Лопушок

      Арс уже и не помнит, как доходит до дома, как перекидывает свое тело, едва держащееся на дрожащих ногах, через соседские заборы, как укладывается в постель, как дрочит самозабвенно и исступленно, кусая губы, жмуря глаза, давя в себе чертовы стоны и задыхаясь от нехватки — может, воздуха, а может и Антона — и как засыпает коротким, неспокойным сном. Потому что в голове нихуя яснее не стало.       Наутро, когда яснее становится хотя бы за окном, Попов привычно уже принимается за огородные копания, надеясь в очередной раз совместить их с самокопаниями. Огород по мере течения времени поливается, а мысли в голове ну никак не желают упорядочиваться и ложиться на правильные полочки, и поэтому, когда Арсений заканчивает с поливом огорода, он возвращается к себе в комнату, вырывает из тетради листок и хватает ручку, по пунктам выписывая всё, что не дает ему покоя, не дает спокойно дышать, жить и наслаждаться летом.       1. Мне нравится Антон (потому что если бы не нравился, то хрен бы я его поцеловал).       2. Кажется, мне абсолютно всё равно, какой я ориентации.       3. Я не уверен, интересует ли меня Антон исключительно как объект на поебаться или как… ???       4. Я не знаю, чего я хочу. От себя и от него.       5. С девчонками в деревне сложнее, а с парнями походу проще. Лол       6. Кузнецова — стерва. Но я её прощаю. Хотя тачку жалко пиздец. И стыдно за жуков перед Антоном. Ну, немного.       7. Если мы переспим, сука, то я буду сверху.       8. Я боюсь…       На этом моменте у Арса сдают нервы и он не дописывает, чего именно он боится. Нервы сдают потому, что одно дело — все эти мысли в голове катать бильярдными шарами, а совсем другое дело — расписать это всё на бумаге и прочитать. Причем прочитать с четким ощущением того, будто кто-то посторонний о тебе всю правду изложил. Попова это нервирует и он чиркает колесиком зажигалки и поджигает компромат на себя самого. Достаточно представить, как весело бы было, если бы этот листок кто-то случайно нашел. Но теперь от него остался только серый пепел, да и у Арсения в голове, кажись, хоть мало-мальски да прояснилось, процентов так на шестьдесят. А с этим вполне можно жить и существовать в мире и согласии с самим собой. Ну, и с окружающими, конечно же.       Арсений:       Кать? Пойдем на речку?

***

      — Ну ты может расскажешь, где пропадал? — Катя снова вся в черном, снова со своей большой сумкой, бодрым шагом топает на пару шагов впереди Арса и с прищуром заглядывает в его голубые глаза, то и дело оборачиваясь. — Чего случилось-то?       — Кать, да ничего не случилось. Настроения просто не было, — отмахивается Арсений и неопределенно дергает плечом.       — Ты это из-за Кузнецовой, да? Или из-за Антона и его понтов? — понимающе спрашивает она.       — Да пофиг. Не хочет Ирина, чтобы я к ней клеился — понял, не дурак, не буду. И не потому, что этот ваш Шастун развыступался.       — Да он просто понтуется же, он ни с Оксаной, ни с Ириной не мутит. Просто тебя прессует.       — Да я понял, — пожимает плечами Попов. — Так что фиг с ним, пускай понтуется дальше, а я отдыхать буду.       — А ты рисовать умеешь? — вдруг с интересом спрашивает Катька.       — Ну… Нет, — сознается Арсений. — А что?       — Просто спросила. Я-то на речку рисовать хожу, — она кивает на свою черную сумку. — Одежду рисовать люблю. Сначала наброски карандашом делаю, а дома уже по ситуации, чему-то цвет придаю акварелью, что-то оставляю в черно-белом, только обвожу капиллярками и все такое. Димку вот недавно начала учить рисовать, правда, не одежду, а что-то да попроще.       — Уволь, я не хочу летом ничему учиться, я отдыхать хочу, — смеется Арс, делая несчастное лицо.       — Да блин, я и не планировала, мне вон Позова хватает.       — Вы, кстати, встречаетесь? Он так недвусмысленно на тебя смотрит.       — Да знаю я, как он на меня смотрит. Сама вот жду, когда перестанет смотреть и уже на свиданку позовет, — хохочет Катя.       — Это чё получается, со всей молодежи деревни одна только парочка?       — Ну, склей Оксанку — и будет две.       — Не, не мой типаж. Да и в маркете тогда, кажется, Антон дал ясно понять, что она под его… влиянием, — Попов это проговаривает и сам в тот же момент понимает, что его эта деталь цепляет. Что ему это не нравится. Не нравится, что ночью Антон с ним сосется, а днем шары катает к светленькой. Надо будет обговорить с ним этот момент.

***

      «Не мой типаж, — проносится в голове у Арсения. — Конечно. Мой теперь, походу, смазливые высокие юноши младше меня, блин. Вот интересно, а мне в случае чего, срок не впаяют за педофилию?»       — Тебе сколько лет? — вместо приветствия тихо спрашивает Арс, протягивая Антону в окно огромный, пушистый букет ромашек.       — Ты ебнулся? — вежливо интересуется Антон, принимая цветы и с интересом их рассматривая. — Я тебе чё, баба что ли?       — Забрать?       — А ну фу! Мое. Подарок — не отдарок, — Антон с цветами в охапке резко отворачивается от Арсения, когда тот тянет руки. — Ща, я в воду поставлю. Ты пока, кстати, можешь через калитку выйти.       — Гонишь? — недоверчиво щурится Попов.       — Гулять идём, придурок. Двадцать мне. Почти. В апреле будет.       — Ну слава богу, а то я уже успел себя педофилом почувствовать.       — Иди давай уже.       Арсений максимально бесшумно обходит дом Шастунов и выходит через калитку. Стоит ему только нарыть в кармане черных джинс пачку сигарет и затянуться, как наружу вываливается Антон.       — Спасибо за цветы, — он тянется поцеловать Арса в щеку и отбирает у него сигарету. — А тебе самому сколько, педофил?       — Двадцать два. Честно говоря, я думал, ты младше, — Попов так теряется от простого поцелуя в щеку, что без сопротивления отдает сигарету и вопросительно смотрит на Шастуна. Тот, правда, на него не смотрит.       — Сделаю вид, что это комплимент. Пошли.       — Куда?       — Куда, куда… На сеновал, блять, светлячков ловить.       — Тоже мне, диснеевская принцесса.       — А чё ты хуйню спрашиваешь? Очевидно же, что гулять идём.       — Окей, давай не хуйню спрошу, — Арсений останавливается и со всей серьёзостью, которая присущая его голубым глазам смотрит на Антона.       — Давай, удиви меня, — Шастун насмешливо кивает, затягиваясь.       — Что у тебя с Оксаной?       — А ты к ней подкатить хочешь?       — Вопросом на вопрос не отвечают.       — Да ничего у меня с ней нет, — Антон нервно дергает плечом.       — А что это было тогда в супермаркете?       — Чё, чё. Рисовался я перед тобой, вот чё. Доволен? Даже в ночной темноте, не совсем, конечно, густой, Арсений замечает, как Антон краснеет. Как его светлые щеки понемногу окрашиваются в румянец, а в зелёных глазах, кажется, снова полыхают миллионы маленьких огоньков.       — Да, есть такое.       — А чё было бы, если бы я с ней мутил?       — А ничё бы не было, — передразнивает Попов в тон. — Отправил бы я тебя к ней. Сказал бы, что раз дни с ней проводишь, то и ночи проводи тоже.       — Баран.       — Идиот. Ну и где твой сеновал?       — Булками шевели шустрее, авось и придём быстрее. А вообще… Догоняй! — Антон мягко толкает Арса ладонью в грудь и спускается на бег прямо по высокой траве, срезая путь и минуя маленькую вытоптанную тропинку.       — Засранец! — Попов бежит следом, но преимущество явно у Антона, в силу его роста и длинных ног. Впотьмах Арсений не особенно ориентируется, куда они направляются, но Шастуну доверяет, и поэтому без лишних мыслей несется следом за ним по высокой, приятно щекочущей траве. Сердце бешено колотится, легкие наполняются не кислородом даже, а самой настоящей свободой, душным, терпким, бесконечным летом и легким, невесомым счастьем. И, кажется, Арс Антона догоняет не потому, что тот выбился из сил, а потому, что он просто ему поддался. Ну, или потому, что они прибыли на то самое место. Арсений не успевает затормозить, сносит Шастуна и они вместе валятся в мягкую траву, весело хохоча.       — Ревновал бы, если бы я с Оксанкой встречался, да? — спрашивает Шастун серьезно, отсмеявшись.       — Может и ревновал бы.       — Это эгоизм?       — Жадность. И желание единолично обладать.       — Как с вещами.       — Не только.       — А я бы тоже ревновал, — в голосе Антона мелькают уверенные нотки.       — То есть это желание единолично обладать?       — Это эгоизм.       — Мы с тобой такие разные.       — И нас все равно друг к другу тянет.       — Нафига мы сюда приперлись?       — На звезды смотреть, — Шастун пальцем указывает на черное небо.       — А если я скажу, что тут только одна звезда сияет?       — То это будет слишком хуевый подкат даже для меня. Я не заслуживаю большей оригинальности, Арсюша?       — А если я не способен на большую оригинальность?       — Тогда заткнись, ложись и смотри на небо, — отрезает Антон и демонстративно подальше отползает, чтобы улечься на траву и подложить руки под голову. — Смотри-смотри, не бойся, звезды не сложатся в сакральное для тебя послание нахуй.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что если даже нахуй буду послан я, то окажешься на нем всё равно ты, — с улыбкой отзывается Арс и тоже укладывается на мягкую высокую траву.       — Слишком самоуверенно звучишь.       — А ты ломаешься.       — Не ломаюсь. Может, я вообще не хочу.       — Может.       Арсений вообще ничего не смыслит в созвездиях, откровенно говоря, он в Питере вообще редко когда ночью в небо пялится, потому что нахера туда смотреть-то, в городе звезд не видно. А тут на неровно-темной, со светлыми заплатками, небесной простыне такая россыпь звезд, как на картинках рисуют, будто зачерпнули кистью белую краску и разбрызгали миллионом белых крошечных светящихся точек.       — А у тебя что с Катей?       — А ты ревнуешь, что ли?       — Интересуюсь.       — Праздное любопытство?       — С занятыми не мучу.       — Мне кажется, мы уже с занятостью определились.       — Позов тебе нос сломает, если ты к ней шары катать будешь, — с максимально равнодушным лицом говорит Антон.       — Я и не претендую. Мы дружим. А ты так трогательно за мой нос переживаешь. Со сломанным я тебе уже не буду нравиться?       — Не знаю. Смотря как сильно это тебя преобразит.       — Говнюк, — Арсений ржет и тянется ущипнуть Антона за бедро.       — Сам такой. Ты можешь просто спокойно на небо посмотреть?       — Могу. Но предпочитаю смотреть на тебя, — Арс поднимается с земли и усаживается Антону на бедра, сверху вниз глядя ему в глаза.       — Ты мне звезды загораживаешь, — возмущается Шастун, ерзая.       — А я теперь буду твоей самой яркой звездой, — со смешком заявляет Попов.       — Да, блин, от скромности ты точно не умрешь, — Антон фыркает и тянет к Арсению руку, разжимая пальцы. На его ладони капелька живого света, теплого желтого света — светлячок.       — Никогда живьем их не видел, — откровенно признается Попов. — На картинках только. Красиво.       — Их тут мало, но ещё пока можно найти, — Антон уводит руку в траву и дает светлячку убежать. В траве какое-то время ещё видно желтую точку, потом слабый свет, а потом светлячок исчезает совсем.       — Я же говорил, что ты диснеевская принцесса.       — Смирись, тебе просто по ходу принцы нравятся.       — Ну, разве что один конкретный.       — Да?       — Да. Болтливый такой, до ужаса.       — И красивый.       — И красивый. И скромный, — Арс склоняется ближе к Антону, чувствует его прерывистое дыхание, кончиком языка касается его губ, как на пробу, как в первый раз, осторожно. Сопротивления он не встречает, а потому целует. Прихватывает губами податливые мягкие теплые губы, снова и снова ощущая горечь табака. Прикрывает глаза, углубляя поцелуй, медленно, с чувством. Сознание потихоньку плывет, утекает из пальцев, оставляя за собой только легкое головокружение.       — Мне кажется, нам нужно перейти на другую ступень, — тихо говорит Антон, облизывая припухшие губы и пальцами поглаживая Арсения по загривку.       — Мне кажется, я чувствую, — Попов кивает и снова накрывает губы Шастуна своими.       Он чувствует его, предельно близко чувствует. Его всего, реакцию его тела, его тепло и жар и прерывистое дыхание. Если прижаться грудью к груди, то можно ощутить отголоски сердцебиения. Если двинуть слегка бедрами, то можно почувствовать стояк. Если не двигать, впрочем, тоже. Арс отвлекается на поцелуй и не сразу чувствует касания Антона. Шастун приспускает на нем джинсы вместе с трусами и касается теплой ладонью члена. Попов вздрагивает и невольно тихо стонет.       — Подожди, Арс, — просит Шастун и приподнимается, усаживаясь на траве и привлекая Арсения ближе. — Вот так. Иди ко мне.       Попов чувствует, что явно не у него одного туман в голове. В голосе Антона слышится волнение, да и сам он волнуется не меньше, но это всё смутное, потому что желание — острое, настойчивое, пылающее — перекрывающее абсолютно всё. И они оба ему подчиняются.       Антон обхватывает Арсения за шею и снова целует. Торопливо, немного нервно, влажно, другой рукой касаясь члена. Попов и сам не отстает, стягивает с Антона шорты и обхватывает стояк. Одно дело дрочить себе и касаться себя, совсем другое — касаться чужого члена. В голове проносится мысль, что, наверное, с девочками в этом плане было-таки сложнее, а сейчас должно быть проще. Секундное замешательство — и Арс сжимает пальцы увереннее. Непривычно, но это чувство быстро проходит. Он старается ощущать не только Антонову ласкающую руку на себе, но и чувствовать его отклик и реакцию.       — Блять… — Антон стонет и разрывает поцелуй, тяжело дыша и утыкаясь лбом в плечо Арсения. — У тебя рука… такая чуткая. Блять.       — Если бы ты добавил «как у девчонки», я бы тебе вмазал, — выдыхает Попов.       — Ни одна девчонка мне так не надрачивала.       — Господи боже, помолчал бы ты лучше.       Арсения перекрывает с каждым движением. С каждым движением руки по члену — и его руки по Антоновому, и Антоновой руки по его собственному. Пульс глухо стучит в висках, едва ли не громче, чем сбитое шумное дыхание. Они зеркалят движения друг друга. Подушечка большого пальца обводит головку и оба синхронно выдыхают. Арс ведёт бедрами, толкаясь в руку Антона, и сам Антон толкается в его. Движения из неуверенных постепенно становятся всё увереннее, почти даже привычными. Сжать сильнее, ослабить хватку, замедлиться, коснуться чувствительной уздечки, снова ускориться. Горячая, налитая кровью плоть пульсирует в пальцах, и им обоим достаточно последних судорожных дерганых движений-рывков, чтобы довести друг друга, чтобы выдохнуть, задрожать и в унисон тихо застонать, кончая и пачкая спермой ладони друг друга. Искра. Вспышка. Эйфория.       — И как мне теперь в глаза тебе смотреть? — приглушенно спрашивает Антон, срывая дрожащей рукой траву как попало и вытирая о нее ладонь.       — Так же, как и когда кончал при мне в трусы, — подсказывает Арсений севшим голосом, хотя сам смущен не меньше Шастуна.       — Мудак.       — Но нравлюсь тебе.       — Нравишься, — Антон поднимает на Арсения свои зелёные глаза, льнет к нему, жмется ближе и коротко, мягко целует в мягкие теплые губы.