Лопушок

      Антон не отвечает на сообщения. Сбрасывает звонки от Арса. А Арсений бесится. Он не любит открытых вопросов, незавершенности, непонятных ситуаций. Ему надо прояснить всё, до самой сути докопаться, определиться. Жизнь слишком коротка, чтобы жить в тумане. Жизнь слишком коротка для этого.

***

      Соваться к Антону домой, чтобы поговорить, идея не из лучших, и Арсений терпеливо выжидает наступления ночи, на самом деле не находя себе места. Так много эмоций, самых противоречивых, так много смешанных чувств и так много вопросов. И ни единого ответа. Ни одного. Нихуя, возведенное в тотальный абсолют.       Попова накрывает каким-то… Не столько чувством дежавю, сколько каким-то смутным осознанием, что жизнь — это череда повторяющихся событий. Повторяющихся, но повторяющихся каждый раз с некоторыми изменениями. В прошлый раз Арсений скакал огородами, одержимый местью и тащил с собой банку с жуками, в этот же раз Арса тревожат некие вопросы, непонимание, растерянность, и именно всё это и гонит его снова через несколько заборов.       Когда Попов осторожно заглядывает в открытое настежь окно Антона, то никак не ожидает того, что сам Антон будет таращиться в окно, сидя у стола.       — Блять! Три часа ночи же! — неожиданно вырывается у Арсения.       — И хули ты у меня на территории забыл в такое время? — Шастун сгоняет с себя расслабленно-растерянное выражение лица и снова становится серьезным и насупившимся.       — Я тебе и писал, и звонил. Давай поговорим.       — А я тебе ясно дал понять, что не хочу. Нам не о чем с тобой говорить, — сухо отзывается Антон, смотря на Арсения своими зелёными глазами. В свете полной луны они кажутся очень-очень светлыми, будто прозрачными. Арсения этот феномен до боли завораживает.       — А мне кажется, что наоборот, — настаивает Арс, опирается на часть подоконника, подтягивается на руках и ныряет в комнату, перекидывая ноги и в следующий момент оказываясь задницей на столе.       — Я тебя сюда не приглашал, Попов, — Антон встает из-за стола.       — А мне приглашение и не нужно. Расскажи мне, что это всё было. Что это всё значит, — просит Арсений и спрыгивает со стола на пол, выпрямляясь в полный рост.       — Что? Что, блять, тебе рассказать? — срывается на громкий шепот Шастун. — Что, блин, ты мне понравился сходу? С того самого момента, как твоя наглая высокомерная рожа появилась на территории нашей деревни? Рассказать, что я не знал, как начать с тобой диалог и решил наехать?       — Наглая высокомерная рожа?.. — возмущенно переспрашивает Арс. Он сам не замечал этого за собой, вернее, даже и не думал об этом. И это откровение Антона его задевает.       — Рассказать тебе о том, что мне никогда не нравились парни и твое появление выбило меня нахуй из колеи? — несется дальше Антон, уперев руки в бока. — О том, сука, что у меня хуй на тебя встает, блять? О том, что я изо всех сил пытался не демонстрировать тебе ничего, но кончил, когда ты меня придушил?..       — Чё разорался-то? Родители же дома небось, — шикает Арсений, охуевающий от таких потоков информации, и садится на стул. — Так нафиг ты себя как мудак-то вел?       — Я не знал, как привлечь твое внимание, — уже тише отвечает Антон. Он выглядит сконфуженным и скрещивает руки на груди. — Но при этом мне не хотелось, чтобы ты думал, что я педик. А я не педик.       — Ага. Я тоже, — издевательски кивает Попов. — А с машиной-то нахуя было так делать? Я и без этого с первой встречи понял, что ты мудила.       — А с машиной… — Антон нервно кусает губы и мнется. — Я скажу, только если ты пообещаешь мне, что не будешь мстить.       — Да я уже отомстил. Жуками. И остыл.       — Не я это был, с машиной.       — А кто? — Арс в осадок выпадает и обескураженно смотрит на Шастуна.       — Короче, тронешь этого человека — я сам лично тебя прибью, понял? — предупреждает Антон и включает настольную лампу. — Ирина это. Та которая Кузнецова. Попов охуевает вдвойне. Втройне. До мозга костей охуевает.       — Она хотела, чтобы я тебя возненавидел? — наконец-то осведомляется Арсений.       — Не знаю, что именно ею руководило, мне она сказала, что ты ей просто с ходу не понравился. И судя по тому, как она на тебя реагирует, ты всё ещё ей не по душе.       — Окей, ладно, похуй, — отмахивается Арс. — Тогда я, получается, зря на тебя с жуками…       — Зря. Я вообще тебе вредить не хотел. Только попонтоваться. Повыебываться.       — Бля, — у Попова всё услышанное никак в голове укладываться не желает, совершенно. С губ только и срывается идиотское, нелепое, неуместное: — Я не педик…       — Я тоже. Был не педик. Пока тебя не встретил, походу.       — То, что у тебя на меня встает, ещё ничего не означает.       — А то, что ты после всего того… Этого. Ну. Короче, дрочил, тоже ничего не значит? Еще скажи, что об Ирине думал, — фыркает Антон, но как-то не особо уверенно.       — Ты, блять, следил за мной что ли?! — Арсений ощущает, как к щекам приливает кровь и их охватывает легкий румянец.       — Поговорить хотел, — Шастун огрызается.       — Вот и поговорили, — поджимает губы Попов.       — Никто знать не должен, — говорит тихо Антон, виновато опустив голову вниз.       — А кому какое дело?       — Это деревня, тут всем и до всех дело есть. И блин. Давай сделаем вид, что вот эта вражда между нами продолжается.       — Авторитет свой потерять не хочешь?       — Не хочу.       — То есть мне все лето шкериться от тебя по деревне?       — Да, знаешь, это было бы очень мило с твоей стороны, — издевательски-приторно улыбается Антон, переведя свой взгляд на Попова.       — А отсосать тебе не завернуть? — Арсений вскидывает брови.       — Ну, слушай, не откажусь.       — Педик, блять.       — От педика слышу. Неужели там у себя в Питере никого в постель не затащил из парней? — с вызовом в голосе спрашивает Шастун.       — Не затащил, у меня не такая смазливая рожа, как у тебя, — скалится Арс. — И не было у меня влечения.       — А ко мне влечет? Нравлюсь, да? — сорванным шепотом спрашивает Антон и шумно сглатывает.       — Может и влечет, — запоздало кивает Попов, поднимаясь со стула. Он ниже Антона, больше чем на целую голову. В свете тусклой лампы Арсений видит на его тонкой и такой аккуратно утонченной ключице темный, почти фиолетовый синяк, который сам же и оставил прошлой ночью. — А может и что-то другое.       — Поясни.       — Не сейчас.       — Тебе же хочется разобра…       — Давай договоримся. Днем ты выебываешься как хочешь, а я тебе старательно подыгрываю, чтобы не подорвать твой авторитет. А вечером играем по моим правилам, — Арсений нежно проводит пальцами по плечам Антона, по его тонким ключицам, аккуратной шее и пылающим щекам. — Лопушок.       — Это почему же? — удивленно спрашивает Антон, на что Попов незамедлительно отвечает, мягко проводя большими пальцами по мочкам ушей. — Ну началось… Они всегда были такими, а не стали такими, потому что меня слишком сильно дергали за уши на день рождения.       Попов лишь тихо смеётся, продолжая любоваться этим худощавым парнем в тусклом свете настольной лампы. Он снова и снова рассматривает его остро выпирающие, но такие красивые ключицы, его тонкую шею и ярко зелёные глаза, в которых, кажется, можно увидеть весь мир.       — А если я не согласен на твои условия?       — Не согласен? — Арс удивлённо вскидывает брови. Офигенный расклад. Заебись. — Так я добьюсь соглашения. Хочешь, и тебе сирень и маки таскать буду. А хочешь, могу и другим способом.       С этими словами Попов обхватывает пальцами шею Антона, касается теплыми подушечками, поглаживает и в какой-то момент властно сжимает пальцы. Сжимает, ощущая, как пульсирует в его хватке бьющаяся венка, как под пальцами дергается его острый кадык и как судорожно Антон пытается вдохнуть. Ощущая, блять, как его самого это нереально заводит. До предела заводит. Шастун и сам в одних трусах и его-то возбуждение очевидно, а Арсений свое ещё пытается хоть как-то скрыть, совладать с собой и предательской реакцией организма.       — Я согласен, — хриплым, еле слышным, шепотом отзывается Антон. — Любые способы, какие пожелаешь, блять, только поцелуй меня.       — Мы, кажется, ролями поменялись? — теперь очередь Арса насмешливо фыркать.       — Ты же захотел, чтобы вечерами я был собой.       — Так вот ты какой, Антошенька.       — Поцелуй, — почти беззвучно, одними лишь губами, проговаривает Шастун и снова через силу нервно сглатывает.       «Так вот ты какой, начальник деревни, — проносятся растерянные мысли у Арсения в голове. — Начальник деревни, паренёк-щеголь со смазливой мордашкой, гитарист-активист, сука, монополист всех девчонок деревни и просто крутой парень».       — Поцелуй, — голос Антона уже звенит от напряжения. Кажется, в общем-то, что и не только голос. — Потом поговорим об остальном.       Арс снова мнется, снова тушуется, но это секундное всё, хотя ему и кажется, что проходит пара вечностей как минимум, пока мысли роем копошатся в его мозгу. Мысли о том, что поговорить нужно бы сейчас, расставив все точки над і. О том, что нужно всё прояснить, расставить по местам и упорядочить… Но его противоречивость тут же, вихрь этих мыслей заменяет другими: о том, что жизнь коротка и нужно меньше думать и больше делать, о том, что не нужно всё усложнять и заморачиваться, о том, что нужно просто взять и сделать то, что хочется. Лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, что не сделал, так ведь? Это, пожалуй, и определяет сейчас всё мировоззрение Попова. Он нервно, неуверенно выдыхает, дрогнувшими пальцами сжимает шею Антона и тянет его к себе. Смотрит в зелёные глаза, неосознанно касается пальцами мягких, к его удивлению, прядей пшеничных волос. Он тянет каждое мгновение. Делает то, что ему хочется. То, что нужно делать, судя по подсказкам в его голове. То, что нужно попробовать. В тишине отчетливо слышно дыхание каждого из них. Арсу кажется, что он слышит, с каким звуком его пальцы сжимаются в прядях Антоновых волос, касаются его кожи, скребут по загривку. Ему кажется, он слышит, как они оба моргают. Попов сглатывает, приподнимается на носках и неловко, ощущая, как горят щеки, льнет губами к губам. Не то смущает свет лампы, не то сам факт того, что они делают сейчас это осознанно, поговорив. Похуй. Волной накрывает что-то новое, сложное, незнакомое и до этого неведомое. Попов снова чувствует горьковатый вкус Антоновых губ, их мягкость и теплоту. Каждое обволакивающее, влажное касание. Отзывчивое. Приятное. Не хочется отстраняться. Хочется ближе, теснее, глубже. Больше. Меньше так необходимых и важных для Арса слов, больше дела. Больше чувств. Арсений чувствует. Чувствует жар, исходящий от Антона, чувствует, как он напряжен, чувствует его прохладные руки на своём теле.       Касание. Касание, касание, касание. Тишину нарушают сбитое прерывистое дыхание и влажные звуки поцелуев. Долгих, глубоких, до воздухонехватания. До безумия. До белой пелены перед глазами и мурашек по всему телу. Попов задыхается. Не от поцелуев, а от Антона. В груди что-то ёкает, помимо того, что в штанах ёкнуло уже достаточно давно.       — Уже светает, — одними губами проговаривает Шастун, разрывая поцелуй.       За окном и правда уже готовится разыграться постановка о начале нового дня. Занавес ночи с одного края неба медленно, но верно отползает, уступая место восходящему солнцу.       — Гонишь меня? — спрашивает Арсений. В голосе его сквозит неприкрытая горечь. Он смотрит на покрасневшие и припухшие губы Антона. На красные следы от хватки пальцев, которыми усеяна вся его бледная тонкая шея. Он смотрит в до одури зелёные глаза, в которых, кажется, всё ещё пляшут озорные огоньки.       — Гоню. Тебе вставать скоро. У тебя бабуля дома, у меня предки. Соседи спалят, что ты через заборы прыгаешь, — Антон, подрагивающими пальцами, убирает взмокшие пряди волос со лба назад.       — Но это не конец.       — Не конец.       — Самое начало, — Арсений всё ещё пытается отдышаться. Ноги точно ватные, вставший член стремится отвлечь всё внимание на себя, и головой думать уже становится сложно. Во рту пересыхает и, пожалуй, последнее, что Попов сейчас способен здраво сделать: — Иди ко мне.       Он тянет Антона ближе к себе за плечо, целует его за ухом, прижимается губами тепло, долго, жадно, глубоко вдыхает и опускается поцелуями к шее, чтобы замереть ближе к аккуратным острым ключицам и втянуть тонкую кожу в рот, посасывая и впиваясь зубами, оставляя алый, почти багряный след. Шастун тихо скулит под его теплыми губами, вздрагивает, кладет ладонь Арсу на затылок и заходится мелкой дрожью, обмякая в тот момент, когда Попов отстраняется.       — Ты издеваешься? — жалобным шепотом спрашивает Антон, а на его трусах виднеется расползающееся влажное пятно.       — Нисколько. Доброй ночи, лопушок.