Переступив черту

      * * *       Сонер думал, что избивать начнут сразу же, как доставят в тюрьму Соанлык, расположенную в стамбульском районе Картал, но его и пальцем не тронули. Засадили в одиночную камеру со светлыми стенами только после ремонта, а также телевизором, холодильником и даже весьма сносным ортопедическим матрасом на узкой кушетке.       — Херов люкс, — процедил Сонер сквозь зубы, оставшись в камере один на один со своей скверной личностью.       Окон в камере не было. Неужели только ради этого? Отец запихнул его сюда только для того, чтобы он больше не видел неба? Это же надо было так заморочиться…       Перед глазами мелькнули лица двух охранников, сопровождавших его в увлекательной экскурсии по коридорам тюрьмы, но после в камеру никто не заходил. Не зашёл и через час. И даже через два.       На обед дали тушёную фасоль в жидкой подливе и стакан какао. Сонер брезгливо покосился на железный поддон с неаппетитно растёкшейся подливой, есть эту бурду не стал, зато выпил какао вприкуску с сухарями, обнаруженными в дорожной сумке, заботливо собранной для него госпожой Джанан.       Что за женщина! Она была совсем не похожа на его мать, ни внешне, ни характером, а уж относилась к Сонеру так, словно он и вправду был для неё кем-то небезразличным, если не сыном, то точно родным человеком. Какое же нестандартное чувство юмора имела капризная дама по имени Судьба, и Сонер не переставал удивляться её искромётным остротам.       После ужина выяснилось, что запасы фасоли в тюремной столовой поистине бездонны. Эдак Сонер долго не протянет, на одном-то какао с сухарями. Чтобы заглушить чувство голода он напился воды и лёг спать. Свет отключили ровно в десять, и тогда он смог наконец заснуть.       Сонер запрещал своей голове впускать внутрь мысли о Наз, но вот над снами у него, к сожалению, не было такой власти. Снилась она ему часто, и после таких снов — нереально прекрасных, чарующих, нежных — он просыпался неизменно в приподнятом настроении, которое впоследствии сменялось подавленностью и чувством вины.       И как бы ни хотел Сонер вымарать воспоминания об этих снах из памяти, они преследовали его повсюду, и он вновь видел её, словно наяву, стоило только закрыть глаза.       Его испытывали полным одиночеством и фасолью. На пятый день ему уже не хватило сил, чтобы несколько раз отжаться, и Сонера охватила небольшая, но неприятная паника. Он отчётливо осознал, что должен есть хоть немного, чтобы не зачахнуть здесь. Чтобы в любое время быть способным достойно встретить любые сложности и дать им ответ. Обессиленное, нетренированное тело легко сломить. А Сонер не хотел, чтобы его сломили.       Когда в следующий раз окошко в железной двери открылось, и оттуда появилась очередное фасолевое месиво, Сонер ловко пнул поддон обратно, втайне надеясь, что не запачкает охранника и не вызовет на свою голову первые побои.       — Мне нужна еда! — крикнул он в окошко хрипло. — Не фасоль! Настоящая еда!       Он наклонился, надеясь разглядеть в окошке хоть что-нибудь, но оно быстро захлопнулось. Сонер прождал полчаса и уже отчаялся получить на ужин даже фасоль, но тут окошко в двери вновь распахнулось, и он увидел перед собой прекрасное видение: картофельное пюре — совсем немного, не больше пары столовых ложек, — и подгоревшую с одного края куриную котлету. Случившееся можно было смело приравнивать к чуду. Испытывая жгучий стыд за свою жадность, Сонер набросился на еду, и уже через минуту миска была вылизана до блеска.       Его гордость зудящим гулом засела на подкорке и настойчиво интересовалась: а не поступился ли он ею, не позволил ли наступить себе на горло, не унизился ли до мольбы?       На следующее утро его ждал поистине королевский завтрак: овсянка на воде, яблоко и кусок сыра, такой крошечный, что Сонер даже не почувствовал его вкус. Он посчитал это хорошим знаком и выдвинул в окошко свои следующие требования. Он хотел попасть в библиотеку или, на худой конец, получить что-то из книг в камеру. Он хотел работать. Хотел ходить в тюремный магазин. Хотел выходить на прогулку во двор или хотя бы в другое помещение, где сменялся воздух. Он хотел принять нормальный душ, а не, скорчившись над малюсенькой раковиной, осуществлять свои гигиенические процедуры.       Но из-за железной двери не последовало никаких действий. На обед дали овощной суп с единственной фрикаделькой, на ужин — вчерашнюю котлету с пшённой кашей и огурцом. Сонер старался поддерживать бурную деятельность: дочиста вымывал посуду, заправлял кровать без единой складочки на одеяле, ежедневно брился, а также старательно выстирывал носки с бельём. Любая деятельность была лучше безделья, погружающего в тягостные, вязкие мысли.       Через несколько дней, вместе с миской овсянки, в окошко протиснулся увесистый, но довольно потрёпанный томик в красной картонной обложке.       — Огуз Атай, — шёпотом прочёл Сонер. — «Проигравшие».       Он до сих пор не мог поверить в свою удачу. Если ему передали книгу, то возможно, со временем, и другие его требования будут выполнены.       Но шли дни, и ничего не происходило. Сонера кормили «нормальной» едой — на этом всё. Чтобы не сойти с ума, он тренировался, как полоумный, а когда выбивался из сил — заваливался на койку и читал.       — «Жизнь — это тюрьма, в которой мысли находятся в заключении», — однажды прочёл Сонер в своей единственной книге, и так поразился этой цитате, что завис на добрых два часа, перебирая в голове чётки из размышлений. Бусины сменялись одна за одной, каждая новая мысль тянула за собой следующую, и они не заканчивались.       На десятый день его посетил первый гость.       Случилось это так. Сонер осматривал высокие стены камеры в надежде найти какой-нибудь выступ, за который можно было бы ухватиться и повиснуть — он маялся от однообразия физических упражнений и мечтал возобновить подтягивания. Взгляд его упал на мигающий огонёк камеры наблюдения. Притаившаяся в углу под потолком камера заинтересовала Сонера в первый же день, но он решил не заострять на ней особого внимания. Ведь если зациклиться на мысли, что кто-то может наблюдать за твоими действиями двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, за тем как ты спишь, ешь, ходишь в туалет… то можно просто сойти с ума.       Но тут выдержка подвела Сонера. Кровь взбурлила мгновенно, и через секунду он уже орал в камеру нецензурщину, демонстрировал оскорбительные жесты и обещал всем причастным к его заключению долгую и мучительную смерть, которой будет предшествовать много разных противоестественных вещей.       Спустя какое-то время трезвость рассудка вернулась к нему. Сонер замолчал, одёрнул полы спортивной кофты, кашлянул смущённо. Однако, жалеть об этом поступке было поздно, да и зачем? Терять ему, по большому счёту, было уже нечего. Кроме куриных котлет.       Прошло минут десять, послышался противный железный скрип в замке, и дверь в камеру отворилась. На пороге стоял высокий, очень полный мужчина с бритым черепом и бычьей шеей, одетый в мятый серый костюм. Из растительности на его лице были только черные усы, которые топорщились в разные стороны. Большие, чуть навыкате глаза с покрасневшими белками свирепо вращались.       Прежде, чем ему бы приказали, Сонер поднялся с постели и встал перед этой громадиной.       — Отпрыск Халиля Сади, — сквозь зубы процедил мужчина, — не много ли ты себе позволяешь, презирая мою доброту?       — Я сорвался, — ответил Сонер, не отводя взгляда.       — И не собираешься извиняться?       Сонер плотно сжал губы и мотнул головой.       Мужчина осклабился:       — Типа гены ногтем не раздавишь? Да только мал ты ещё, ссыкун, такие вещи вытворять.       Он медленно двинулся на Сонера, и тому оставалось только замереть на месте и молча ждать своей участи. Мужчина подошёл вплотную, возвышаясь над заключённым на добрых две головы. Несмотря на это, Сонер гордо вскинул напрягшийся подбородок и посмотрел громадине в глаза. Рот мужчины дрогнул, и он залился оглушительным смехом.       — Чагатай-бей, — он протянул Сонеру руку.       Тот с сомнением покосился на огромную ладонь, шириной с лопату, но, стараясь не терять лица, ответил на рукопожатие:       — Сонер.       Чагатай-бей хлопнул его по плечу, чуть не отправив Сонера в увлекательный полёт через всю камеру.       — Так что ты там кричал?       — Я сожалею, Чагатай-бей, — выдавил из себя Сонер.       — А-а, так теперь ты сожалеешь? — протянул тюремщик. — Не поздновато?       — Можете меня наказать.       Чагатай-бей криво усмехнулся:       — Узнаю эту фирменную снисходительность Санжактаров. Разрешаешь мне? Который по счёту ты сын господина Халиля Сади?       — Даже не берусь угадать. Но точно не первый и не последний.       — Видимо, ты чем-то сильно его расстроил, раз оказался здесь.       — Не сильнее, чем он меня.       Тюремщик вновь схватился за живот, трясясь от смеха:       — Какой же ты забавный, парень! Я уже устал смеяться, клянусь.       — Меня ещё никто не называл забавным, — хмыкнул Сонер.       — Ладно, — мотнул головой Чагатай-бей, — мне доложили твои требования. Скажи, почему я должен идти против воли господина Халиля Сади ради тебя? Почему ты заслуживаешь поощрение?       — Вы не должны, — пожал плечами Сонер. — Но господин Халиль Сади не вечен. И его конец может быть ближе, чем он рассчитывает.       — Так говоришь, значит? — задумчиво протянул Чагатай-бей. — Ты что-то знаешь?       — Ничего не знаю. Просто размышляю, Чагатай-бей.       — Я подумаю над твоими словами, отпрыск Халиля Сади.       С этими словами тюремщик вышел из камеры, оставив Сонера наедине с его скверной личностью.