Сахарный

      — Он сказал, что любит меня.       — И что ты ему ответил?       — Я ушёл.              Звук закрывания двери словно убил, принося с собой душащее одиночество, желание взвыть и раствориться в своём же вопле. Боль жжёт, прожигая в груди дыру. Чимин, словно его хватил удар, схватился за сердце, наклонился вниз и хватал воздух ртом. Колени подкашивались, а взгляд выражал страх, отчаяние, шок и боль. Каждый день, каждый божий день он видит признания в любви. Каждый день мечтает о том, что когда-нибудь услышит признание, которое станет взаимным, ответным и чистым. Но Чимин никогда не думал, что признание в столь светлом чувстве, наполняющем лучезарным счастьем, заставит его испытывать такую боль и в то же время пустоту.              А может, они с Юнги могли бы… Начать свою… Их историю..?              Чимин упал на колени, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Вопрос о том, пошутил ли Юнги или сказал это на эмоциях, улетучивался сразу, как только Чимин вспоминал, с какой нежностью в голосе было озвучено это признание… И какую боль едва удавалось скрывать Юнги, когда он говорил, что хотел просто прекратить «всё это». Боль разъедает Чимина. Ему действительно хотелось бы ответить взаимностью, сказать, что одно лишь имя «Юнги» пробуждает в нём желание идти дальше, прорываясь через проблемы и комплексы, желание жить с удовольствием, и, в конце концов, быть этим удовольствием для Юнги. Чимину хотелось отогреть шугино сердце, растопив иней на нём, заставляя биться всё чаще. Хотелось бы быть причиной частых его улыбок, смеха, радости, вожделения, стонов, оргазмов. Правда хотелось бы. Но, увы, Чимин не может занять эту роль. Увы, Чимину придётся стать лишь причиной такой же жгучей боли в груди, что он испытывает сам.       Чимин обессиленно падает на бок, пиля пустым взглядом рисунок паркета. В голове лишь жалкое:       «Прости-прости-прости-прости»       Ему не хотелось терять друга. Шугу терять не хотелось. Плевать на вечное ворчание, сухость в разговорах, неумышленную грубость в словах и действиях. Чимин знает, что на самом деле этот «сухарь» имеет невероятно доброе, тёплое сердце. Может, он и не умеет грамотно поддержать, но всегда выслушает, поймёт и ободряюще обнимет, похлопав по спине. И будет делать так ровно до тех пор, пока ты не будешь чувствовать себя хорошо. Ни больше, ни меньше, но уже этого достаточно. Он мудр, как Афина, рассудителен и объективен, словно психотерапевт. Он спокоен и холоден, словно Сфинкс. И сердце обливается кровью, когда Чимин вновь и вновь вспоминает этот дрожащий голос, эту тоску во взгляде и нежность в действиях. Юнги обращался с ним так, будто Чимин был самым хрупким существом на земле, но в действительности оказалось, что этим существом был сам Юнги. И чувство вины душит Чимина, потому что он не может занять роль второй половинки. Ему жаль, что отвращение и сострадание накрывают его с головой, топя, не давая и капли надежды на глоток воздуха.              Буря приближается.               Звук закрывания двери словно убил, принося с собой душащее одиночество, желание взвыть и раствориться в своём же вопле. Стакан полетел из руки на пол, лишь безобидно звякнув и отскочив на сантиметр от пола, расплёскивая содержимое на пол и ступни. Неужели вот так всё и кончится для них с Чимином? Вот на этом грёбаном хлопке двери? Верить в это Шуге не хочется, но мозг сам начинает нагнетать, приводить какие-то «весомые» доводы. Да и не весомые. Все без разбору. Юнги берёт второй стакан, наливает виски в него, делает пару глотков, продолжая пилить взглядом стену, медленно снимая презерватив.       Не может быть такого: за эти две минуты он испытал мощнейшую дозу дофамина от оргазма, от Чимина, от их касаний… А в следующую минуту дофамин будто сказал: «Давно не виделись, был рад встрече, прощай.»       И всё. Пустота. Ни боли, ни сожаления. Но это ненадолго. Юнги знает, что это лишь защитная реакция, и его накроет потом. И знает, как его накроет. Но пока он сам не разобрался, что именно накроет: боль от потери многолетней дружбы или боль от подтверждения того, что не нужна Чимину никакая к чёрту шугина любовь.              Моральная боль длится всего двенадцать минут. Остальное — лишь самовнушение.              Юнги запирает дверь на защёлку, выключает одиноко горящую настольную лампу и, полагаясь лишь на свет монитора, находит свою сумку и достаёт почти полную пачку сигарет с зажигалкой. Ложится, закуривает, откидывает по-нелепому розовый источник огня куда-то в темноту и выдыхает дым. Плевать, что парни будут злиться. Запах выветрится, их негодование пройдёт. Юнги не зол на Чимина. Он зол на себя, потому что понимает, что своим признанием огорошил в самый не подходящий момент, да ещё и после услышанного вчера. В голову потихоньку закрадываются вопросы о способности и вообще желании Чимина любить. Может ли он? Хочет ли кого-то полюбить? Юнги трёт глаза.       «Да как я вообще посмел надавить на него так сильно?..»       Но если Юнги и хотел бы извиниться, то в другой жизни. В той, где нет камер, следующих за ними чуть ли не в туалет, где нет миллионов пар глаз, что с восхищением или ненавистью смотрят в их сторону, где нет никого и ничего, кроме Юнги и Чимина, кончающего под ним, на нём, спереди, сзади и как угодно.       Юнги вновь затянулся и горько улыбнулся, прокручивая в голове воспоминания их секса, их первого поцелуя. И первой встречи.              Кажется, это произошло тогда..?              Да. Тогда-то Юнги и влюбился. И тогда понял, что влюбиться в Чимина равно бегать по краю крыши на всей скорости: опасно, с очевидным печальным исходом. Влюбиться в полную свою противоположность было достижением для Юнги. Чимин экстраверт, раскрепощён, кажется, даже больше, чем Тэхён, а его манера общения является настоящим олицетворением слова «флирт». И пускай в жизни он чуть скромнее и менее кокетлив, но даже эти замечания не стирают огромную разницу его и Юнги образов. В первые минуты знакомства с Чимином Юнги смотрел на него, слушал его речи и внутри всё кипело, настолько бесила его напыщенность. Но оказалось, что Юнги испытывал не неприязнь, а просто злился на себя и на то, что ему вдруг понравился этот фрукт, да ещё и мужского пола. Хотя последнее всегда мало волновало. Тем не менее, это оставило свой след, ведь в голове не было и мысли о признании, отношениях или сексе по дружбе. Юнги был уверен, что если вдруг осмелится выложить перед Чимином карты на стол, тот лишь посмотрит на него в духе: «Тебя вижу, а крышу твою — нет. Беги искать, чудик», поэтому оставалось лишь постепенно притуплять чувства. Месяцами, годами. С головой окунаясь в работу, иногда посвящая песни той тоске, которую дарит ему, казалось, даже воздух, делимый им с Чимином.       Юнги не нравится слово «рефлексировать»: оно какое-то негативное, что ли. Тут больше подходит «анализировать». И какое-то время он действительно анализировал свою внезапно появившуюся влюблённость, пытаясь найти ответ на вопросы «как?», «зачем?» и «почему?» Пришёл к выводу, что, несмотря на позитив Чимина, тот явно что-то утаивает. Что-то он собственноручно сгрёб в охапку, кинул в ящик и закапывал его с каждым годом всё глубже и глубже. Его выдавали глаза. Иной раз, когда Юнги нарушал одиночество Чимина, их взгляды пересекались, и шугино чутье подсказывало, что эмоции, которые он видит в первые секунды встречи глаз, совсем не радостные, а наоборот. Вот оно — объединяющее звено между ними, и имя ему «Боль». Но он не хотел расспрашивать ни Чимина, ни кого-то другого об этом. Все мы люди, все мы носим тяжкую ношу сожалений и травм. Но Юнги и представить не мог, что Чимин так усердно пытался спрятать ото всех, в том числе и от себя, и какую ношу он тащит.              — Меня изнасиловал мужчина. Так я и стал геем.              В тот день Юнги был готов рвать, метать, крушить, пытаться найти и убить человека, что посмел травмировать его друга. А когда Чимин всё рассказал подробно, Юнги хотел плакать. И плакал, когда остался наедине с самим собой и своими мыслями. Он чувствовал себя так, будто виноват во всём этом дерьме, будто сам танцевал на осколках чиминова сердца.              — Это всё… Происходило совсем недолго… Может, минут пять или около того…       — Прости… Прости, пожалуйста…              И вот он снова посмел влюбиться, обесценивая усердную терапию по избавлению от этого мучительного чувства к Чимину.              Вопрос о чувствах тоже смущал Юнги. Пока их вроде нет.              Детская ложь для самоутешения. Юнги кинул тлеющий остаток сигареты в стакан с виски, повернулся лицом в подушку и завопил, срывая горло.              Чимин стоит перед дверью, хватаясь за остатки смелости, что в нём есть. Он знает, что, несмотря на позднее время, Чонгук не спит, а клацает по клавиатуре, должно быть, играя. Чимин так хотел бы просто ворваться в комнату и прижать к себе Чонгука, уткнувшись носом в его плечо, и расплакаться. Слова поддержки были не нужны, Чонгуку стоило лишь погладить его по голове, приговаривая, что всё образуется. В то же время Чимин хотел, чтобы макнэ замахнулся и отвесил ему тумака, что есть мочи, дабы отрезвить.       Решившись, Чимин негромко стучит и, не дожидаясь приглашения, входит, пряча взгляд от удивлённого Чонгука. Проводив глазами вошедшего, макнэ пару секунд изучал выражение его лица и вновь уткнулся в Овервотч. Чимин не стал ничего говорить, надеясь, что Чонгук решил не игнорировать его, а доиграть и лишь после поговорить. Десять минут наблюдений за макнэ сопровождались попытками подобрать слова извинений. Наконец Чонгук снял наушники и сложил руки у подбородка, опираясь локтями о стол, и всё так же смотрел в монитор. Он тяжело вздохнул, как бы говоря: «Я слушаю.»       — Тэхёна всё ещё нет? — прочистил горло Чимин.       — Ты думаешь, у меня только он на уме? — монотонная интонация Чонгука сама ответила на этот, казалось бы, риторический вопрос.       — Разве не так?       Чонгук цокнул языком и откинулся на спинку кресла, слегка поворачиваясь на нём туда-сюда.       — Прости меня, — Чимин пару раз нервно согнул пальцы и принялся мять край футболки, смотря куда-то в район ступней Чонгука. — Я не должен был, знаю. Чувствую себя последней мразью. Прошу, прости меня за то, что рассказал Юнги, за то, что грубил… Мне очень стыдно. И за то, что не извинился сразу, тоже прости. Я люблю тебя и не хочу ссориться, прости пожалуйста.       На последнем предложении голос начал предательски дрожать. Чимин раздавлен и признанием Юнги, и невыносимой тягой к своему другу Чонгуку, и тем, что смел причинить им обоим боль. Чонгук, услышав жалобное чиминово «я люблю тебя», моментально обернулся, забеспокоившись, не заплакал ли тот. Он прекрасно понимал, что это признание в любви абсолютно невинное, братское. Даже семейное. И только сейчас Чонгук заметил, что на Чимине лица нет, и явно не из-за их глупой ссоры. По правде глупой. Чонгук сам понимал, что Юнги можно доверить абсолютно все секреты, и что тот не выдаст даже с ножом у горла, но это было делом принципа, гордости, собственничества. «Моя тайна — моя». Чонгук сгорал от стыда так же, как Чимин всякий раз, когда вспоминал едкие слова, брошенные ими лишь из глупого желания задеть, но какой ценой? Макнэ встал и быстро направился к другу, готовому разразиться истерикой.       — Эй-эй, ну же. Ты… — Чонгук сел рядом и обнял поникшего Чимина. — Мне тоже очень стыдно перед тобой, прости меня за всё, и я тоже люблю тебя.       Чимин лишь жалобно всхлипнул в чонгуково плечо и обнял дрожащими руками в ответ. По телу разлилось тепло облегчения: он так рад сидеть здесь сейчас с Чонгуком, по-дружески обнимая его, чувствуя его запах, который действовал как успокоительное. Несомненно, если бы Чонгук был домом, то самым уютным и светлым.       — Чимин-а, что случилось? Расскажи мне, что произошло?       Чимин крепко сжал рукой плечо Чонгука.       — Он сказал, что любит меня.              Скажи, что мне послышалось.              Чонгук бы хотел радоваться сейчас и говорить, что это круто, что он счастлив за них с Юнги, но в голове лишь маты и непонимание, ведь он как никто другой знал, как тяжело даются Чимину взаимодействия с, должно быть, сбредившим Шугой. Чонгук потупил взглядом пустоту, пару раз хлопнув ресницами, и начал подбирать слова поддержки. Что сказать? А нужно ли что-то говорить? Может, достаточно просто без слов поддержать? Но, предвидя ответ, он спросил:       — И что ты ему ответил?       Чимин поднял голову и жалостливо, словно прося помощи, посмотрел Чонгуку в глаза, пару раз отрицательно повернув голову.       — Я ушёл.       Чонгук сочувственно прижал Чимина к себе.       — Вот оно что… — голос макнэ сделался хриплым, а интонация совсем тихой, убаюкивающей. — Вот, значит, как… Зачем же ты так с ним, Чимин?.. Ему сейчас, должно быть, чертовски больно. Больнее, чем если бы ты извинился и сказал, что не можешь ответить тем же…       Чиминово сердце вновь за секунду разбилось и склеилось вновь, а слёзы стали бежать интенсивнее.       — Я не смог… Я не смог и слова сказать, понимаешь?.. Я даже замолчал тогда под ним. Он кончил в тишине. Я просто не смог, Чонгук, я не смог…       — Ти-ише, ти-ише, я уверен, что хён тебя поймёт. Я уверен, всё образуется, дружище. Только не трать слёзы попусту, всё нормально, ты ни в чём не виноват.       Да как же «не виноват»? А кто тогда смел сделать больно Юнги? Кто, словно трус, просто сбежал без слов? Кто же настоял на сексе, наплевав на эту хоть и жалкую, но просьбу остановиться? Чимин отдал бы всё, лишь бы это был не он. Поступать так с Юнги равносильно убийству котёнка, если не хуже. Голова болит, Чимин уже не стесняется своих громких шмыганий, решив прореветься по полной программе, на год вперёд, заливая чонгуков свитер. А тот лишь сидит и терпеливо ждёт, утешая своими касаниями и, будто на телепатическом уровне, каждую секунду говорит другу, как сильно его любит, и что останется с ним до конца. И Чимин это, конечно же, знает.       Раздался тихий стук, и в комнату заглянул Намджун. Он не сказал ни слова, лишь взглянул на Чимина, а затем на Чонгука, который горько ему улыбнулся, мол: «Вот, братику плохо». Чимина абсолютно не волновало, кто к ним зашёл, поэтому, почувствовав, что кто-то сел рядом и положил руку на его плечо, прошёлся по ней пальцами, как бы благодаря за поддержку.       — Мне стоит спросить? — в полтона обратился Намджун к Чонгуку.       Тот лишь отрицательно качнул головой. Намджун понимающе кивнул, жестом показал, что скоро вернётся, а вскоре принёс стакан воды и салфетки. Мэкнэ, не сразу увидев, что в стакане, перевёл вопросительный взгляд с него на Намджуна, а он подмигнул, как бы намекая, что водичка-то чем-то разбавлена.       — Чимин-и, выпей воды. — Чонгук потрепал его за волосы.       — Принесите салфетки, пожалуйста.       — Вот, я принёс. — Намджун протянул коробку.       Чимин опустил голову, чтобы никто не увидел размазню на его лице, и принялся вытирать его. Затем взял стакан и начал пить маленькими глотками.       — От кого… Ты что, пьян? — заботливый Намджун вдруг сделался серьёзным, учуяв запах перегара.       И почему-то это рассмешило Чимина. До чего нелепо: он сидит в окружении двух друзей, Чонгук заботливо поддерживает его объятиями, а Намджун, который даже не знает причин происходящего, сначала смотрел с беспокойством, а затем его будто перестали волновать слёзы Чимина. Будто сейчас важно лишь то, что он пьян. Это определённо смешно, а в голову даже не приходила мысль о том, что это лишь защитная реакция. Чимин поднял взгляд и не смог сдержать улыбку от немного раздражённого выражения лица Намджуна. Тот тепло улыбнулся, облегчённо выдохнув, и потрепал друга по голове.       — Всё нормально? — уточнил Намджун у Чонгука.       Он кивнул.       — Тогда я пойду спать. Если что-то будет нужно — я рядом.       — Спасибо. — Чимин благодарно отпустил голову.       Пронзительный звук бьющегося стекла разрезает тишину. В комнате совсем не тихо: играет музыка, с улицы слышны завывания ветра и шум машин; пьяный Тэхён, вернувшийся с гулянки, шатается по общежитию, не в силах вести себя тихо — гремит и громко хлопает дверьми. Тихо в голове. У Юнги совсем не получается отвлечься, подпевать песням, может, даже пойти и усмирить Тэхёна. Все мысли о Чимине, и нет этому предела, лимита. Поэтому парень всё же решил добить упавший на пол стакан. Юнги наматывал круги по комнате, иной раз подпинывая упавшие жестяные банки из-под колы. В стену летело всё, что попадалось под руку: кружка, ночник, подставка для карандашей. А когда очередь дошла до блокнота, Юнги яростно сжал его в руке, согнув пополам, бросил на пол и начал топтать.       — Ты чего буянишь?       Тэхён, заглянувший в комнату, моментально сморщился.       — Фу, курил, что ли?.. Что происходит? Что за погром?       — …таракан. Я за тараканом гонялся.       Тэ лишь скорчил гримасу отвращения и закрыл дверь, оставляя соседа в одиночестве.       Юнги отдышался и, пошатываясь, огляделся. За стеной послышался скрип дверных петель тэхёновой комнаты, который окончательно отрезвил растерянного Шугу. Он устало опустился на колени и принялся устранять тот хаос, что навёл. Сожаление за выпущенный гнев компенсировалось облегчением, но кому как не Юнги знать, что это облегчение временно и совсем не стоит сломанного ночника, подарка Намджуна. Сгребать осколки в полумраке — идея не из лучших. Выключатель щёлкнул, и освещённая комната в раз стала выглядеть неряшливее. Остатки стакана и кружки — в мусорное ведро, пустые банки — на стол, части ночника — на прикроватную тумбу (нежно, с любовью).       В руках оказался блокнот. Старый, потрёпанный, толстый, на обложке которого красовался смайлик, игриво выведенный тэхёновой рукой. Юнги, фокусируясь на этой каракуле, улыбнулся с какой-то безысходностью и сел на пол. Он начал ностальгически перелистывать страницу за страницей, перечитывая свои недоделки, свои сольники, заметки и идеи для уже выпущенных треков или для тех, что он вряд ли когда-нибудь создаст. Даже тут, даже в старых записях есть эти обращения к Чимину, олицетворявшие какую-то фантомную любовь, что Юнги так тщательно пытался скрыть ото всех, включая самого себя. Возможно, он бы мог выпустить треки, в которых бы пел о несчастной безответной любви, но всё это для него — клише.              Хорошо. Давай поиграем в эти качели.              Юнги не выдержал и безэмоционально откинул блокнот куда-то под стол. Ведь дёрнул его чёрт схватить именно этот, а не один из числа новых. Юнги мало волнует порядок. Его натура предпочитает лёгкую нотку хаоса, поэтому он никогда не вёл записные книжки «по правилам»: от начала до конца. Внезапно пришедшую идею необходимо срочно изложить на первое, что попадётся под руку, поэтому из раза в раз парню приходилось прошаривать один-два блокнота в поисках той или иной записи. И сейчас из его рук грустно летел блокнот с одним из сольников, полностью посвящённый Чимину.       «Качели. Вот уж правда…»       Чонгук включил ночник «Звёздное небо» и лёг рядом с Чимином. Потолок, стены и мебель засветились маленькими огоньками, и парни первое время молчали, наслаждаясь зрелищем.       — Подарок Тэхёна.       — Не удивительно.       Тэхён знает толк в красивом и в звёздах. И в том, что может понравиться Чонгуку.       — Он зовёт меня к себе, знаешь… — с какой-то мечтательной интонацией тихо сказал макнэ. — Но я сказал, что останусь с тобой.       — Прости меня.       — Прекрати, всё в порядке. Лучше скажи мне, что ты решил.       — Наверное, это один из тех жизненных моментов, когда нужно принять важное решение, но знаешь… — Чимин повернул голову к Чонгуку. — Я совершенно не знаю ни-че-го. Может, было бы правильно свести общение к минимуму, но это отметается. Стопроцентно, да.       — Естественно.       — Может, попробовать с ним поговорить?       — Да, именно. Ты прав. Тебе действительно стоит извиниться. И за то, что ушёл, и за то, что не остановился, когда он просил.       — Ага…       После короткой паузы Чонгук спросил:       — Ты уверен, что не хочешь попробовать.?       Чимин вновь посмотрел в чонгуковы глаза, будто надеясь, что тот сам найдёт ответ. Но макнэ также вопросительно смотрел на Чимина.       — Я хочу. Понимаешь, хочу… — Чонгук удивлённо вскинул брови. — …но не могу. Просто не могу. Меня выворачивает лишь от мысли.       — Тогда с чего ты взял, что хочешь?       — Я же чувствую, как меня к нему тянет. Невыносимо тянет, дружище.       — Жди тогда. Пройдёт.       Чимин вздохнул.       — Ну и бредятина…       — Если честно, Чимин-а, я уже не соображаю ничего. Глаза слипаются. Давай обсудим это ещё раз, но завтра? Может, на трезвую голову тебе будет легче думать…       — Да… Давай.       Чонгук ласково пожелал спокойной ночи, забрался под одеяло и засопел, медленно, но верно пробираясь к сладкому сну. Чимин смотрел в импровизированное звёздное небо и небрежно накинутую всё тем же Тэхёном гирлянду на гардине. Несомненно, если эти двое начнут встречаться, впадут в это безумие — сделают друг друга самыми счастливыми на этой планете. Невооружённым взглядом видно, насколько нежны взаимодействия между Чонгуком и Тэхёном, и насколько их тянет друг к другу. Чонгук как-то сказал по-секрету, что слова «любить тебя — это безумие» из их песни он часто повторяет про себя, обращаясь к Тэ, и что так оно и есть. Чимин действительно часто думает о том, как был бы счастлив за этих двоих и как бы расстроился, если бы что-то пошло не так. Их симпатия друг к другу такая невинная и чистая, что хочется завидовать, ведь сам Чимин вряд ли способен такое испытывать. Ему правда хочется любить Юнги, но что за барьер теперь между ними? Любить Юнги было бы безумием в плохом смысле. Не любить — ещё большим безумием. И, кажется, Чимину срочно нужно ложиться в психушку.              Юнги подошёл к столу, чтобы выключить компьютер. Он сильно изнурён и заранее знает, что сегодня утром встанет так, будто вовсе не спал. Каждая мышца гудела, будто туго натянутая струна, в висках мучительно пульсировало. Пара кликов мышкой — компьютер выключен. Рука, отпустив мышку, во что-то уткнулась. Парень на автомате посмотрел на препятствие, оказавшееся смазкой, которую Чимин в попыхах не забрал. Юнги вспомнил, как из дрожащих рук выпала крышка от тюбика. Он присел на пол, кряхтя от боли в ногах, и, быстро нашарив круглую крышку, поднялся, закрыл смазку и кинул её в мусорку. Вряд ли теперь она понадобится. В животе на секунду стало пусто, когда воспоминания о жарком сексе и об этих фейерверках вновь врезались в голову, и Юнги это уже осточертело, но сил не было. Он флегматично выключил свет и плюхнулся на кровать. Возможно, этой ночью они с Чимином будут видеть один и тот же кошмар.