Сахарный

      Гул. Адское пекло. Раскалённая пустыня. Парень, обжигая колени и руки, копался в песке, не обращая внимания на кучу перекати-поле, метающихся вокруг него, что-то нашёптывая. Они имели разные голоса: грубый, нежный, сожалеющий и тихий, яростный, громкий, резкий и едкий. И каждый из них был знаком парню. Некоторые просили остановиться. Некоторые — продолжать. Другие, словно Змей-искуситель, шептали ему о бесконечном счастье и удовольствии.       Парень не слушал, лишь продолжал копать.       Ладони были красные, на коже взбухли волдыри. В обожжённые колени мёртвой коркой впечатался песок.       Гул нарастал.       Парень остановился и зашуганно завертел головой.       «Это у меня в голове или здесь?»       Внезапно его взгляд замер, фокусируясь вдаль: на горизонте что-то большое двигалось в его сторону. Что-то большое и громкое. Песчаная буря стремительно приближалась, угрожающе завывая. Парень продолжил рыть.       «Раскопаю. Чего бы ни стоило…»       Перекати-поле вмиг ускорились, их голоса стали отчётливее, требовательнее.       Чимин медленно открыл глаза, приходя в сознание. Тонкая полоса света пересекала всю комнату, останавливаясь на прикроватной тумбе. Шторы лениво покачивались. На улице, где-то вдалеке, свою одинокую песню пела птица. Чимин потянулся, довольно проурчав, и взял в руки телефон.       «Да в смысле семь-то???»       На часах был восьмой час утра, что расстроило Пака, ведь сегодня был их последний выходной перед забитым расписанием, полным тренировок и съёмок. Ещё вчера парень надеялся, что ему удастся поспать подольше и отдохнуть как следует, но почему-то он без всяких причин встал в начале восьмого, хотя лёг в районе трёх-четырёх утра. Чимин недовольно фыркнул, сунул телефон под подушку, собираясь поспать хотя бы около двух-трёх часов.

***

      — О, о, у-о! О, о, у-о-у-о-о! — дверь открылась с таким грохотом, будто её вынесли с ноги. — Донггидок кюнгдеоререо!       Чимин, едва открывший глазоньки, ошарашенно вскочил и уставился на вошедшего Хосока. Вернее, не вошедшего, а… Вскакавшего: он просто двигался вперёд мелкими прыжками, расставив ноги и выставив руку перед собой.       — Подъём! Работа не ждёт! — с напускной торжественностью вскрикнул Хося.       — Т-ты о чём вообще..? — Чимин уже прижался к стене, укрывшись одеялом: его испугало возбуждённое состояние хёна. — Сегодня выходной…       — А! Да я знаю. — Хосок задом приземлился на край кровати и улыбнулся. — Просто мне скучно, а ты тут валяешься… Уже обед прошёл, а ты всё спишь и спишь…       Пак слегка удивился: неужели он так долго спал?       — А почему я? Может, я подольше поспать хотел..?       — Дома только Чонгук и Юнги, но они не хотят тусить со мной. Типа заняты. Хотя насчёт Чонгука я сомневаюсь…       — А где остальные?       — А. Джин и Намджун на рыбалке, Тэхён с друзьями.       — Чего это Намджун делает на рыбалке с хёном? — Чимин встал и направился к шкафу, слегка потягиваясь. — Как Джин уговорил его вообще?       Хоби пожал плечами:       — Не знаю. Может, пообещал ему посмотреть на белок или просто выиграл спор. Ну так что? Не хочешь потанцевать или просто заняться чем-нибудь?       Чимин, до этого зашедший в мессенджер, прочитал сообщение от Юнги: «Давай часов в 7-8». Значит, у него было ещё около пяти часов.       — Хорошо, — парень со светлой улыбкой посмотрел на обрадовавшегося Хоупа, — подожди, пока я умоюсь.       — Окей, зайдёшь потом.

***

             «Заняться чем-нибудь» от Хосока могло значить практически что угодно: от просмотра фильмов до шопинга или ужина в кафе. Сегодняшний день парни решили посвятить именно шопингу и походу в продовольственный, где Хоби покупал всё, на что упадёт взгляд, а оправдания по типу «резиновые уточки это не фигня» так и сыпались. В итоге Хосок, довольный покупкой новых трусов, шапочки для душа и кучи продуктов, ввалился в общежитие под писклявое «у-а-у у-а-у» Ёнтана и кряхтение Чимина.       — Бу-бу-бу, привет, медвежонок, хозяин не пришёл ещё? — слащаво промычал Хоуп, мацая собаку за ушки.       — А с ним погулять не надо?       — Не знаю, Чонгук должен был. ЧОНГУ-УК-И, ТЫ ГУЛЯЛ С ЁНТАНОМ?       — НЕ-Е-ЕТ! — послышалось из гостиной.       Хосок посмотрел на снующего Ёнтана и вздохнул:       — Ладно, идём пи-пи. Чимин, разберёшь пакет с продуктами? Пакет с моими вещами можешь закинуть ко мне.       — Да, конечно.       Чимин закрыл холодильник и взглянул на часы: седьмой час. Предстояло не самое приятное занятие, и парень даже не знал, что хуже: секс с Юнги или подготовка к нему. Пак направился в ванную, пытаясь заглушить мысли о предстоящем.       Проходя через гостиную, Чима заметил макнэ, который одиноко сидел и втыкал в телевизор. Наверное, скучал по Тэ. И вообще, странно, что он не играет сейчас, а просто сидит без дела (или хотя бы без еды) у телевизора. Чимин, задумавшись, не заметил, как засмотрелся на макнэ, и их взгляды пересеклись. На секунду обоих, словно молния, пронзили боль и сожаление. Чонгуку не было плевать на ссору. Он прекрасно понимал, что отказал другу в поддержке, даже несмотря на всю тупость его просьб и рассказов. Чимин же вообще не мог выкинуть из головы произошедшее. Он бесконечно винил себя в том, что рассказал чужую тайну, хоть и не специально. Но какая разница, специально или нет? Да и оправдываться бессмысленно… А вот для извинений Чимин ещё не созрел. Гордость мешала. Вероятно, им обоим…       Парни моментально отвели взгляды друг от друга. Лицо макнэ передёрнуло. Чимин, заходя в ванную, подумал, что, если бы у Чонгука в этот момент повалил пар из ушей, он бы совершенно не удивился.       Чимин выключил воду, ещё раз проверяя свою готовность и чистоту комнаты и унитаза. Клизмы — дело неприятнейшее, но что поделать… Он готовился чуть больше часа и слышал, как изредка вибрирует телефон. Должно быть, Юнги написал, что уже ждёт. В последний раз Пак оглядел себя и вышел, направляясь к себе.       — Что так долго? Готовился к жаркой свиданке со своим дэдди? — Чонгук даже не смотрел на проходящего мимо друга.       Такая наглость оскорбила Пака.       — А где твой биас? У меня есть пара его полуголых фото. Отдам, если поцелуешь мой зад.       Чонгук не ответил, лишь продолжил смотреть «Спанч Боба».       На самом деле Чимину было жутко больно не только слышать что-то подобное от друга, но и говорить ему такие вещи. Но гордость не позволяла отступать, затаптывая совесть и аккуратно, чтобы никто не увидел, подпинывая её под входной коврик. Важнее сейчас была «жаркая свиданка» с Юнги, к которой Чимин так готовился. Ему не было страшно. Чима понимал, на что идёт, успокаивая себя мыслями о том, что в глубине души он действительно хочет этого. Если задуматься, Юнги даже не знает, что Чимин запланировал секс именно сегодня. Пак решил, что чем раньше, тем лучше, и назойливые, словно мушки, мысли уже не могли остановить его. Неприязнь пройдёт. Всё будет хорошо.       Чимин полез в пакет в своей комнате, доставая оттуда ещё один, но гораздо меньше. Во время шопинга, когда Хосок примерял шапочки для душа, Чимин забежал в аптеку, предварительно надев маску и очки, и купил смазку и презервативы. И он просто молил всех богов, чтобы никто его не узнал.       Всё готово. Чимин уже стоял около двери с бутылкой односолодового виски, который так нравится Шуге, и с парой стаканов. Он негромко постучал.       — Да. — послышалось из комнаты. — Привет. Ты опять пить собрался?       — Последний выходной. Когда ещё получится? — Чимин с улыбкой вошёл и поставил бутылку и стаканы на стол.       Юнги, лежащий на кровати, сел и жестом попросил налить.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — Чимин с сочувствием оглядел уставшее лицо Юнги.       — Да.       «Вот сухарь!»       — А чего валяешься? Устал? — Пак передал Шуге стакан с виски.       — Мне что, нельзя просто полежать?..       — Да ладно тебе… Я сам в два часа проснулся.       — И как спалось? Как ты вообще?       — К чему эта показушная забота? Давай пить, — с этими словами Чимин чокнулся с Юнги.       Настроение и самочувствие Юнги улучшались с каждым стаканом, а Чимин становился всё краснее и игривее. Атмосфера располагала: было весело и как-то уютно, совсем так, как бывает на семейном ужине или с другом, которого не видел сотню лет. На смех пробирало практически от всего: от оговорок, от взглядов, от чихов и от самого смеха. Вначале темы для обсуждения выбирали с осторожностью. О работе говорить совсем не хотелось. Обсуждали происходящее в общежитии; Намджуна, которого, должно быть, заставили тащиться на рыбалку; Хосока и то, как он разбудил Чимина. Потом обсуждали прошедший день. Когда нейтральные темы для разговоров кончились, а виски затуманил разум, парни перешли к обсуждению смешных моментов с выступлений, интервью и концертов.       Наконец парни достигли кондиции. Чимин, который ранее успел сесть на кровать к Юнги, лёг перпендикулярно и положил свою голову ему на колени, довольно близко к животу. Разговоры продолжились, будто ничего не произошло, и будто сейчас Юнги не гладил друга по голове.       — Зря лёг, голова закружилась… — простонал Чимин.       Юнги лишь одарил его молчанием и стал гладить с большей нежностью.       — Юнги, у тебя такие прохладные руки, — Чима положил одну ладонь Шуги на свой лоб, а другую — на шею. — Очень жарко…       Пак опьянел, а весёлые темы для разговоров и жар Юнги заставили его забыть о неприязни. Вернее, запнуть её куда-то под коврик, кровать, вышвырнуть в окно, но не забыть.       Юнги сам с трудом сдерживается то ли от возбуждения, то ли от желания сбежать, провалиться, забыться и забыть о Чимине, о его соблазняющий грации, хитром прищуре, о воспоминаниях, полных его стонов. Юнги словно забыл своё имя, касаясь чуть влажной чиминовой кожи, чувствуя пульс артерии на шее. Так продолжаться не может. Юнги хотел бы сказать, что с него достаточно, что хочет прекратить игру в любовников, но просто не находит в себе сил. Трус потому что. И не сухарь вовсе. Такой же человек, как и все. Человек, который обжигался не раз, и которому больше обжигаться не хочется. Это он и хотел объяснить Чимину, выражая безразличие, а потом, как только дверь за Чимином закроется, забиться в угол, зажать рот, искусать костяшки в кровь, биться головой о стену: всё что угодно, лишь бы сдержать отчаянный крик в себе.       

Утром того же дня

             Сил нет.       Юнги, пробудившись ото сна, и не думал размыкать веки. И просыпаться, вообще-то, не особо хотелось. Юнги знал наверняка, о чём ему предстоит думать, думать, думать. Лучше не открывать глаза. Лучше вновь уснуть, наспаться до беспамятства. Забыть, где он, кто он, кто он. А затем умереть от головной боли, которую ему подарит этот долгий сон.             Сил нет.       Еле уснул. Сколько проспал? Сколько ворочался? Сколько раз говорил себе: «Хватит. Не думай»? Осталось ли живое место на внутренней стороне его губ и щёк? За эту ночь он напился крови сполна. Губы едва без боли получается разомкнуть. Вернее сказать, «разлепить». В ушах что-то высоко звенит, становясь громче.       Сил нет.       Хочется пить. Спать не хочется. Юнги с трудом приоткрывает веки и без взгляда в зеркало понимает, что белки глаз налились кровью. Щиплет ужасно. Приходится часто моргать, чтобы хотя бы немного увлажнить глаза.       Сил нет.       Белый потолок кажется серым из-за полумрака. Плотные шторы всегда задвинуты. Юнги начал растирать лицо руками, шмыгая носом, морща лоб. Ему больно. Думать о Чимине больно. Не думать о Чимине больно. Говорить с ним больно. Но мысль о том, что ради себя… Ради них Юнги должен прекратить всё это, делает куда больнее. Но это сейчас. Это не навсегда.       Юнги переворачивается на бок, вновь шмыгнув носом. Он не может вспомнить, когда в последний раз вот так просыпался: то ли с болью, то ли с ненавистью к собственной слабости, то ли с горем на сердце. А может, они с Чимином могли бы… Начать свою… Их историю..? Просыпались бы вместе каждое утро, обнимались, трогали друг друга, целовали, хотели… Чимин смог бы наконец заткнуть его дыру в груди, а он, Юнги, был бы нежен, не позволяя Чимину вновь пораниться, вспомнить, разбиться, погрязнуть в прошлом полностью. Делал бы всё ради них двоих. Нет. Ради него. Да только не нужно это Чимину. Не нужна ни забота, ни нежность. Ему не нужна любовь. Для него Юнги лишь способ насытиться, удовлетвориться. Однозначно. Категорически. Просто тотально.       Как я смею?       После всей той боли, что пережил Чимин… После того, как вынужденно открылся перед Юнги…       Как я смею хотя бы на что-то рассчитывать?       Не достоин. Ни малейшего ласкового прикосновения. Ни одного поцелуя. Не достоин надежды на счастье, которая меркнет перед…              — Я противен тебе?       — Не знаю.              Ком в горле сдерживать невыносимо. Хочется прокричаться, проплакаться, разгромить всё, что попадётся под руку. Но нельзя. Юнги думал, что это его игра, его правила. Но с болью осознал, что здесь главный Чимин. Как вообще Юнги посмел влюбиться вновь? Дышать тяжело, сердце колотится так, будто в последний раз, будто хочет наколотиться вдоволь перед остановкой. Забыть бы его. Забыть бы Чимина… Который живёт в соседней комнате. Как? Никак. Невозможно это. Не соскочить уже, кажется.       Тогда решено. Лучше сделать себе больно сейчас, пока чувства не потопили его окончательно. Сейчас. Сегодня. Только бы почувствовать чиминовы губы ещё раз. Последний.       

Сейчас

             Вот сейчас, пока всё не зашло слишком далеко, пока адреналин отрезвил на считанные минуты, пока голова варит хоть немного, Юнги всё расскажет. Не будет признаваться в чувствах. Просто прекратит всё это. Поставит точку, крест. Могильный. Дышать вновь сложнее, сердце вновь колотится под 180 bpm, желание переполняет, ладони потеют, и хочется просто усадить Чимина на стол, раздвинув его ноги, войти медленно, нежно, страстно. Но Юнги не подаст виду. Ни за что. Но как найти в себе силы начать?       Чимин в тишине заметил и сбитое частое дыхание Юнги, и бешеный стук его сердца. Ещё полминуты он пролежал на коленях парня, также дожидаясь каких-то действий, инициативы. Но Шуга сидел неподвижно, боясь, кажется, сделать случайное движение пальцем. Чимин приподнялся и взглянул Юнги в лицо. Голову тот чуть запрокинул назад и влево, глаза полуприкрыты, и в них, несомненно, читается крайнее возбуждение, лоб покрылся мелкими каплями пота. Шуга облизал свои сухие губы и отвернулся, пытаясь контролировать дыхание. Нельзя поддаваться эмоциям и этому желанию оттрахать Чимина до смерти на кровати, на полу, на столе, подоконнике — везде. Нельзя поддаваться желанию, умноженному алкоголем на десять. Нельзя поддаваться желанию, чтобы не сделать Чимину больно вновь. Нужно ставить точку. Нужно ставить крест.       Чимин, глядя на разгоряченного Юнги, начал гореть, почти ощущая каждый шугин выдох своей кожей, которая словно плавилась. Хочется до пульсации в штанах, до истомы, до смерти быть оттраханным на кровати, на полу, на столе, подоконнике — везде. Хочется целовать, кусать до фиолетовых синяков, до стонов, до фейерверков в глазах хочется Юнги. Чимин перекидывает одну ногу через колени Юнги, усаживаясь на него почти вплотную, почти касаясь своим носом его носа. Чимин припал к шугиной шее, выводя языком мокрые дорожки влево, вправо, вверх, вниз, от чего Юнги начал ёрзать ногами, сжимая в кулаках одеяло. Его дыхание действительно обжигало чиминову шею. Чимин отодвинул рукав с плеча Юнги и впился в нежную кожу зубами, медленно смыкая челюсти, отодвигая голову чуть назад. Шуга зажмурился до звёздочек в глазах и зашипел, перемещая свои руки на талию Чимина и сжимая его бока.       — Пожалуйста, остановись…       Пожалуйста, не смей останавливаться.       Чимин остановился и так же горячо и томно посмотрел в глаза Юнги, слегка двигая на нём тазом, чувствуя нескрываемый тонкой тканью шорт стояк. Обмен взглядами длился лишь две секунды, прежде чем Чимин не выдержал и втянул Юнги в мокрый поцелуй.       Нельзя. Нельзя. Нужно прекратить. Юнги пытается держать себя в руках, не ласкать Чимина в ответ, лениво отвечать на поцелуй, но чаша терпения вот-вот переполнится, и из неё хлынут страсть, томление, вожделение. Но нельзя поддаваться. Чимин царапает спину, Чимин целует страстно, прикусывая губу Юнги. Чимин целует жадно, властно, ненасытно.       — Я так хочу почувствовать тебя в себе сейчас, — шепчет он на ухо Юнги.       Нет, это невозможно терпеть. Ещё немного, и Юнги просто взорвётся, забрызгав внутренностями всю комнату. Коллапсирует. Сдастся. И сдаётся после произнесённого Чимином «пожалуйста». Всё рушится, склеивается, рушится и склеивается вновь. Юнги обессиленно выдыхает, сжимая челюсти, подхватывает Чимина и с трудом усаживает его на стол, снеся пустые банки из-под содовой и скинув вниз какие-то мелочи. Он смотрит Чимину в глаза голодным тоскливым взглядом несколько секунд, затем взгляд перемещается на его губы, по которым только что прошёлся язык.       — Я с тобой как будто под кайфом, — единственное, что успевает пролепетать Чимин перед тем, как Юнги поцеловал его. Нежно. Осторожно. Отдаваясь ему полностью, безоговорочно, вверяя ему свое хрупкое чёрствое сердце, что вдруг решило расцвести. Он целовал его так нежно, с такой страстью, что у Чимина закружилась голова, и он только и мог, что мычать и поглаживать Юнги по щекам, запускать пальцы в его волосы. Не хочется останавливаться. Никогда.       Чимин снимает с Юнги футболку, Юнги — с Чимина. Тела соприкасаются, ногти впиваются в кожу, зубы сжимаются на ключицах, Юнги сходит с ума, моля всех богов о том, чтобы он не кончил за минуту. Чимин едва ли не теряет сознание от настолько нежной, преисполненной чувствами, прелюдии. Он льнёт к Юнги ближе, то оглаживая, то оцарапывая его лопатки, хватая ртом воздух всякий раз, когда шугины губы касаются его щёк, лба, когда он тоже льнёт к нему, отдавая, вверяя всего себя.       Шорты обоих с тихим шорохом падают на пол сразу с нижним бельем. Чимин обхватывает Юнги ногами, прижимая к себе, давая членам соприкасаться, тереться, доводить до пика возбуждения обоих. Чимин почти задыхается от всё такого же нежного поцелуя и едва находит в себе силы прервать его.       — Юнги… В шортах… В кармане…       Шуга быстро опускается вниз, едва удержавшись на ногах, почти вслепую нашаривает трясущимися руками шорты Чимина и достаёт тюбик и презерватив, который Чимин заранее вытащил из упаковки, дабы не тратить время. Они вновь втягивают друг друга в поцелуй, пока Юнги откручивает крышку от тюбика, успешно уронив её, смазывает два пальца, просит одним взглядом пошире расставить ноги и начинает медленно растягивать Чимина внутри, впитывая в себя каждый его сдавленный стон, вид каждой морщинки его лица, прикрытых глаз, манящих губ. Юнги хочет запомнить такой вид Чимина на всю жизнь.       Чимин скребёт ногтями то о столешницу, то о спину Юнги. В глазах часто темнеет, хочется лишь прижаться к Юнги всем телом, чувствовать его вновь и вновь, зацеловать его до смерти. Хочется вечно покрывать его лицо мягкими поцелуями, тереться носом о его щёки, зарываясь в спадающие на лоб пряди волос. Чимина накрыло нежностью, неведомой ему ранее. И страсть, с которой он думал, что знаком, на самом деле оказалась доселе неизведанным новым чувством, заставляющим хотеть жить, чувствовать всё это, растворяться в пространстве, сгорать и возрождаться из пепла вновь и вновь, словно феникс. Юнги доводит до безумия. Лишь парой касаний. Лишь взглядом.       Сил нет.       Каждый новый толчок в Чимине отзывается новой волной возбуждения, да так, что Юнги готов кричать от желания. Предел. Невозможно терпеть.       — Чимин… — хрипло шепчет Юнги, — Не могу терпеть. Сил нет.       Чимин затыкает его коротким, но чувственным поцелуем, и коротко кивает. Юнги с трудом открывает презерватив и надевает его. Руки дрожат всё сильнее.       — Сил нет, — выдыхает Чимину в ухо Юнги, когда головка начинает входить.       Чимин жмурится, хмурится, шипит, сводит челюсти в попытках удержать в себе стоны. Алкоголь окончательно срывает крышу, унося боль из затёкших конечностей. Из Чимина. Из обоих. Юнги осторожно проталкивается глубже, выходит, входит, наслаждаясь звуками Чимина, еле слышным хлюпаньем, моментом, самим Чимином. Юнги хочется до смерти оттрахать его, чтобы тот едва сдерживал слёзы от оргазма, едва сдерживал стоны. Но Юнги будет нежным.       Несмотря на желание проявить нежность, Юнги нравится мучать Чимина, не входя до конца, не разгоняясь. Он знает, что Чимину нравится, что это заводит сильнее. По нему видно. По нему, по капле на его члене, по его закатывающимся глазам и невнятному мурлыканию. Что-то вроде: «Хён, пожалуйста...»       Наконец Чимин стал просто не выдерживать и сам насаживаться на член Юнги. Тогда шугиной выдержке приходит конец. Он входит до конца и уже не останавливается, чтобы дать Чимину привыкнуть. Он продолжает двигаться медленно, страстно, во всю длину, под разными углами. Юнги почти ложится на Чимина, держит его за бедро одной рукой, другой гладит по нежной щеке, целует, как бы прося быть тише. И не потому, что кто-то услышит. Потому что возбуждает сильнее.       Чимину до звёздочек хорошо. До фейерверков. Не того он ожидал от Юнги. Не нежности совсем, а наоборот: привычной жёсткости. Даже жестокости. Такой нежный и чувственный Юнги ему нравится куда больше.       Люблю.       Невыносимо хочется, чтобы эта эйфория не покидала.       Невыносимо люблю.       Под Юнги жарко, в Чимине узко, мокро, горячо. В мыслях пустота, лишь желание жить ради этого момента.              — Я с тобой как будто под кайфом.              Ноги обоих гудят, локти Чимин уже перестал чувствовать, Юнги забыл о больном плече. Его трясёт, он выдохся за десять минут, что Чимин под ним, но он намерен закончить. Их тела стучат друг о друга часто, снизу хлюпает, чавкает, и Юнги пытается не прислушиваться ко всем этим возбуждающим звукам. Он нежно берёт рукой член Чимина, намереваясь заставить его кончить. Тот вновь что-то бубнит и закатывает глаза.       Юнги хочет остановиться, передохнуть полминуты, иначе он не выдержит, но не находит в себе сил прекратить.       — Сил нет, Чимин, — Юнги ускоряется, меняет угол вхождения, переплетает чиминовы мокрые пальцы со своими, сжимает, что есть сил, чтобы не застонать во весь голос, и лишь негромко стонет в поцелуй.        По щеке Чимина медленно сказывается слеза, он хочет кончить. Сейчас, с Юнги. Какое-то дикое желание просто разреветься, будучи уничтоженным этой нежностью и страстью, и Чимин так и сделает, когда кончит.       Последние рывки, полные чувств, Юнги ясно ощущает, что секунда-две, и он взорвётся оргазмом.       — Чимин, — продолжая выцеловывать каждый сантиметр его лица, шипит Юнги, — Я люблю тебя.       Ты ведь не имеешь ввиду, что любишь меня?..       Внутри Чимина всё рухнуло. Ведь то, что сказал Юнги — на эмоциях?.. Так ведь?..       Скажи, что мне послышалось.       Прошло секунд десять, прежде, чем Юнги остановил фрикции. Чимин чувствовал внутри него пульсирующий член. Чувствовал тяжесть Юнги. Чувствовал тяжесть этого признания, но не мог ответить. Не мог найти в себе сил на стоны и ответ на поцелуй Юнги. Просто не мог. Юнги понял, что сглупил. Он убрал руку с члена Чимина, медленно вышел из него и направился к тумбе, на которой стоял стакан с недопитым виски. Он так и стоял спиной к Чимину, делая глотки и смотря даже не в стену, а словно сквозь неё. Молчание убивало.       — Я звал тебя просто для того, чтобы сказать, что нам пора прекратить… Всё это. Я просил остановиться. Уйди. Пожалуйста.       Не уходи.       Голос дрожал, Юнги часто моргал, чтобы смахнуть навязчивые слёзы. Не время плакать. Если Чимин сейчас уйдёт — это будет конец.       Не уходи.       Сзади около минуты слышалась возня, а затем — убивающий звук закрывающейся двери.