью, поставим серебряные подсвечники, украсим залу белыми цветами, розами в хрустальных вазах на столе и лилиями в высоких напольных вазонах, свадьба будет красивой, богатой и пышной, достойной моего единственного сына, наследника рода Корфов… И я хочу, чтобы ты пела на этом празднике, и ты будешь петь, Аннушка… От Володи не убудет, переживет, а для тебя это будет полезный опыт перед поступлением в Императорские театры, тебе нужно привыкать к вниманию публики… А после свадьбы Владимир с Лизаветой будут жить в столице… - с мягкой улыбкой закончил свою мысль Иван Иванович и сделал пару глотков весело пузырящегося в фужере игристого вина. - Конечно, как вы пожелаете, дядюшка… - также с улыбкой откликнулась я, тоже отпивая шампанского из своего бокала и думая, какой же сегодня все-таки замечательный рождественский вечер. Отец рядом со мной, брат не обращает на меня никакого внимания, я играла на рояле и пела для благородной публики, и мое выступление имело успех, все настолько хорошо, что даже не верится. Да, рождественская ночь была чудесной, но все хорошее, увы, имеет свойство заканчиваться. Наступило утро, каким брат собирался отбыть в Петербург, но если бы он просто уехал, не испоганив мне перед своим отъездом настроение, наверное, в качестве компенсации за вчерашнее равнодушие ко мне, такое благостное для меня, это был бы просто не он, а какой-то другой незнакомый мне человек. - Владимир Иванович, за что вы меня так ненавидите?.. – впервые в жизни осмелилась негромко спросить я, снизу вверх глядя в стальные серые глаза молодого барина с полыхающей в них черной ненавистью, буквально физически ощущая исходящее от него в мою сторону нескрываемое презрение. Скажи, Владимир, за что ты меня ненавидишь?.. Что я тебе такого сделала?.. За что ты все время морально наказываешь меня?.. За то, что я твоя сестра, дочь твоего отца?.. За это ты меня ненавидишь?.. Скажи же, я хочу это услышать… - Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу… - трижды сквозь холодный язвительный смех повторил мужчина, а потом вдруг резко перестал смеяться, и выражение его красивого лица вновь стало мрачным. – С чего ты взяла, что я тебя ненавижу?... Кто ты такая, чтобы мне тебя ненавидеть?.. Ты обычная крепостная, по нелепой прихоти отца разряженная по-барски… И сколько не прячься за этими дорогими нарядами и побрякушками, дворянкой не станешь, останешься обычной крепостной… Ты родилась крепостной и умрешь крепостной, никогда не забывай об этом… А ненависть, как и любовь, очень сильное чувство, и ни одного из них от хозяина крепостная служанка не достойна… Меня всего лишь раздражает весь этот нелепый фарс под названием «Твоя жизнь», когда крепостную девку, место которой на кухне, разряжают по-барски и усаживают за рояль играть и петь перед благородными людьми… - холодно усмехнувшись уголком губ, завершил свою речь, полную ядовитого сарказма, брат. Следом он в привычном движении заложил руки за спину, я уже давно успела заметить, что он частенько так делал. Лжете, Владимир Иванович, вы снова лжете, вы ненавидите меня, эта черная глухая ненависть горит в ваших глазах при взгляде на меня, но вы не желаете озвучивать ее причины мне, вероятно, просто не считаете нужным. - Мой хозяин – не вы, а Иван Иванович… - сама не знаю зачем, тихо возразила я, не сводя взора с недовольного лица молодого барина, в стальных глазах которого мигом вспыхнул гнев, смешавшийся со ставшей уже постоянной ненавистью. Наверное, в глубине души мне просто стало обидно от услышанного только что и подсознательно мне тоже захотелось как-то задеть Владимира, хоть разумом я и понимала, что это не слишком умно. А может, таким образом я пыталась спровоцировать его на искренность, чтобы он озвучил уже наконец причину своей многолетней ненависти ко мне. - Верно, твой хозяин – не я, а мой отец, верно… Только отец не вечен, никто в этом мире не вечен… Придет день, когда все, что сейчас принадлежит отцу, станет моим, и ты в том числе… И от одного моего слова будет зависеть твоя жизнь, захочу из барских комнат отправлю на кухню, захочу продам или подарю, а пожелаю, выдам замуж за последнего деревенского пьяницу, который всю жизнь будет лупить тебя, пока не помрешь… Ты никто, обычная крепостная актерка, разряженная по-барски, просто ничтожество, пустое место… Одного моего слова хватит, чтобы твой лживый иллюзорный мирок, в котором ты много лет живешь, разлетелся в дребезги… В тот день, когда отец покинет этот мир, игры в дворянскую жизнь для тебя закончатся раз и навсегда… И следа от нее не останется, как от этой красивой стекляшки… - наклонившись ко мне, тихо, но отчетливо по-змеиному прошипел мне на ухо мужчина, опаляя мою кожу своим теплым дыханием с ароматом кофе, который он недавно пил, будучи страшно злым на меня, и я отчетливо чувствовала эту злость, прямо волнами исходящую от него. Следом он резко отпрянул от меня, неожиданным быстрым движением вырвал у меня из рук изящную статуэтку хрустальной арфистки, рождественский подарок отца, и с силой швырнул ее в стену. С жалобным звоном хрусталь разлетелся в дребезги, осыпаясь на пол мельчайшими осколками, молодой барин на мгновение улыбнулся уголком губ, глядя на свое деяние, и тихо презрительно усмехнулся, а после молча развернулся и спокойным шагом, как ни в чем не бывало, вышел из моей спальни, не хлопнув дверью, а аккуратно прикрыв ее за собой. Я же осталась стоять на месте, глядя на кучку сверкающих на солнце осколков на полу, оставшихся от статуэтки, подаренной отцом, мне было до слез обидно, а еще я отчетливо поняла простую истину. После смерти Ивана Ивановича Владимир отыграется на мне за все, превратит мою жизнь в Ад на земле, его ненависть ко мне достигла своего апогея, стала смертельной, как и рожденная ею обида в моей душе. Горькие слезы невольно покатились из глаз, оставляя после себя дорожки от соленой воды на щеках, собирать же осколки было бессмысленным, одним целым они в любом случае уже не станут. Сама не знаю зачем, я подошла к окну, чуть отодвинула в сторону тонкий тюль и узрела спокойно вышедшего на крыльцо поместья брата в черном драповом пальто поверх офицерского мундира, спустившегося своей мягкой пружинистой походкой вниз по ступеням. Слуга подвел к молодому барину оседланного коня, тот легко вскочил в седло и поехал прочь, да, попрощались мы просто замечательно, лучше и не придумаешь. А в следующий раз мы увиделись с братом лишь через полгода в фамильном особняке Корфов на Фонтанке, когда приехали с Иваном Ивановичем в Петербург, чтобы я прошла прослушивание у директора Императорских театров господина Оболенского, давнего друга отца. Тогда и прозвучала от Владимира впервые угроза физического наказания, «Пение не поможет, когда вас будут пороть на конюшне…», и еще это насмешливое уничижительное обращение на «Вы»… И эта угроза поркой стала последней каплей, к моей смертельной обиде на мужчину примешался страх, с того дня мы и стали врагами… А про разбитую статуэтку хрустальной арфистки через несколько месяцев, когда Иван Иванович как-то спросил про нее, пришлось солгать, сказать, что она случайно упала и разбилась. Рассказывать, как было на самом деле, я не стала, чтобы предотвратить очередную ссору отца с сыном, ибо барону нельзя было волноваться и нервничать, у него были проблемы с сердцем, и переживания могли спровоцировать сердечный приступ и убить его. И как оказалось в реальности, желаниям отца погулять на скорой свадьбе сына с княжной Долгорукой не суждено было воплотиться в жизнь, брат в столице встретил свою роковую горькую любовь госпожу Калиновскую, и Лизавета Петровна тут же пошла по боку. А он сам, разругавшись на балу-маскараде у графа Потоцкого с Цесаревичем, любовником Ольги, из-за красивой польской пани вызвал Александра Николаевича на дуэль, поставив ради своей любимой женщины жирный крест не только на будущей карьере, но и на собственной жизни. После была Петропавловская крепость, расстрельная стена, где мужчина просто чудом избежал смерти, в последний момент принесли приказ Государя Императора с помилованием, и ссылка на Кавказ умирать. Конечно, Иван Иванович не перестал любить своего сына, в скорости простил его, но он тогда очень сильно разочаровал отца своими опрометчивыми поступками, перечеркнутой раз и навсегда военной карьерой, которую барон прочил Владимиру… Очнувшись от воспоминаний и вернувшись в реальность, я тихонько приподнялась на локте и посмотрела на красивое лицо хозяина поместья с благородными чертами с закрытыми глазами, его дыхание стало ровным, спокойным и глубоким, мужчина задремал, хмель еще гулял в его крови, а алкоголь всегда имеет дальний усыпляющий эффект. Наклонившись к барону, я бережно поправила своими ухоженными пальчиками его темную длинную косую челку, убирая ее с прикрытых век, и легонько нежно поцеловала его в уголок четко очерченных губ, чтобы не разбудить, пусть спит, отдыхает. Как говорит мой доктор, «Людям с восприимчивой психикой нужно спать немного дольше общепринятого, поскольку во сне нервная система восстанавливается». У мужчины и без того завтра будет болеть голова от обильных возлияний крепкого спиртного сегодня. Пусть вам приснится что-нибудь приятное, Владимир Иванович, быть может, это буду я… Просто приходи ты ко мне во сне в гости, просто посидим мы наедине с грустью… А что касается воспоминаний, тогда произошедшее, безусловно, задевало меня и причиняло душевную боль, теперь же это были лишь никак эмоционально не окрашенные картинки из прошлого, и я прекрасно понимала, почему брат вел себя со мной именно так, а не иначе, «Я обижался на отца, а мстил вам». Свою обиду на Ивана Ивановича за его прохладное отношение к нему Владимир выплескивал на меня, после он признал, что был не прав, искренне раскаялся и попросил прощения, а я простила, ибо нельзя держать зло на своих близких, свою семью, других родственников в любом случае не будет. Положив голову обратно на плечо барона, я закрыла глаза и попыталась расслабиться, моя многострадальная голова по-прежнему болела и кружилась, нужно попытаться уснуть, быть может, наутро станет полегче. От сильного тела мужчины даже через одежду шел приятный жар, и я наслаждалась в его объятиях этим живым теплом, мне было хорошо, уютно и ни капельки не прохладно даже без одеяла, осталось только задремать, и тогда вообще все будет замечательно. *** Проснувшись в хозяйской спальне, погруженной в полумрак из-за плотных темно-зеленых шелковых штор на окне, не пропускающих свет наступившего зимнего утра, женщина удовлетворенно и расслабленно потянулась. Чуть привстав, она оперлась на локоть, посмотрев своими зеленоватыми глазами на спящего рядом, лежащего на спине, мужчину. Ей хотелось протянуть руку и провести пальцами по темным волосам барина, по его красивому лицу, но она знала, что хозяин не позволял прикасаться к своему лицу ни руками, ни губами, и сам никогда не целовал во время секса, не касался губами кожи. Но даже при этом крепостной все равно было очень даже благостно с ним в постели. «Какой же вы красивый, Владимир Иванович, самый красивый из всех мужиков, что у меня были, хотя про вас хочется сказать не мужик, а мужчина, да, вы именно мужчина. Со стороны вы кажитесь холодным и безразличным, но я-то знаю, вы страстный, сильный, властный мужчина с горячей кровью, и с вами так хорошо в кровати, под вами. Наш сын будет таким же красивым, как и вы, похожим на вас, возможно, в будущем вы даже дадите ему вольную, и он будет уже не крепостным, как я, а свободным человеком. Мне же вольная не нужна, мне нужны вы, барин, и я вас никому не отдам, никому не позволю встать между нами и испортить мои планы, убью, если понадобится, но не позволю помешать мне. Я рожу от вас сына, а после возможно и девочку или еще одного мальчика, и стану хозяйкой в поместье, буду ходить по имению в красивых платьях и отдавать распоряжения прислуге. Но порой вы такой странный, когда сами себе вредите, бьете зеркала, намеренно травмируете свои красивые руки острыми шипами роз. Когда вы вели окровавленными пальцами по моему лицу, шее, ключицам, ложбинке между грудей, это было даже не то что бы страшно, но как-то немного жутко. И в этот момент вы так смотрели на меня своими серыми глазами, словно не на меня, а через меня или вглубь, непривычное и неприятное ощущение, надо сказать. Анна, что я не понимаю что ли, что эта стерва хотела окрутить барина, лисой перед ним ходила, хвостом своим мела перед хозяином, да только не возжелал он ее, не захотел, все ее старания пошли прахом, пусть убирается в Петербург, в свой театр и не мешается под ногами. А как сегодня ночью бывший управляющий удачно зашел, шандарахнул этой стерве по ее холеному личику, так ей и надо, можно было и посильнее дать, чтобы жизнь медом не казалась… Барин подумал, что вы, Карл Модестович, пришли за своими оставшимися вещами, но я-то знаю, вы явились за припрятанными деньгами, ворованными у старого барина, которые не успели прихватить с собой, когда он вас уволил за обнаруженное регулярное воровство и велел убраться из имения немедленно, пока не вызвал исправника. Только поздно вы очухались, эти денежки давно у меня, даром я что ли спала с вами столько лет, я их заслужила. Вы не обессудьте, но я сказала хозяину, что у вас были свои ключи от усадьбы, и от парадной двери, и от запасной, выходящей на задний двор, мне теперь покрывать вас не резон. Какой мне с вас нынче прок?.. Покойный Иван Иванович уволил вас с треском, и Владимир Иванович обратно точно не возьмет. Мне же не нужно, чтобы у барина были хоть малейшие подозрения или сомнения о моем участии в случившемся, поскольку здесь я совершенно не при чем, я узнала о произошедшем от Гришки. Это вам теперь, господин Шуллер, жить где-то там на вольных хлебах, а я собираюсь жить с хозяином и растить с ним общих детей, у нас с вами теперь дорожки разные. Еще этот идиот Никитка посмел на меня клеветать, очернять меня перед барином, поливать меня грязью, ну, ничего, он об этом еще пожалеет, я этого не забуду и просто так не оставлю. Вот рожу от хозяина сына, стану хозяйкой в поместье, и тогда он у меня еще увидит, этот Никитка, где раки зимуют…» Не удержавшись, женщина все же коснулась спящего мужчины, но не лица, а груди, мягко провела пальцами от шеи вниз и остановилась в районе сердца, наслаждаясь тактильным контактом с его светлой гладкой горячей кожей и ласково перебирая темные жесткие волоски на груди барина, чем и разбудила его. Хозяин медленно открыл свои серые глаза цвета сгоревшего пепла, пару раз сонно моргнул, сконцентрировавшись на привлекательном лице склонившейся над ним крепостной, и негромко хрипловато после сна выдохнул, «Подай воды…». Полина тут же откинула легкое и теплое пуховое одеяло в сторону, встала с кровати, обнаженная после секса с барином прошла походкой от бедра до журнального столика, налила из кувшина прохладной воды в высокий граненый стакан и, вернувшись обратно, с ласковой улыбкой протянула его мужчине. Сев на кровати и проведя ладонью по лицу, он взял стакан из рук крепостной, выпил чуть больше половины его содержимого и отдал ей, вновь ложась на спину, прикрывая веки и тихо, но твердо изрекая, «Ты можешь идти…». И женщине ничего не оставалось, как поднять с пола свою ночную рубашку, надеть ее на голое тело, перекинуть свои длинные густые волнистые русые волосы на одно плечо и тихонько покинуть спальню барина, выходя в коридор и аккуратно прикрывая за собой дверь. *** POV Анна Проснувшись в своей бывшей спальне в розовых тонах, освещенной холодным зимним солнцем, проникающим через легкий тюль на не зашторенном окне, я обнаружила, что нахожусь в одиночестве. Владимир уже ушел, но перед этим до шеи укрыл меня двусторонним меховым одеялом из волчьих шкур, легким, но при этом очень теплым. Точно такое же большое меховое одеяло всегда находится в моем зимнем экипаже, поскольку я страшная мерзлячка, а так поверх шубы укутаешься в пушистый волчий мех, и вроде бы более-менее тепло. Укрыть меня перед своим уходом из комнаты было, конечно, сущей мелочью, но именно эта мелочь наглядно демонстрировала мне, что в отношениях с женщиной брат достаточно заботливый мужчина, и для меня это был несомненный плюс. Люблю, когда в паре мужчина заботится обо мне во всех аспектах понятия «забота», начиная с материального и заканчивая вот такими вот приятными мелочами, говорящими о его неравнодушии, холит, лелеет и носит на руках, опять же, как в прямом, так и в переносном смысле этих слов. Я – женщина, избалованная любовью мужчин, щедростью, их хорошим отношением ко мне, возможно, в чем-то даже капризная, но какая уж есть, никто не идеален. Выбравшись из-под пушистого одеяла, я сняла с себя шелковый халат в пол и первым делом натянула на свои стройные ножки полупрозрачные тончайшие белоснежные чулочки, надела кружевную нижнюю юбку, помучавшись, но не прибегая к помощи служанок, у меня нет особой привычки командовать чужой прислугой, зашнуровала корсет, и поверх надела черное платье, опять же с горем пополам застегнув ряд мелких пуговиц на спине. Далее я расплела простую косу, гребнем, никуда не торопясь, аккуратно расчесала свои светлые густые волосы до поясницы и собрала их в низкий хвост, закрепив черной атласной лентой, крест-накрест обвязав ею же хвост по всей длине. Дополнив свой образ длинными массивными серьгами с бриллиантами, роскошным колье с алмазами и парными широкими браслетами из золота все с теми же сверкающими бриллиантами чистой воды, составляющими единый комплект, Его дорогой подарок, я с удовольствием полюбовалась собой в отражении зеркала над туалетным столиком. Я родилась красивой, даже очень красивой, но я не могу передать эту красоту своим детям, поскольку, увы, не могу иметь детей, но в этой жизни невозможно получить все и сразу, поэтому я уже смирилась с этим обстоятельством, жизнь такая, какая она есть. Если бы еще не синяк на правой скуле, было бы вообще прекрасно, нужно зайти в крепостной театр и воспользоваться театральным гримом, при необходимости я могу и сама нанести грим практически не хуже профессионального гримера. Не нужно Мише и остальным видеть этого синяка и знать об этом неприятном инциденте с Карлом Модестовичем, а зачем, мне ничья жалость не нужна, меня жалеть не надо, я расскажу только Ему, и Шуллер жестоко поплатится за содеянное. Головокружение, хвала небесам, прошло, но моя многострадальная голова по-прежнему болела и довольно сильно, но это ничего, ерунда. В саквояже, оставленном в имении Долгоруких, есть действенное лекарство от мигрени от моего доктора, поскольку из-за падения с лошади в прошлом меня мучают периодические головные боли в настоящем, выпью маленькую ложечку, и все пройдет. Поправив постель и аккуратно сложив меховое одеяло, я положила его на одно из парных кресел у журнального столика, дворовые потом заберут и унесут на место, и уже собралась покинуть комнату, как мне в голову неожиданно пришли строки в стихотворной форме. Они касались хозяина этого дома, и я решила перенести их на бумагу, пока не забылись. Сев за небольшой письменный стол в углу спальни, я открыла ящик, вытащила оттуда чистый лист, чернильницу, перо и записала свои стихи, убрала принадлежности для письма обратно, скрутила бумагу в трубочку, обвязала ее черной атласной лентой для причесок и покинула комнату. Но не успела я и двери своей бывшей спальни закрыть, как открылась дверь почти в конце коридора. Из комнаты барина вышла Полина в светлой ночной сорочке в пол на тонких бретелях, демонстрирующей ложбинку между ее полных грудей, с перекинутыми на правое плечо длинными и густыми волнистыми русыми волосами. Не сказав мне ни слова, видимо, просто не посчитав нужным, страшно довольная собой хозяйская любовница неторопливой походкой от бедра с важным видом, будто она была примой Императорских театров, не меньше, задрав нос, прошествовала мимо меня и направилась к лестнице, ведущей на первый этаж. На шее, руках и открытой спине крепостной не имелось никаких свежих отметин или уже сходящих синяков, все же именно к жесткому сексу барон не тяготел, да, и в нашем с ним тактильном общении, при объятиях и поцелуях я не заметила за ним склонности к грубости. Для меня это был плюс, я, как кошка, ласку люблю, ну, а если грубость, то только мягкую, и очень важно, чтобы мужчина тонко чувствовал эту грань, не переходил ее, и Владимир ее чувствовал, даже будучи пьяным, и это мне в нем нравилось. Невольно мысленно усмехнувшись самодовольству Поленьки, я прикрыла дверь своей комнаты и спокойным шагом пошла по коридору. Знала бы она, что ее барин горькой безответной любовью уже не один год любит госпожу Калиновскую, ради красивой польской пани он готов был проститься с жизнью, погибнуть на дуэли с Цесаревичем. Поля же для хозяина лишь приятное развлечение в постели и не более того, ибо он – живой молодой мужчина, и потребность в сексуальном удовлетворении такая же базовая и естественная, как в воде, пище и сне. Посмотрела бы я тогда на Полину, грезящую стать хозяйкой в поместье, посмеялась бы от души, ибо без любви барина хозяйкой здесь ей никогда не стать, роди она от него хоть десять детей. Дойдя до спальни брата, я остановилась и прислушалась, если проснулась и покинула комнату Полина, то вполне вероятно, что и он уже бодрствует, но за дверью было тихо, из-за нее не доносилось ни звука. Конечно, куда вежливее было бы постучать, но я этого не сделала, а аккуратно надавила на бронзовую ручку и чуть приоткрыла тяжелую дверь из дорогой древесины, надеюсь, хозяин поместья простит меня за подобный не совсем вежливый поступок, почему-то мне думается, что простит. Мужчина лежал на широкой кровати с высокой спинкой из темного дерева на спине с закрытыми глазами, укрывшись одеялом по пояс, и, вероятно, еще спал. Тихонько проскользнув внутрь, я бесшумно прикрыла за собой дверь, обошла его валяющуюся в беспорядке на полу одежду поверх мягкого ковра, рубашку и брюки, и подошла к постели, присев рядом на корточки. Красивое лицо барона Корфа с тонкими аристократичными чертами было спокойно и расслабленно, дыхание ровным и глубоким, он спал. Мне прямо хотелось протянуть руку и ласково провести кончиками пальцев по его темным шелковистым волосам, лицу, шее, ключицам и мерно вздымающейся груди с темными жесткими волосками, такими приятными на ощупь, уж я-то знаю. Но я прекрасно понимала, что если сделаю это, то скорее всего разбужу Владимира, а я совершенно не желала этого, пусть спит, отдыхает, мне просто хотелось его увидеть, прежде чем я покину поместье и отправлюсь в имение Долгоруких, куда за мной приедет Михаил, и мы вернемся в Петербург. Секс с Полиной наверняка пошел брату на пользу, если он еще выспится, то и чувствовать себя будет хорошо, хотя от мигрени после обильных вчерашних возлияний коньяка ему, конечно, никуда не деться. Я была очень благодарна этому красивому сильному мужчине за вчерашнюю искренность, за его доверие мне, которое было для меня бесценным, за рассказ о моей непутевой матери, напрямую касающийся и его собственной покойной мамы, ее смерти. И вообще я была рада, что ушла из усадьбы Долгоруких от душного и навязчивого внимания господина Забалуева, и провела эти несколько дней с родным братом, мы окончательно помирились и смогли найти дорожку к обоюдному доверию, да и в принципе провели много приятных минут вместе. Мне так нравилось, когда барон крепко обнимал меня, целовал своими горячими губами, и на его поцелуи впервые ярко отзывалось мое тело, хотя до этого я была совершенно равнодушна к поцелуям в губы, они были для меня скорее нейтральны, гладил ладонями через одежду, пуская по коже волны такого приятного жара. И если быть совсем честной, то сейчас мне хотелось раздеться и полностью обнаженной лечь к хозяину поместья в постель, собственнически закинуть свою стройную ножку на его бедра, а голову положить на широкую грудь, слушая биение его сердца, люблю слушать сердцебиение мужчин, у каждого оно немного свое, закрыть глаза и подремать. Мне хотелось ощущать жар сексуального тела Владимира, живое тепло, его энергию, плотно чувствовать своей кожей его кожу и наслаждаться этим тактильным контактом. Чтобы через несколько часов очнуться от дремы, плавно соскользнуть вниз, встать на колени по обе стороны тела мужчины, опереться локтями на постель, взять в рот его член и отсосать, чувствуя, как при каждом моем возвратно-поступательном движении он твердеет, а эрекция становится полной. Я прямо таки желала доставить ему удовольствие своим ртом, подарить сексуальную радость и параллельно разбудить таким приятным способом, ощутить скольжение его твердой плоти в моем рту и горле, ибо у меня отсутствует рвотный рефлекс, почувствовать его руку в моих волосах, пальцы, сжатые в кулак, на моем затылке, задающие нужный ритм. Подобно музыке я хотела слушать его хриплые стоны и одновременно наблюдать за выражением его красивого лица, ощущать пульсирующую сладкую тяжесть желания внизу живота и чувствовать стекающую по внутренней стороне бедер влагу собственного возбуждения. Чтобы через какое-то, очень надеюсь, продолжительное время ощутить пульсацию его члена в своем рту перед эякуляцией и, спустя пару мгновений, упругие струйки спермы, бьющие мне в горло и наполняющие мой рот теплым солоноватым семенем со специфическим, но лично для меня весьма приятным вкусом. Дабы проглотить сперму до последней капли, частицу его самого, отданную мне, облизать губы и, подняв голову, с улыбкой тихонько произнести, «Доброе утро…». Думаю, барону понравилось бы проснуться подобным образом, всем мужчинам это нравится, да и мне самой в удовольствие, во время орального секса я испытываю как эмоциональное наслаждения от акта дарения, так и чисто физическое, просыпающееся желание и сильное возбуждение, банально становится мокро между ног. И вообще это ведь очень приятно чувствовать член твоего мужчины в своем рту, а кому неприятно, это их личные проблемы, обычно связанные с комплексами, какими я совершенно не страдаю от слова «совсем». Да, я пошлая, но какая уж есть, к тому же, актрисе Императорских театров сам Бог велел быть пошлой, хотя лично я предпочитаю слово «раскрепощенная», а кому нужна невинная стеснительная барышня, это точно не ко мне, такой я уже не стану. Будучи актрисой, я могу сыграть любую роль, и в постели в том числе, но изображать стыдливую смущающуюся девственницу мне как-то совершенно не хочется, это крайне далеко от меня настоящей, благо ни у одного моего мужчины такого запроса и не было. Даже с Михаилом, с которым я и лишилась невинности, и в самый первый раз я не чувствовала никакого стеснения или смущения, наверное, я просто не умею стесняться, просто не моё. Но ничего подобного я проделывать, разумеется, не стала, с родным братом даже оральный секс это переход черты, которую переходить просто не нужно, не правильно это все же. Потому я поднялась на ноги, пока не коснулась Владимира или не поцеловала, не удержавшись, и тем самым разбудив его, положила свернутый в трубку лист с моими стихами, обвязанный черной атласной лентой, на соседнюю пустую подушку и тихонько вышла из спальни, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дверь. Как проснется, пусть прочтет написанное, все-таки на эти строки меня вдохновило общение с ним, они посвящены ему, и быть может, он улыбнется, и его настроение станет хоть капельку лучше. А теперь пора в крепостной театр, дабы воспользоваться театральным гримом, скрыть синяк на лице и не пугать людей, благо я знаю, где отец хранил ключи от здания театра, думаю, они и сейчас там, а после можно будет и на кухню к Варваре зайти, выпить ее вкусного ароматного чайку перед уходом. Я не смогу уйти, не попрощавшись с женщиной, заменившей мне родную равнодушную ко мне мать, ведь я и сама люблю Варю всей душой, мы не родные по крови, но родные по жизни, она мне больше мать, чем это можно представить. *** - Да, чтоб у этого изверга нерусского руки отсохли… Я еще никогда не видела барина таким злым, как прошлой ночью… Он собрал всю дворню в большой столовой, хотел знать, кто впустил Карла Модестовича в поместье… Никитка стал Польку обвинять, та естественно открещиваться, мол не я, хата не моя… Потом Владимир Иванович всех отправил и остался с ней вдвоем в столовой…Уж не знаю, что ему там Полина наплела, но минут через пять барин вышел в коридор и велел мужикам утром замки на обеих входных дверях в доме поменять… В столовой говорил, накажет того, кто ослушался его приказа и впустил Шуллера внутрь… Да, Полька небось и впустила, больше некому… Это она с управляющим много лет крутила, остальная дворня никогда этого изверга не любила, чтобы впускать его в имение против воли барина… Как ты Аня?.. Сильно он тебя ударил?.. Чтоб ему пусто было… - с искренним беспокойством за меня делилась Варвара произошедшим ночью, пока я была без сознания. В эти минуты дворовые, мужчины и женщины, чуть больше сорока человек, завтракали в большом соседнем помещении, откуда доносились их голоса, а мы с бессменной кухаркой Корфов сидели на кухне за простым непокрытым деревянным столом. Я пила горячий чай с шиповником и медом, аппетита не было, и есть совершенно не хотелось, а Варя ела картофельное пюре со сливочным маслом и свежей зеленью из теплицы со свежеиспеченным ароматным хлебом из печи. Запах на кухне с большой каменной печью, щедро отдающей свое тепло в помещение, стоял просто божественно аппетитный, и в другой раз я бы тоже поела теплого нежного пюре, но не сегодня, не сейчас, не хочется. - Все нормально, Варечка, не переживай за меня, жить буду… Только я не думаю, что это Полина впустила Карла Модестовича в имение… Она, конечно, с ним много лет крутила, это да… Но Поля человек собственной выгоды, а какая ей выгода сейчас идти против воли барина и помогать Шуллеру?.. Ей от бывшего управляющего теперь толку ноль, а хозяин не простит ее за это, пороть на конюшне свою крепостную любовницу, думаю, он все же не прикажет, но из своей спальни выставит раз и навсегда… А для Поленьки это же худшее наказание, она же у нас мечтает родить от Владимира Ивановича ребенка и стать хозяйкой в поместье… - поделилась своими мыслями по этому поводу я и отпила пару глотков горячего сладкого чая, приготовленного золотыми руками Варвары, у которой все блюда и напитки непременно получались вкусными. - Может, ты и права, Аня… Но кто тогда впустил этого изверга внутрь?.. А ты уже попрощалась с барином?.. – задумчиво протянула дородная женщина в темном платье и светлом переднике поверх, с собранными в низкий пучок из косы пшеничными волосами и добрыми карими глазами с мимическими морщинками в их уголках и отломила небольшой кусочек румяного пшеничного хлеба, отправляя его себе в рот. - Честно, даже не знаю, кто из дворовых впустил Карла Модестовича… А твой барин спит, Варечка, я к нему заходила… Пусть отдыхает, с Полиной он уже отдохнул, пусть теперь поспит… - с расслабленной улыбкой отозвалась я и сделала еще несколько глотков ароматного чая с шиповником, а Варя по-доброму негромко рассмеялась моим словам. - Да, Аня, мужики они и есть мужики, хоть благородный барин, хоть безродный холоп, без баб никуда… - отсмеявшись, беззлобно промолвила кухарка и почерпнула ложкой очередную порцию теплого пюре из тарелки, и теперь наступила уже моя очередь смеяться. Вы не сердитесь на нас, Владимир, мы ведь не со зла… - И не говори, Варя, но если холопу не каждую ночь везет с бабой под боком, то благородные господа одни спать не любят, это точно… А чего им одним-то спать, если стоит лишь пальцем поманить, и любая молоденькая крепостная с радостью прибежит греть постель хозяину… Кто откажется от мягкой барской постельки?.. Ведь всегда есть шанс стать постоянной любовницей хозяина да по дому ничего не делать… А если повезет забеременеть и родить ребенка от барина, то и жить в поместье хорошо будешь до конца своих дней и иметь привилегированное положение среди дворовых… Кто же откажется?.. Вон Полине повезло попасть в Рай Владимира Ивановича… - с улыбкой без малейшего сарказма благожелательно произнесла я и допила свой чай. Рядом с Варварой мое настроение неизменно становилось лучше, и сегодняшний день не был никаким исключением, от доброй женщины в мою сторону всегда исходили материнское тепло и любовь, которые я чувствовала почти физически. - Думаешь, в постели нашего барина прямо Рай, Аня?.. – мягко и шутливо с улыбкой поинтересовалась Варя, уже доедая пюре со своей тарелки. Ей к обеденному времени еще нужно приготовить трапезу с различными блюдами для барского стола и сварить большую кастрюлю с супом или каким-нибудь вторым блюдом на стол дворовым. - Ну, если взглянуть на Полю, то скорее Рай, чем Ад… Вон она какая довольная ходит, прямо цветет и пахнет… - по-прежнему улыбаясь, негромко отозвалась я, будучи предельно честной. Искренне считаю, что в постели с бароном действительно хорошо, и не отказалась бы проверить это предположение на практике, если бы мы не были ближайшими кровными родственниками, родными по отцу и двоюродными по матерям. Поболтав еще немного с кухаркой, я поднялась из-за стола, поскольку мне уже было пора отправляться к Долгоруким, не то Михаил приедет, а меня нет, некрасиво получится. Попрощавшись и тепло обнявшись напоследок с Варварой, я покинула кухню, неторопливо прошла по коридорам усадьбы, мысленно прощаясь с домом отца, а теперь уже брата, где прошли мои счастливые детство и юность, поднялась на второй этаж и забрала из комода своей бывшей спальни окровавленные осколки зеркала, завернутые в белую тканевую салфетку. Вновь спустившись по лестнице, я вошла в просторную парадную с большими зеркалами на стенах, и молоденькая служанка в закрытом темном платье с белоснежным фартуком поверх подала мне мою приталенную соболиную шубу в пол, как только я переобулась, сменив тканевые домашние туфельки на удобные кожаные ботиночки. Я надела поверх своего черного платья шубку, на руки перчатки из мягкой черной кожи, внимательно всмотрелась в свое отражение в зеркале, театральный грим скрыл синяк на правой скуле и сам был практически не заметен, если специально не приглядываться, и, оставшись вполне довольной, вышла на улицу в зиму. - Уже уходишь, Аннушка?.. – с доброй улыбкой спросил Никита в простом овчинном тулупе, меняющий замок на дверях парадного входа, и я также доброжелательно улыбнулась ему в ответ. В поместье мне всегда были наиболее дороги Варя да Никита, и это останется неизменным, сколько бы времени ни прошло, кухарка мне как мать, а конюх почти как брат, хоть он и влюблен в меня с юности. - Ухожу, Никита, мне пора возвращаться в имение Долгоруких, за мной приедет Михаил, и мы вернемся в Петербург. А ты больше никогда без доказательств не обвиняй хозяйскую любовницу при барине, хоть Владимир Иванович и не питает великой любви к Полине, ему это может не понравиться, и в конечном итоге пострадаешь ты. Впредь не делай этого… - попросила я мужчину, желая ему только добра. Безусловно, я не считала барона извергом, но Поля в любом случае его женщина, хоть и не любимая, и ему вполне может не понравиться, если кто-то будет бездоказательно ее обвинять. У него останется неприятный осадок, и когда-нибудь позже в какой-то пустяковой, но негативно окрашенной ситуации этот осадок может выплеснуться наружу, ибо все мы живые люди, никто не ангел. - Не буду, Анна, не буду… Но ведь это Полька впустила этого нехристя Карла Модестовича, из-за которого ты пострадала, больше просто некому… Как ты сама-то?.. – с неподдельным беспокойством заговорил согласившийся с моими доводами конюх, глядя на меня влюбленными глазами. Правду говорят, «Любовь зла…», зачастую люди любят тех, кто никогда не ответит им взаимностью, Никита любит меня, а его хозяин невзаимной горькой любовью Ольгу Калиновскую, а я вообще не умею любить, мне это просто не дано, у меня нет сердца. - Со мной все в порядке, все нормально… И я не думаю, честно говоря, что это Полина впустила Шуллера внутрь, ей это просто невыгодно, а без собственной выгоды она и пальцем не пошевелит… Я приеду на сороковины Ивана Ивановича… - по-дружески обняв мужчину за шею, аккуратно обнявшего меня в ответ за талию, я легко поцеловала его в щеку и через пару секунд отстранилась. Под прощальные слова Никиты, «С Богом, Анна…», я спустилась по ступеням крыльца и пошла по мощеному камнем двору, тщательно вычищенному дворовыми от выпавшего ночью снега, в сторону усадьбы Долгоруких. Можно было, конечно, быстро доехать на санях, думаю, брат был бы не против, но мне хотелось именно пройтись, подышать свежим воздухом и заодно зайти на кладбище, расположенное на границе земель Корфов и Долгоруких, навестить могилу отца. К тому же, на улице стояла такая хорошая зимняя погода, тихо, безветренно, несколько градусов мороза, светит холодное низкое солнышко, а с чистых голубых небес падают мелкие редкие снежинки, чудесная погодка для прогулок, гуляй, не хочу. Быть может, и моя головная боль немного уляжется, хотя это вряд ли, маловероятно, что без лекарства мигрень куда-то денется и исчезнет без следа. Побывав в крепостном театре и нанеся на лицо аккуратный грим, скрывающий синяк, прежде чем пойти к Варваре на кухню, я зашла в огромную бальную залу с белоснежными мраморными колоннами и высоченными потолками на первом этаже. И не удержавшись, я все же сыграла на белом рояле с чистейшим звуком, руки прямо сами потянулись к черно-белым клавишам, и я не смогла устоять. Надеюсь, своим музицированием и пением я не разбудила Владимира, ибо пела я совсем негромко, но в зале очень хорошая акустика, и вот сейчас, когда я неспешно шла по тропинке в зимнем лесу, мне на ум вновь пришли слова романса, который я исполняла совсем недавно. Пела и играла я не для слушателей, а для своего собственного удовольствия, ибо музыка, как и театр, это моя душа, у меня творческая музыкальная душа, доставшаяся мне от отца. Ко мне ангел седой приходил поутру. Он был болен, метался в горячем бреду. Звал меня, то ли в Ад, то ли в Рай, Все просил — «Выбирай!» Он обжег свои крылья в полете ко мне, Схоронил свою душу в священной золе, Равнодушие встречных глаз Принимал за отказ. Он был добрым, он плакал, встречаясь со злом. Он хотел меня взять и укутать теплом. Я ж пред ним не открыла застывшую дверь, Я сказала ему: «Не теперь!» Говорили потом, что он быстро старел, Черным стал, позабыв, что когда-то был бел, Что из дома, где жил ангел мой, Вышел черт вчера дикий, хромой. Он исчез в темноте, но твердила молва, Что тащил по земле он два белых крыла. И пред тем, как в ночи пропал, Обернулся и захохотал…* Вот такой вот романс, наполненный глубоким философским смыслом, очень любимый мной, я исполняла. Добро и зло, свет и тьма есть в каждом из нас, на каждом человеке есть «тень Люциферова крыла», никто не безгрешен, никто не свят, все зависит от того, что мы выбираем в себе, чему мы служим, к чему обращен наш лик. Если человек выбирает свою темную сторону, потакает своим порокам и слабостям, то и «ангел» становится «чертом»… Такая же творческая душа была у Константина, он был большим ценителем драматического искусства и прекрасно разбирался в нем, имел тонкий музыкальный слух, просто виртуозно играл на скрипке, с юности писал красивейшие стихи. У моего бывшего любовника имелся альбом, куда он с самой юности записывал все свои стихи с указанием числа, месяца и года их создания. И к сорока годам мужчины этот альбом успел стать достаточно увесистым и вместить в себя множество его стихотворений. Сейчас этот альбом с темной кожаной обложкой с тиснением в виде растительного узора по ее краям со стихами Константина хранится у меня, лежит в шкафу в коробке вместе с его одеждой. Это та одежда, в которую он был одет в последний день своей жизни, белоснежная льняная рубашка, черный жилет, шелковый шейный платок ему в тон, брюки и сюртук такого же оттенка, и черные кожаные перчатки, какие мой бывший любовник одевал на улицу, поскольку на дворе стояла зима. Когда на душе становится слишком тоскливо, и я начинаю особенно скучать по моему мужчине, то открываю альбом с его стихами, читаю их, бережно перелистывая страницы, ведь этих листов касались его красивые руки с длинными изящными пальцами, и порой плачу. Плачу, ибо прекрасно понимаю, что никто и никогда не сможет заменить мне этого человека, который был так дорог мне, хоть любить я и не умею. Я скучаю по энергетической связи между нами, по духовной близости в отношениях, по тончайшему пониманию буквально на кончиках пальцев, скучаю по абсолютной любви Константина ко мне. Эта любовь, она была другой, совсем иной, ни на что не похожей, ни Михаил так меня не любил, ни Он так не любит. «Моя любовь к тебе, Анна, мой земной Рай, но если бы ты сказала мне «Нет», она бы стала моим Адом на земле», как-то поделился со мной мой бывший любовник. И я могу лишь пытаться понять его слова, но никогда не смогу понять их в полной мере, ибо не знаю, каково это любить мужчину, поскольку просто не умею любить, у меня нет сердца. Многие из стихов в альбоме Константина, написанных в последние полгода его жизни и соответственно наших отношений, посвящены мне, чувствам моего мужчины ко мне, его абсолютной любви, и они все прекрасны. Но мне особенно помнятся строки, вышедшие из-под его пера, за несколько дней до его смерти, хоть они вовсе и не обо мне, а о нем самом и о жизни в целом. Постучавшись, в тот день я вошла в кабинет моего любовника, сидящего в кресле около письменного стола, подойдя сзади, обняла за шею и с его разрешения прочла написанные им только что стихи в лежащем на столе открытом альбоме. Признай, мир только иллюзия… Воздух, которым ты дышишь, Земля, по которой ступаешь, Вода, которую ты пьешь, Огонь, пожирающий тебя, Всего лишь иллюзия, они не вечны… Признай, кто погрузился в эту иллюзию, однажды обязательно очнется. Даже если ты правитель, что толку, Все мы нагие в реке истины… А раз уж нет в саду этого мира аромата постоянства. Прими раны на теле твоем за распустившиеся розы. О, душа, ты видела всех, что явил этот мир… Признай, я обошел всю землю от края до края, как персидский герой Фариду. Подобно герою Рустаму я сломал когти страху. Признай, сегодня с вершины величия я пускаю стрелы куда захочу, Держа в руках лук и натягивая тетиву, именуемую влиянием. Признай, годы, отпущенные мне в этой жизни, я провел как Александр Великий. Я подобен царю Соломону, повелевающему со своего трона всем миром. Только в конце не останется ни трона, ни власти, ни влияния. Все исчезнет, подобно тому, как ветер уносит листья во время листопада. Ибо наступит смертный час… Признай, мир только иллюзия… Воздух, которым ты дышишь, Земля, по которой ступаешь, Вода, которую ты пьешь, Огонь, пожирающий тебя, Всего лишь иллюзия, они не вечны… Признай, кто погрузился в эту иллюзию, однажды обязательно очнется. Господин ты или раб, Все мы нагие в реке истины… В какой-то степени так оно и есть, «мир только иллюзия», и жизнь человеческая лишь краткий миг в истории мироздания, путь бессмертного Духа в одном из своих многочисленных воплощений в земном сосуде, нашем теле. В своих талантливых стихах Константин в метафорической форме сравнил себя с Александром Великим и царем Соломоном, и меня это нисколько не удивило, он был гордым мужчиной, очень гордым, порой даже болезненно гордым. Этой чертой своей личности он очень схож с Владимиром, я интуитивно чувствую, что в бароне Корфе живет ровно такая же гордыня, это не хорошо и не плохо, это просто данность, константа его личности, они не просто мужчины одного психотипа, они мужчины с одинаковой эмоциональной составляющей. И, видимо, именно такие мужчины, кардинально противоположные в ментальной плоскости мне самой, особо «цепляют» меня, недаром ведь говорят, «Противоположности притягиваются…». Но особо сильное впечатление на меня произвели стихи Константина, написанные именно в последний день его жизни и прочитанные мной уже после его смерти, эти строки намертво отпечатались в моей памяти, наверное, я буду помнить их до своего последнего вздоха, и в этих незамысловатых словах он сказал о себе всё. Волки уходят в небеса, Горят холодные глаза, Приказа верить в чудеса Не поступало… И каждый день другая цель, То стены гор, то горы стен, И ждет отчаянных гостей Чужая стая… Спиной к ветру и все же, Вырваться может Чья-то душа… Спасет, но не поможет, Чувствую кожей, Пропащая душа… Не видят снов, не помнят слов, Переросли своих отцов, И кажется, в конце концов, Душа устала… Честь и слава в их крови, Хватает смерти и любви, Но сколько волка ни корми, Ему все мало… Спиной к ветру и все же, Вырваться может Чья-то душа… Спасет, но не поможет, Чувствую кожей, Пропащая душа… Волки уходят…** Метафора о волках – это о внутренней свободе моего мужчины. Во-первых, в отличие от меня он был рожден и воспитан свободным благородным аристократом с чистой кровью в знатной богатой семье графа, владеющей роскошным особняком в Петербурге, огромным родовым поместьем с обширными землями, прилегающими к нему, и не одной тысячей крепостных. А во-вторых, Константин имел очень широкий, не зашоренный взгляд на мир в целом, на эту жизнь, его совершенно не интересовала карьера, ни военная, ни во Дворце, он предпочитал именно жить, в полной мере проживать каждый день своей жизни, любил эту жизнь, «сколько волка ни корми, ему все мало». Мой любовник любил путешествовать, побывал во многих странах, как Европы, так и Востока, отказался от принятой в обществе христианской традиции и пришел к оккультизму, и вообще был разноплановым, многогранным и очень интересным человеком с широким кругозором, но отнюдь не безгрешной, а именно пропащей сумеречной душой. Мой мужчина так и написал о себе в своих последних стихах – исповеди, «чувствую кожей, пропащая душа…». В моем собственном альбоме со стихами, правда, пока не столь увесистом, тоже есть строки, посвященные Константину, они были написаны на девятый день после его смерти. Тогда я долго пробыла на кладбище, сидела на коленях прямо на замерзшей земле, засыпанной равнодушным снегом, около могилы моего мужчины, совершенно не чувствуя холода на нервной почве, хоть по жизни и ужасная мерзлячка. Я говорила с его Духом, какой уже не мог дать мне ответа в привычной человеческой форме, и плакала, плакала, плакала… Горькие слезы сами собой бесконтрольно катились по моим щекам, словно бежали не из глаз, а кровью сочились из самой моей страдающей души, потерявшей человека, который был ей бесконечно дорог… Мне нравится иронический человек. И взгляд его, иронический, из-под век. И черточка эта тоненькая у рта, Иронии отличительная черта. Мне нравится иронический человек. Он, в сущности, героический человек. Мне нравится иронический его взгляд На вещи, которые вас, извините, злят. И можно себе представить его в пенсне, Листающим послезавтрашний календарь. И можно себе представить в его письме, Какое-нибудь старинное, мил сударь. Но зря, если он представится вам шутом. Ирония, она служит ему щитом. И можно себе представить, как этот щит Шатается под ударами и трещит. И все-таки сквозь трагический этот век Проходит он, иронический человек. И можно себе представить его с мечом, Качающимся над сильным его плечом. Но дело не в том, как меч у него остер, А в том, как идет с улыбкою на костер, И как перед этим он произносит: — Да, Горячий денек — не правда ли, господа! Когда же свеча последняя догорит, А пламень небес едва еще лиловат, Смущенно — я умираю — он говорит, Как будто бы извиняется, — виноват. И можно себе представить смиренный лик, И можно себе представить огромный рост, Но он уходит, так же прост и велик, Как был за миг перед этим велик и прост. И он уходит — некого, мол, корить, — Как будто ушел из комнаты покурить, На улицу вышел воздухом подышать, И просит не затрудняться, не провожать.*** Константин был человеком контрастов, виртуозно играл на скрипке, писал красивейшие стихи и параллельно увлекался холодным оружием, коллекционировал его, в одной из гостиных столичного особняка моего любовника все стены были увешаны разными мечами, саблями, кинжалами и ножами. Но он не просто праздно собирал холодное оружие, мой мужчина превосходно владел им и особенно метко кидал ножи. Помню, как-то мы были в гостях на званом ужине у хорошего знакомого Константина, знакомых в Высшем свете Петербурга у него была тьма, вот только друзей не было, и речь как раз зашла о холодном оружии. Хозяин дома похвалился османским мечом в дорого украшенных ножнах с изысканной арабской вязью на рукояти, привезенным ему в подарок другом из Стамбула, и разговор как-то плавно перешел к такому развлечению, как метание ножей. А закончилось все тем, что прислуга принесла эти самые ножи, под взорами изумленной публики я встала у отделанной деревом стены, накинув на шею легкий шифоновый шарф, разведя руки в стороны и удерживая края шарфа пальцами. Заняв позицию на определенном расстоянии, под взглядами затаивших дыхание гостей Константин взял с серебряного подноса нож и метнул его. Тот просвистел в воздухе и вонзился в стену буквально в двух сантиметрах от моей шеи, второй нож составил ему пару с другой стороны шеи, третий и четвертый вонзились в дерево в районе моих локтей, а пятый и шестой поблизости от запястий. После чего я с улыбкой отошла от стены, а шарф остался на ней, пришпиленный ножами, осязаемое напряжение, скопившееся в воздухе, лопнуло, как мыльный пузырь, и публика начала громко аплодировать нам. «Какая вы смелая, госпожа Платонова, отчаянная…», говорили мне женщины, а я совершенно не ощущала себя ни какой-то прямо особенно смелой или тем более отчаянной. Когда я стояла у стены, придерживая шарф на своей шее руками, а мой мужчина метал в эту стену ножи, я не закрывала глаз, мне абсолютно не было страшно, сердце не билось учащенно, я не испытывала ни малейшего волнения, наоборот я чувствовала себя совершено спокойной. Возможно, для кого-то это безумие, и мы с Константином сумасшедшие и ненормальные, а для меня это доверие, когда ты доверяешь дорогому тебе человеку, как самой себе, полное, тотальное, абсолютное доверие, к тому же, я знала, что не умру в тот день, до сорока лет было еще много времени. И мой любовник доверял мне ровно также, ничего от меня не скрывал, я знала о нем всё, и это полное доверие между нами было для меня бесценно. Зачем мы всё это сделали, показали публике представление с метанием ножей в живую мишень?.. Да потому, что мы – актеры и в глубине души жаждем признания публики… Вся разница лишь в том, что я – актриса Императорских театров и играю на сцене, а Константин – актер по жизни, ловко меняющий маски на своем красивом лице перед посторонними, и только самые близкие знали его настоящим, я знала… Мой мужчина тоже был Комедиантом, не в плохом смысле этого слова, лицедеем и лжецом, а человеком, скрывающим свою тонкую душу за прохладной вежливой светской маской, дабы никто не смел коснуться ее своими грязными руками… Мой же черед уходить придет в сорок лет, и Константин покинул этот мир ровно в сорок, он знал, что это последний день его жизни, и я это знала. Весь тот день с самого утра и всю ночь мы провели вместе в столичном особняке моего мужчины, пили вино, занимались сексом и говорили, говорили, говорили, не отходя друг от друга, не размыкая объятий, понимая, что это прощание, это конец… В тот зимний день он подарил мне роскошные длинные серьги с крупными каплевидными чистейшими изумрудами в обрамлении сверкающих бриллиантов, его последний подарок, который мне особенно дорог, хотя за полгода наших отношений мужчина подарил мне множество дорогих шикарных украшений с драгоценными камнями. А когда я проснулась следующим утром, то мой любовник был уже мертв, его сердце остановилось во сне, тело начало остывать, незримая энергетическая связь между нами оборвалась, остались лишь ее отголоски. Он никогда не жаловался на сердце и не имел никаких проблем со здоровьем, но судьбу не обманешь, у каждого свой срок, у каждого свое время уходить. И сейчас я понимаю, что именно с этим мужчиной я была не просто довольна своей жизнью, как нынче с Ним, а именно счастлива, с Константином я чувствовала себя по-настоящему счастливой женщиной. Спасибо вам за эти дни, недели и месяцы счастья, спасибо вам… Вы сказали, «Он прольет твою кровь…», и оказались правы, впрочем, как и всегда. Карл Модестович действительно пролил мою кровь, хотя изначально я подумала на Владимира, что вы говорили о нем, но брат даже заступился за меня, безусловно, по-женски мне это приятно, но я не хочу мстить Шуллеру его руками, не хочу и не буду, но свое бывший управляющий непременно получит. Вот за такими мыслями я и дошла до могилы отца, приседая около нее на корточки и кладя руки в кожаных перчатках на холодную, засыпанную снегом землю. Подняла глаза на высокий деревянный крест с черной прямоугольной табличкой с надписью, «Здесь покоится герой войны 1812 года барон Иван Иванович Корф», и тихо выдохнула, «Здравствуйте, папенька…». Слабый порыв легкого ветерка подхватил мои слова и унес их куда-то в невесомость, и я словно на границе слуха почти уловила тихое, ласковое, едва различимое, «Здравствуй, Аннушка…», а быть может, просто придумала себе это, но сейчас сия мелочь не имела для меня никакого определяющего значения… *** POV Владимир Едва проснувшись и еще не успев открыть глаза, я ощутил противную мигрень и неприятный горький привкус во рту, вполне привычные последствия обильного употребления алкоголя, ничего нового. Через пару мгновений я все же их открыл и сел на постели, в моей спальне царил приятный полумрак, создаваемый плотными закрытыми шторами на окне. Проведя ладонью по лицу, дабы окончательно проснуться, сам не знаю зачем, я взглянул влево и увидел лежащий на подушке свернутый в трубку лист бумаги, обвязанный черной атласной лентой. Кто принес сюда это послание, вопросов не возникало, конечно же, Анна, больше просто некому, Полине, хоть она и была обучена грамоте, и в голову не пришло бы писать мне письма, не ее это плоскость самовыражения. Взяв сверток в руки, я откинул одеяло, встал с постели, подошел к окну, отодвинул в сторону темно-зеленую шелковую портьеру, на миг поморщившись от яркого солнечного света, тут же залившего комнату, снял ленту, развернул лист и прочел содержимое послания, написанного ровным и красивым аккуратным почерком сестры. Это оказались стихи, видимо, принадлежащие перу самой белокурой красавицы, в каждой своей строчке пропитанные сексуальным желанием, красивые стихи, откровенные, они мне нравились, вот только я не понимал, зачем очаровательная женщина мне их написала. Заполнять собой твои мысли, Заплетать, быть к тебе близко, Еле дышать буду, чтоб тебя не будить, Чтоб тебя не будить… Расцветать я в тебе буду, Целовать горячие губы, Буду молчать, только чтобы ты говорил, Чтобы ты говорил… Мое притяжение особенно сильное, Мои ощущения такие красивые, Мое притяжение так тянет меня к тебе, Так тянет меня к тебе… Разгадать все твои тайны, Совпадать идеально, Не отпускать, необыкновенно желать, Совершенно желать… Мое притяжение особенно сильное, Мои ощущения такие красивые, Мое притяжение так тянет меня к тебе, Так тянет меня к тебе… **** Зачем все это, Анна?.. Зачем ты это со мной делаешь?.. Чего ты хочешь от меня помимо секса, которого между нами априори быть не может, ибо мы ближайшие кровные родственники?.. В какую игру ты со мной играешь?.. Я не понимаю тебя, но в любом случае я в ней проигравший… Хватит, достаточно, так больше не может продолжаться, все это неправильно, так не должно быть… Ты – моя родная сестра по отцу и двоюродная по матери, и я должен это помнить, никогда не забывать и держаться от тебя подальше, как бы мне ни хотелось быть к тебе как можно ближе… Ибо я вижу в первую очередь в тебе ни сестру, а красивую, так давно желанную для меня женщину, любимую женщину, любимую безответной горькой любовью-агонией, день за днем пожирающей меня изнутри… Я помнил все произошедшее между нами прошлой ночью, объятия, откровенные сладкие поцелуи, прикосновения мягких пухлых губ миниатюрной куколки и ее теплых нежных рук к своей спине и груди, касания ее гладкого влажного язычка к коже, минуты грешного Рая на бренной земле. Красивое женственное тело хрупкой блондинки льнуло ко мне, она тихонько сладко стонала в моих объятиях, тем самым сильнее заводя меня самого, прикрывала свои небесно-голубые глаза с расширенными зрачками и поволокой желания в них. Уверен, стоило мне коснуться пальцами ее между ног, и я ощутил бы на них теплую влагу ее возбуждения, но я не должен был этого делать, не имел морального права, нельзя так прикасаться к родной сестре, любовнице Михаила, моего лучшего друга, которому мне теперь будет стыдно смотреть в глаза. Хотелось развязать халат актрисы Императорских театров и хотя бы просто взглянуть на ее обнаженное тело, полюбоваться ее совершенными формами с плавными изгибами и линиями, полной грудью, тонкой талией, широкими бедрами и стройными ногами. Но я прекрасно понимал, что не смогу просто смотреть, мне захочется прикоснуться, погладить, приласкать, чтобы услышать из уст любимой женщины тихий стон удовольствия, и тогда мне будет безумно сложно, почти невозможно остановиться. Именно поэтому я и не позволил себе вышеперечисленного, есть желания, которые не нужно воплощать в жизнь, ибо их воплощение может нести за собой ужасные последствия. А именно муки совести за секс с родной сестрой, падение на такое моральное дно, сосредоточившее в себе все человеческие пороки, с которого будет уже не подняться… Будь трезвым, я бы не позволил себе ничего подобного, но я был пьян, а алкоголь помимо того, что снимает эмоциональное напряжение и приносит моральное расслабление, еще и раздвигает внутренние рамки, делая их значительно шире. Безусловно, я помнил, что рядом со мной родная сестра, но тогда, когда хмель бежал по венам, происходящее не казалось столь аморальным и ужасным, каким виделось на трезвую голову. И Анна подыгрывала мне в этой игре со всеми проигравшими, не отталкивала, не останавливала, а дразнила и соблазняла, призывно помахивая своим пышным лисьим хвостом. Хотелось сцапать ее за этот самый хвост, заключить в свои объятия и просто быть с ней как мужчина с женщиной, и чтобы ночь длилась вечно, и дабы утро никогда не наступало, не приносило осознания содеянного, но здравый смысл не позволял мне вытворить подобного, как бы я того ни желал. А еще я рассказал белокурой красавице о ее матери, как она и хотела, об этой проклятой, убившей мою маму, чтобы быть с отцом, не знаю, правильно я сделал или нет, как распорядится сестра полученными «знаниями», и было ли это ошибкой, теперь это покажет только время. В глубине души мне хотелось доверять любимой женщине, было безумно сложно снять маску, пришлось буквально содрать ее со своего лица, окропить собственной кровью, это было болезненно почти физически и страшно дискомфортно эмоционально, каждое слово давалось мне просто с огромным трудом. Но в какой-то момент вся тяжесть и эмоциональная боль ушли, растворились в той энергии покоя, который всегда исходит от Анны, и какого так не хватает мне по жизни, когда я обнимал и целовал ее на диване в гостиной, и она отвечала мне так трепетно и нежно. И пусть отсохнут руки у этого недотепы Карла Модестовича, что посмел ударить сестру, причинить ей боль, а в прошлом пытался изнасиловать, если бы я знал об этом, убил бы еще там, на кухне, и ничто бы меня не остановило. После мы вместе спали в розовой спальне изящной блондинки на ее кровати, и мне не снилось в эти часы абсолютно ничего, были лишь блаженные тишина и темнота, кто страдает ночными кошмарами на регулярной основе, тот поймет. Словно само присутствие любимой женщины рядом со мной, ее энергия покоя отгоняли от меня ужасные сновидения в кровавых тонах родом с Кавказа. Проснувшись через несколько часов, окончательно протрезвев и в полной мере осознав, что спать в одной постели с сестрой, даже просто спать, совершенно неправильно, я сходил в другую комнату, взял двустороннее одеяло из мягкого и теплого волчьего меха, и укрыл им мерзлячку Анну, дабы она точно не замерзла. После чего я вернулся к себе и, уже собираясь войти в свою спальню, увидел поднявшуюся на второй этаж Полину в длинной светлой ночной сорочке на тонких бретелях, не скрывающей соблазнительную ложбинку между ее полных грудей. Из всех крепостных женщин в поместье именно она вызывала во мне довольно сильное сексуальное желание, притом даже тогда, когда ничего не делала для этого, в эмоциональном плане она была мне никак, но вот физически я ее ощутимо хотел. Стоило мне подозвать Полину к себе, как она тут же подошла с теплой улыбкой и ласково заговорила, «Вы что-то хотели, барин?..», «Хотел… тебя…», иронично улыбнувшись уголком губ, выдохнул я и мягко подтолкнул женщину в направлении уже открытой двери комнаты, она вновь улыбнулась в ответ и буквально вплыла внутрь. Как только дверь закрылась, сорочка крепостной оказалась лишней, также как и мои рубашка с брюками, а мы в скором времени оказались в кровати, где все мои накопившееся эмоции выплеснулись через секс с привлекательной женщиной, с которой в постели всегда было очень даже хорошо. Лучшего способа выплеснуть накопленные эмоции, чем сексуальная близость, я просто не знаю, и потому сейчас, держа в руках стихи Анны, явно зашедшей после ухода Полины, я ощущал себя как физически полностью удовлетворенным, так и вполне спокойным в эмоциональном плане. Только совесть моя была совсем неспокойна, я чувствовал себя виноватым перед Мишей, он ничем не заслужил такого плевка с моей стороны, даже притом, что его любовница поощряла мои неверные действия, провоцировала на них. «Измена в физическом аспекте для меня ничто, секс – это всего лишь приятный физиологический процесс, не более того», недавно сказала мне сестра, из чего несложно сделать вывод, что ее нисколько не волнует, что Михаил имеет близкие отношения со своей законной женой Лизаветой Петровной. Изменяла ли сама белокурая красавица ему с другими мужчинами, мне знать не дано, но даже если и изменяла, не мне ее судить, мои собственные грехи куда тяжелее и страшнее прелюбодеяния. Мишель и Анна, видимо, относятся к тем редким людям, которым важна эмоциональная сторона отношений в паре, чувства, эмоции, любовь, а вот именно физическая верность особого значения не имеет. Мне самому этот подход к отношениям был крайне далек, и я не смог бы принять его ни при каких условиях, как бы ни любил женщину, даже если эта женщина Анна, не мое это, и все тут. Я – ревнивый параноик и страшный собственник, моя любимая женщина может принадлежать лишь мне одному целиком и полностью, телом и душой, сердцем и мыслями, ни о каких других мужчинах и речи быть не может. Даже пальцем к моей любимой никто не должен прикасаться, об объятиях, поцелуях и тем более сексе с другим я даже не говорю. Для меня любовь и верность едины, если речь идет именно о любимой женщине, если есть чувства, семья, то никаких третьих людей быть не должно, ни других мужчин, ни других женщин, ни в постели, ни в мыслях. Иначе на кой вообще нужны эти отношения?.. Какая это семья?.. Так, курам на смех… Таких пар очень много в Высшем свете, где мужчины почти открыто изменяют своим нелюбимым женам, а те, возможно, тайком и своим мужьям, не знаю, но именно поэтому я не хочу иметь нелюбимую жену, каким бы выгодным ни был этот брак. Не желаю годами и десятилетиями жить в одном доме с морально чужим человеком, нелюбимой супругой, растить общих детей и как-то терпеть друг друга, пытаясь окончательно не возненавидеть. Именно такие «высокие» отношения были у родителей Андрея, Лизы и Сони, покойного Петра Михайловича и ныне здравствующей Марьи Алексеевны Долгоруких. Разумеется, в детстве и юности я особо не обращал внимания на их общение, оно меня совершенно не волновало, но уже во взрослом возрасте, когда бывал в гостях у моей бывшей невесты Лизаветы, приезжая в Двугорское к отцу, я невооруженным взглядом видел, что князь с княгиней просто терпят друг друга, ни о какой любви и нежных чувствах там не шло и речи. Уж не знаю, изменял ли Петр Михайлович или нет своей жене, но если и изменял, я абсолютно не удивлюсь данному обстоятельству, скорее удивлюсь, если князь все же был верен Марье Алексеевне, но точно этого уже никто никогда не узнает, ибо Долгорукий уже шесть лет как мертв, а о мертвых либо хорошо, либо никак. «Глядя в треснувшее зеркало, плакал пьяный лицедей… Отличить и сам не может он свою маску от лица… То он смехом заливается, то он воет на луну… Кто поверит, кто поверит Комедианту?.. Кто сотрет с лица его не воду, а слезы?..», вновь вспомнились мне слова сестры, когда мой взгляд упал на свое собственное отражение без какой-либо одежды в высоком прямоугольном зеркале на стене, сменившем недавно разбитое мной. Она оказалась права, я и есть тот самый чертов лицедей Комедиант с вечной маской на лице, вот только плакать я не умею, разучился после смерти матери, на ее похоронах я плакал последний раз в своей жизни, и, видимо, тогда все мои слезы и закончились. Мне остается лишь горько смеяться, и в первую очередь нужно посмеяться над самим собой, над своей собственной жизнью, стремительно несущейся в пропасть, где меня поджидает Ад. Кстати, в утренние часы дремы сквозь извечные кошмары в багровых тонах, где обитает лишь смерть, бродящая в горах Кавказа и забирающая с собой убитых с обеих сторон, погибших во время кровавых военных баталий, прорывался голос Анны. Она пела об ангелах, Рае и Аде, мне как раз в последний, и приснится же такое, это было почти забавно… Мое ночное откровение белокурой красавице о смерти мамы, которым я не делился ни с кем и никогда, даже не произносил до этого вслух, и было, по сути, слезами моей души, кровавыми слезами Комедианта, пролившимися в нашем несовершенном мире… Что ты будешь делать с этими «знаниями», Аня, используешь их как оружие против меня?.. Расскажешь кому-нибудь?.. Поделишься с Мишелем?.. Если ты это сделаешь, я не прощу тебя никогда, как бы ни любил, ибо просто не умею прощать… Не делай этого, Аня, не надо… Не разрушай все до руин, ибо они навсегда останутся руинами, а мы друг другу чужими людьми… Положив лист со стихами на журнальный столик, я налил себе стакан воды, почти полностью выпил его, подошел к шкафу, открыл его и достал оттуда свежую льняную рубашку, жилет, шелковый шейный платок, отглаженные черные брюки и сюртук с отложным воротником ему в тон. Полностью одевшись и собравшись, я вновь подошел к зеркалу, посмотрел на свое отражение, невольно поморщился от очередного приступа головной боли, соседствующей с неприятной горечью во рту, и перевел взгляд на часы, висящие на стене. Они показывали почти двенадцать часов дня, как раз время обеда, аппетита особо не было, но нужно что-нибудь съесть да выпить крепкого кофе, чтобы перебить противную горечь во рту, мигрень же со мной будет до вечера, не меньше. Вежливый стук в дверь разрушил тишину и почему-то породил во мне легкое раздражение, «Войди…», не слишком довольно выдохнул я, дверь тут же отворилась, и в комнату вошла тепло улыбающаяся мне Полина в цветастом платье с преобладанием бордового с приличным круглым вырезом, демонстрирующим ложбинку между ее полных грудей. «Простите, что побеспокоила, барин… Там к вам приехал князь Репнин, его сиятельство хотят видеть вас…», мягким извиняющимся тоном заговорила крепостная с уже собранными в широкую длинную косу русыми волосами, на что я слегка кивнул, скорее своим собственным мыслям, чем словам женщины. Михаил должен был приехать за Анной в имение Долгоруких, дом своей тещи, и забрать оттуда свою любовницу, чтобы вместе с ней вернуться обратно в Петербург, но по пути он решил заехать ко мне. Зачем?.. Безусловно, я буду рад его видеть, хоть мне и стыдно теперь смотреть Мише в глаза после всего произошедшего между нами с его женщиной и моей родной сестрой по совместительству, но в то же время меня терзало какое-то смутное беспокойство непонятной мне природы. - Скажи князю Репнину, что я сейчас спущусь, и передай прислуге, чтобы накрывали обед в малой столовой, - ровным нейтральным тоном изрек я, поборов внутреннее раздражение, и, пока Полина не успела уйти, добавил, кивнув на свои разбросанные на полу в беспорядке вещи, рубашку и брюки. – Забери одежду, пусть ее приведут в порядок… - на что женщина понятливо кивнула, собрала с пола вещи и покинула мою спальню. Буквально через несколько минут я и сам вышел из комнаты, встретив в коридоре двух молоденьких горничных, вежливо пожелавших мне доброго утра, пришедших навести порядок в хозяйской спальне и перестелить постель, прислуга уже знает, во сколько примерно встает барин. У одной из крепостных в руках было чистое белоснежное постельное белье, ибо я предпочитаю каждый вечер ложиться в свежую постель, как утром надевать свежую рубашку. Пройдя по коридору спокойным шагом, я стал спускаться по лестнице, ведущей на первый этаж, с которой открывался вид в гостиную, двустворчатые двери какой были сейчас открыты и являли мне лично для меня крайне неприятную картину. Михаил с Анной, естественно, что белокурая красавица приехала вместе с ним, стояли посреди комнаты, обнявшись, руки Мишеля лежали на талии обворожительной женщины в черном платье с длинными рукавами, а ее легкие нежные ручки на его груди. Увиденное мгновенно вызвало во мне сильнейшую вспышку огненной ревности, приправленной мучительной душевной болью, заставившей замереть на месте и с силой сжать пальцами перила. Миша читал своей любовнице стихи, ну, еще бы, он ведь у нас поэт, почти Жуковский, а она, глядя на него снизу вверх в силу своего миниатюрного роста, с невыразимым теплом и бескрайней любовью в синих глазах взирала на любимого человека и ласково улыбалась. Искал Тебя… С самого начала жизни я Искал Твое лицо И сегодня я нашел. Сегодня я созерцаю обаяние, красоту, Непостижимый свет лика, Который я так долго искал. Сегодня я нашел Тебя. А те, кто смеялись и презирали меня вчера, Жалеют, что не искали… Я поражен великолепием Твоей красоты, И хотел бы глядеть на Тебя сотней глаз. Мое сердце пылало тоской и любовью, И вечно искало эту Красоту, Которую я теперь познал. Мне стыдно назвать эту любовь человеческой, И страшно перед Богом назвать ее Божественной. Аромат твоего дыхания, как утренний бриз, Всколыхнет тишину в саду… Ты вдохнула в меня новую жизнь, А я стал твоим солнцем, а также тенью. Моя душа ликует, Каждая клетка моего существа влюблена в Тебя. Твой свет зажег огонь в моем сердце, И засияли для меня Небеса и земля. Стрела любви достигла своей цели. Теперь я в доме счастья, А мое сердце – место для молитвы…***** После прочтения сих слов Репнин замолчал, а я при всей своей сжигающей меня изнутри пламенной ревности был вынужден признать, что стихи очень даже красивы. Безусловно, Анна заслуживала таких прекрасных слов любви от своего любимого мужчины, как и всего прочего, дорогих нарядов, роскошных драгоценностей, что бриллиантами сверкали на ее ушах, шее и тонких запястьях, соболиных шуб и всего остального, что любят женщины. Будь изящная блондинка не моей родной сестрой, а моей женщиной, будь мы парой, люби она меня, я бы и сам наряжал ее как принцессу и всячески баловал, ибо для по-настоящему любимой женщины ничего не жалко. Но она всего лишь моя сестра и любовница Михаила… Разумом я отлично понимал, что миниатюрная куколка имеет полное право на свою личную жизнь, которая никак не должна меня касаться, быть с тем, с кем она пожелает, а желает актриса Императорских театров быть с Мишей, ее сердце уже давно выбрало его. Я же должен лишь пожелать сестре счастья, но у меня не получалось сделать это искренне, от души, пока не получалось, эгоистичная часть меня, любящая ее как женщину, противилась, надеюсь, когда-нибудь получится. Нет ничего вечного, все проходит, даже любовь, хочется верить, что и мои безответные, никому не нужные и абсолютно неуместные чувства к родной сестре тоже пройдут, и я стану свободным от этой горькой мучительной любви. Освобожусь от этих грешных чувств, словно пришедших ко мне из Ада в качестве наказания за все мои земные грехи, наверное, вполне справедливого и заслуженного. Вот только когда наступит сей светлый день?.. А вот идиллическая, приторно-сладкая, конфетно-сиропная, как по мне сладкая настолько, что аж зубы сводит от приторности сего десерта, романтическая любовь Мишеля и Анны явно имела локацией своего происхождения Райские кущи или где-то недалеко оттуда… - Прекрасные стихи Руми… Мне, конечно, далеко до этого талантливейшего персидского поэта, жившего в шестнадцатом веке, но я тоже попробую… - тепло и ласково заговорила миниатюрная куколка, звуком своего мелодичного голоса вырывая меня из вихря моих собственных безрадостных мыслей. И все они, эти окаянные мысли, были окрашены всполохами болезненной, мучительной, сжигающей меня изнутри ревности. Оказывается, эти стихи написал Руми, известный персидский поэт, имя которого я услышал сейчас впервые в жизни, а сестра безошибочно определила, чьему перу принадлежат эти строки. Впрочем, я всегда был далек от эпистолярного жанра, это Репнин у нас поэт, творческий человек, знающий кучу стихов наизусть и пишущий свои собственные, наверняка, эта творческая жилка также сближает их с актрисой Императорских театров. Сколько дождливых дней я за тобою шла, Странной мечтой, сладкой мечтой Все эти дни жила. Только твоё лицо видела я в толпе, Каждую ночь, кутаясь в плед, Думала о тебе. Мир без тебя был просто слезой на алых щеках зари, Я за тебя буду всю жизнь Бога благодарить. Знаю теперь, только тебе песни писала я. Стань моим вдохом, стань моей верой, Навеки твоя… Видеть твои глаза, рядом с тобою быть, Лишь для тебя утро встречать, Только тебя любить. С ветром тебя найду, Стану морской волной, Жарким огнём, мягкой травой, Лишь бы мне быть с тобой. Мир без тебя был просто слезой на алых щеках зари, Я за тебя буду всю жизнь Бога благодарить. Знаю теперь, только тебе песни писала я. Стань моим вдохом, стань моей верой, Навеки твоя...****** «Я за тебя буду всю жизнь Бога благодарить… Стань моим вдохом, стань моей верой… Навеки твоя…», горькими отголосками отозвались в моей душе слова чужой любви, рядом с Михаилом земной Рай белокурой красавицы, за встречу с ним она благодарна Богу. Я хорошо запомнил эти ее слова, хотел бы забыть, только вовек не смогу этого сделать, буду помнить… Единственное избавление от проклятия собственной памяти – это свобода забывать, обретение душевного покоя, вот бы мне кто подсказал, как мне забыть женщину, которую я люблю проклятых десять лет. Да, именно столько я и люблю ее, полюбил воспитанницу отца, его внебрачную дочь, в двадцать, когда из девочки-подростка она превратилась в хорошенькую женственную девушку. Просто не желал признавать в себе этой недопустимой любви к крепостной, не то, что принимать эти невозможные чувства. С Лизой все было легко и просто, она мне искренне нравилась, привлекала как девушка, мне казалось, что я даже влюблен в нее, с самого детства мы прекрасно общались, считались женихом и невестой, наши отношения были равными и одобряемыми нашими семьями, условно говоря «правильными». Чувства же к Анне стали мучительными и разрушающими меня самого, я боролся с ними много лет, не признавал, подавлял в себе, желая уничтожить эту неправильную любовь к крепостной актерке, ненавидел самого себя за эту слабость. И как производное этой ненависти ненавидел и Анну за то, что она просто есть, за то, что люблю ее, за то, что никак не могу забыть. Сейчас, когда я уже признал свои чувства к изящной блондинке, принял их как данность, смирился с ними, никакой ненависти не осталось и в помине, она угасла, перегорела, выгорела дотла, осталась лишь любовь, тесно переплетенная с душевной болью, горькая невзаимная любовь-агония. Любовь же Мишеля и Анны сладкая и счастливая, она и сама это говорила, упоминая вино, «Красное, как кровь, сладкое, как любовь…», и если быть честным, то где-то в глубине души я завидовал Репнину, не по-плохому, нет, но завидовал, если называть вещи своими именами. - Я так соскучился по вам за эти несколько дней, Анна… - с невыразимыми любовью и нежность в голосе негромко произнес Михаил, медленно наклонился к красивому лицу изящной блондинки и стал покрывать легкими поцелуями ее лоб, щеки, миниатюрный носик и мягкие пухлые губы. Женщина, прикрыв свои голубые глаза цвета чистого летнего неба, тихо счастливо рассмеялась, тепло и ласково промолвив в ответ, «И я скучала по вам, Миша…». Сладкая парочка пред моими глазами прямо светилась радостью и счастьем, и я определенно чувствовал себя лишним на этом празднике жизни… Безусловно, ни мой друг, ни моя сестра не были виновны в моей нездоровой горькой любви и болезненной сжигающей ревности, это только мои собственные проблемы, но у меня больше не было моральных сил наблюдать за этой сладчайшей идиллией, все хватит… Уезжай со своим любимым человеком и живи с ним своей собственной жизнью, Аня, а ко мне впредь даже близко не подходи, не надо, все это лишнее, мы с тобой слишком заигрались, кто-то должен остановиться первым, кто-то должен поставить точку, и пусть это буду я… Разжав пальцы на перилах лестницы, я медленно вдохнул, выдохнул, пытаясь усмирить и хоть немного притушить пламенную ревность в себе, задорно пляшущую на углях моей сгоревшей души, придал своему лицу приветливое выражение и нарочно чуть громче обычного шагнул на следующую ступень, ведущую вниз. Влюбленная парочка одновременно взглянула в сторону источника звука, то есть в мою, но не отпрянула друг от друга и не прекратила улыбаться, а лишь повернулась ко мне всем корпусом. Михаил обнял Анну левой рукой за талию, а она головой прислонилась к его плечу, к плотному темно-зеленому сукну офицерского мундира. - Здравствуй, Владимир. Можешь поздравить меня, вчера Лизавета Петровна родила мне дочь, - благодушно изрек князь, находящийся в прекрасном расположении духа, и протянул мне правую руку для рукопожатия, когда я спустился с лестницы, миновал небольшой коридор и вошел в гостиную с горящим камином, уже зажженным дворовыми. Ну, еще бы, с чего бы ему огорчаться, красавица-жена Лиза родила ему второго ребенка, на этот раз девочку, красотка-любовница Анна под боком, сам он вновь занимает должность адъютанта Наследника престола, избалованного царского сына, во Дворце, живи да радуйся, жизнь удалась… Видимо, у Мишеля хорошая карма в отличие от меня самого… - Поздравляю! Как назвал дочь?.. Составишь мне компанию за обедом?.. – пожимая руку Репнина, ответил я, стараясь тоже говорить дружелюбно, мои собственные чувства и эмоции никого не касаются, и, взглянув на расслабленно улыбающуюся сестру, добавил, - а вы, мадемуазель?.. - Я бы с удовольствием составил тебе компанию за обедом, Володя, Анна говорила, что ваша кухарка прекрасно готовит, и я в этом в полной мере убедился, но, увы, не получится. Нам с Анной нужно возвращаться в Петербург, у меня сегодня еще есть дела в столице. А дочь я назвал самым красивым женским именем, какое только может быть, Анной… - с улыбкой произнес Миша, и я внутренне иронично хмыкнул. Ну, еще бы, как иначе ты мог назвать дочь, как ни именем своей любовницы, своей любимой женщины, главное только, чтобы Лизавета Петровна была не против. - И пусть жизнь у малышки Аннет будет такая же красивая, как ее имя, и счастливая… - подала голос актриса Императорских театров, которая, похоже, искренне радовалась рождению дочери своего любовника от его жены. Их любовь вот такая, немного странная и непонятная для меня, но что эти чувства взаимны, сомнений даже не возникало, стоило только взглянуть на Мишеля с изысканной блондинкой, просто светящихся от счастья рядом друг с другом. Потому-то Марья Алексеевна и хотела сплавить любовницу своего зятя ко мне на время его отсутствия в ее имении. Аннет – французский вариант имени Анна, но я никогда не отождествлял сестру с этой формой ее имени, для меня она Анна и никак иначе, ее имя музыкально, как и она сама, «Анна…», ну, или ласково Аня… - Вообще-то я заехал к тебе по делу, Владимир. Есть серьезный вопрос, который нам нужно обсудить… - уже без малейшей улыбки и совершенно другим тоном вдруг произнес Михаил и следом мягко обратился к своей любовнице, «Подождите в другой комнате, Анна…», на что она без малейших возражений понятливо кивнула и скрылась за двустворчатыми дверями гостиной, аккуратно прикрывая их за собой. Если мое слово для сестры особо ничего не значило, и она упорно продолжала гулять в потемках и одиночестве по улице или вообще по кладбищу, то слово своего любимого человека миниатюрная куколка уважала и повиновалась ему беспрекословно. - Конечно, присаживайся… - кивнув в сторону дивана, ощущая очередной приступ противной мигрени, ровным нейтральным тоном откликнулся я, предчувствие неизвестной природы не обмануло меня, только я даже не мог предположить, какой серьезный вопрос желает обсудить со мной Мишель… Может быть, белокурая красавица ему что-то рассказала о произошедшем между нами за эти насколько дней, и Репнин хочет поговорить со мной об этом… В любом случае я перед ним виноват, и сейчас особенно остро ощущал свою вину перед лучшим другом…