семейные ценности

Что-то идет не так. Окей, во всем происходящем было мало чего нормального, но все окончательно путается и идет не так в момент, когда на одном из узких перекрестков маленького городка, куда мы въезжаем, нас таранит хаммер. Сразу после джип и два седана, следующие за нами, обстреливают со всех сторон, Мори тормозит и пытается развернуться помятым боком, чтобы не влететь в лотки со сладостями. Сладости ожидаемо летят в разные стороны, как и их продавец, который попадает в траекторию нашего движения. Я слышу звук удара тела о капот и визжу от страха, когда еще один автомобиль перекрывает улицу, отрезая пути отхода. Мори и японец на пассажирском достают пистолеты. — Серьезно? Двое против…скольки? — ругаюсь я. — У вас две пушки, а у них… — Захлопнись нахрен, — говорит Мори голосом, которым обычно сообщают обыденные вещи, по типу "ужин готов", или "ты завалила тест по английскому", или "в нас только что въехали агрессивные ребята с пушками, обычный вторник". Стекло с его стороны лопается от очередного выстрела и да, оно еще долго продержалось. Пули градом усеивают машину, крашенный на переднем сидении выключается от шальной пули в висок через секунд тридцать, Мори пытается протаранить тачки спереди, но его плечо задевает, так что он с непроницаемым лицом начинает палить во все стороны сам. Я зажмуриваюсь и пытаюсь выдрать наручники из ручки над дверью. Или ручку с наручниками из двери. Или выдрать руки из наручников. «Или дверь из машины» — думаю следом, когда после обстрела по двери, ее открывают с той стороны. — Хуй Луань! — улыбаюсь я, изображая радость, пока китаец в адидасе меняет ухмылку на недоумение, а затем на злость, — смотри-ка, опять сестрой ошибся! — Блядская Минни! — сплевывает китаец и хватает меня за волосы, пытается выволочь из машины, но дергается, когда сталкивается с сопротивлением в виде наручников. Еще один рывок (и мое «Ай, ай, больно»), я становлюсь свободна, ручка оказывается в моих руках. — Меня не так зовут, — сообщает зачем то он, прежде чем схватиться за разбитый нос (ручка, помните?). Секундной паузы хватает, чтобы добавить удар босой ногой между ног, но меня перехватывают за лодыжку и швыряют в сторону. Дорожное покрытие нынче мягкостью не отличается, руки и колени раздирает в кровь. Боль такая, что встать получается с третьего раза, и то потому, что Луань рывком поднимает и закидывает на плечо. — Отвали, придурок! — я царапаюсь и кусаюсь, это такое дурацкое дежавю, что хочется смеяться и плакать одновременно. Какой-то парень слева кидается к нам и сбивает с ног обоих. Пока картинка перед глазами меняется с быстрой скоростью, меня уже подтягивают за один из седанов, задницей в стрингах по пыльному асфальту. «Мой гинеколог будет недоволен». Мори впечатывает меня в дверь седана, ненадежно укрывающего от обстрела, и интересуется:  — Это еще кто? - хоть бы мат добавил, бесчувственный! — Китайцы? — неуверенно улыбаюсь. Мори не успевает ответить, потому что один из его людей вдруг подкрадывается слева и говорит гениальную фразу: — Молли передает привет! — и вкладывает что-то мне в руку, прежде чем его голову разносит на части. — Вау, настоящая граната! — восхищаюсь я, раскрывая ладонь. — А чека где? Мори все таки матерится и бьет по руке прикладом с такой силой, что из глаз летят искры, граната отлетает ровнехонько в сторону китайцев Луаня и взрывается. Звон в голове перекрывает все внешние звуки, пока я откровенно наслаждаюсь объятиями сильного мужчины, куда меня отбрасывает взрывной волной. Мори шатается, но умудряется выбить с одного удара деревянную дверь здания позади. Мы вваливаемся (особенно я) в пустое кафе с маленькими столиками и занавесками в цветочек, и мужчина тащит меня в сторону кухни, к служебному выходу. Повар, полный дядя с длиннющими усами, орет на итальянском и очень удивляется, когда я ругаюсь на него в ответ. Мори ничего не говорит, только машет пистолетом, поэтому нам без проблем удается достичь заветной двери как раз в тот момент, когда сзади раздается грохот и крики на японском вперемешку с китайским. Мы выбегаем на залитую закатом улицу, мужчина удерживает меня за наручники, как за поводок, ошметки платья развеваются на ветру, острые камни впиваются в стопы, но я сжимаю зубы и упорно бегу вперед. А потом налево. А потом направо и еще раз налево. А потом Мори кидает меня в мусорный бак и убегает, уводя пятерых людей в костюмах вслед за собой. Я лежу на мусорных пакетах, что-то упирается в лопатку, а под волосами хлюпает. Пошевелиться страшно, еще страшнее — повернуть голову и увидеть, на чем именно я отдыхаю сейчас, поэтому мой взгляд устремлен в небо. Я даю себе передышку в десять облачков, проплывающих перед глазами. Сначала все идет хорошо, я успокаиваюсь, руки перестают трястись и четвертое облако даже напоминает мне тирамису. На пятом влага из уголков глаз все-таки стекает по щекам и я шмыгаю носом. Выстрелы становятся приглушеннее на седьмом, а на девятом я неуверенно сажусь. — Похрен! — говорю я, пока вылезаю из мусорного контейнера. — Похрен! — говорю я, когда сворачиваю в проулок, не выдерживая взглядов прохожих. — Похрен! — говорю я, когда опускаюсь на холодную землю под мостом и прячу лицо в коленях. На Лазурный Берег опускается ночь.