Между утёсом и бездной

Жизнь в логове Акацуки оказалась рутиной, замешанной на паранойе. У организации не было постоянного «штаба» в привычном понимании — они использовали несколько таких укрытий по всему миру, перемещаясь между ними. Но это место в Земле Дождя стало на время их основной базой, и Акари пришлось встраиваться в его странный, асексуальный уклад. Ей выделили маленькую, сыроватую боковую пещеру, больше похожую на нишу. Завеса из грубой ткани отделяла её от общего коридора. Мебель состояла из каменного ложа, покрытого тонким матом, и ящика для вещей. Роскоши здесь не было. Выживание, работа, отдых — всё подчинено минимализму и функциональности. Её обязанности, как «подмастерья» Дейдары, быстро оформились: 1. Приготовление глины. Довести сырую массу до идеального состояния — её основная, ежедневная работа. Она делала это почти механически, но с неизменной тщательностью. 2. Изготовление заготовок. По его эскизам (часто это были беглые, экспрессивные наброски) она лепила базовые формы птиц, насекомых, змей. Он потом оживлял их своей чакрой, вкладывая смертоносную суть. 3. Уход за инструментами и материалами. Чистота и порядок в его мастерской теперь были на ней. Дейдара был требовательным и капризным «мастером». Он мог часами молча наблюдать, как она работает, а потом внезапно раскритиковать малейшую неточность. Но в его тирадах всё чаще сквозил не гнев, а азарт учителя, нашедшего небезнадёжного ученика. Он начал объяснять ей не «что», а «почему»: почему такая вязкость лучше подходит для летающих форм, почему в эту смесь нужно добавить больше селитры для яркости вспышки, а в эту — металлической пыли для убойной силы. — Искусство — это контроль, Немая! — говорил он, размахивая руками, пока она замешивала очередную порцию. — Контроль над формой, над моментом, над самой смертью! Ты должна чувствовать глину, как свою кожу. Должна хотеть, чтобы она взорвалась, и в то же время удерживать это желание до нужного мгновения! Он называл её «Немая». Это стало её кодовым именем в стенах логова. И она отвечала жестами, которые он, к своему удивлению, начал постепенно запоминать и даже использовать. Их общение превратилось в странный танец: его взрывные монологи, её молчаливые ответы руками, его насмешки, её спокойные, выразительные жесты. Он начал видеть в ней не просто инструмент, а… странное подобие собеседника, который слушает, не перебивая. Но был и другой наблюдатель. Итачи Учиха. Он редко появлялся в мастерской, но Акари постоянно чувствовала на себе тяжесть его незримого внимания. Он не спрашивал, не требовал. Он просто был. Иногда она ловила его взгляд в общем зале — те холодные, всевидящие глаза, изучающие её. Он видел то, что не видел Дейдара: не только работу рук, но и паттерны движений, остатки манер, проскальзывающие в моменты, когда она забывалась за работой. Как она инстинктивно отбрасывала прядь волос, не используя руки, а лёгким движением головы — манера, которую он видел у одного единственного человека в своей жизни, давным-давно. Как в стрессовой ситуации (однажды обрушился кусок свода в коридоре) её тело двигалось с неестественной для простой беженки грацией и скоростью. Он ничего не говорил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Это была тикающая бомба. Чтобы отвлечь подозрения, Акари решила действовать на опережение. В один из вечеров, когда Дейдара ушёл «творить» на поверхность (ему нужен был простор для особенно масштабных идей), а Итачи сидел в общем зале, читая свиток, она подошла к нему. Он не поднял глаз, но его поза сменилась — стала готовой к мгновенной реакции. Акари села напротив, на почтительном расстоянии, и жестами спросила: «Вы не доверяете мне». Итачи медленно поднял взгляд. Его шаринган не был активирован, но и без него его глаза казались способными видеть насквозь. — Доверие — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказал он просто. — Ты — переменная. Неизвестная. А я не люблю неизвестные в уравнении, от которого зависит моя жизнь и мои цели. Акари жестами: «Я не угроза вашим целям. Моя цель — быть здесь. Найти место. Моё прошлое умерло. Как и ваше, судя по слухам». Она намеренно нажала на эту тему, зная, что это опасно, но иначе нельзя было отвести подозрение. Она играла с огнём, притворяясь, что не знает, кто он. Итачи замер на секунду. В его взгляде что-то промелькнуло — не гнев, не боль, а ледяная, бездонная пустота. — Не сравнивай своё бегство с моим выбором, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты скрываешь лицо. Я ношу своё прошлое как плащ, и каждый шов в нём прошит кровью. Ты играешь в искусство. Я следую пути, с которого нет возврата. Он отложил свиток. — Дейдара видит в тебе родственную душу. Я вижу тень. Тень, которая слишком хорошо знает, как двигаться в темноте. Рано или поздно тень настигнет свет, и тогда станет ясно, что она скрывает. До этого дня, советую тебе быть предельно полезной. И предельно осторожной. Дейдара может быть сентиментален к своим творениям. Я — нет. Это было не предупреждение. Это был приговор, вынесенный на будущее. Акари кивнула, понимая, что выиграла лишь небольшую отсрочку. Он не отступил, но теперь знал, что она осознаёт его наблюдение. Игра стала ещё тоньше. --- Через несколько дней случилось то, чего она боялась больше всего. Вернувшись с задания (они с Дейдарой взорвали небольшой форпост наёмников, мешавший одному из контрактов Какузу), она была измотана. Пыль, гарь, адреналин — всё это притупило бдительность. В своей нише, думая, что она одна, она на мгновение опустила маскировку глаз, чтобы дать чакре отдохнуть. Всего на пару вдохов. Она уткнулась лицом в ладони, и её собственные, угольно-чёрные глаза Учиха на миг отразились в поверхности воды в глиняной чаше. В этот момент занавеска отодвинулась. На пороге стоял Дейдара. Не Итачи, с его вечной подозрительностью, а именно он. Он принёс ей кусок хлеба и вяленого мяса — жест, который стал для него привычным, почти братским. Он замер. Его взгляд упал на её лицо, на её глаза. На те самые чёрные глаза, которые он, конечно, никогда не видел у неё, но которые… которые странным, глубинным образом резонировали с чем-то в его памяти. С образом девочки с соломенными волосами, чьи глаза были не карими, а именно такими — тёмными, как ночное небо над Камнем. Время остановилось. Акари резко вскинула голову, техника маскировки сработала в панике, набросив на глаза привычную пелену. Но момент удивления на его лице сменился не гневом, не подозрением, а… ошеломлённым, медленным узнаванием. — Твои глаза… — прошептал он. — Они… Акари, её сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди, отчаянно зажестикулировала: «Устала. Гендзюту ослабло. Мои настоящие глаза… уродливы. Я их ненавижу». Она показывала это с такой искренней, отчаянной болью, что это было не совсем ложью. Она и правда ненавидела необходимость их скрывать. Дейдара смотрел на неё. В его голубых глазах шла борьба. Детские воспоминания, стёртые годами, вставали призраками. Девочка… её звали… но нет, это невозможно. Та девочка исчезла. Её родители увезли, и больше он о ней не слышал. Слишком много совпадений: волосы, странное знакомство с его искусством… и теперь эти глаза. Но она была немая. Та девочка говорила. Та девочка смеялась. Он медленно покачал головой, как бы отгоняя наваждение. — Да… уродливые, — сказал он нарочито грубо, но его голос сбился. Он швырнул ей еду на мат. — Держи свою маскировку крепче, Немая. Не всем здесь понравится, если ты будешь щеголять таким… безобразием. Итачи, например. Он развернулся и ушёл, но его плечи были напряжены, а шаги — не такими уверенными, как обычно. Акари осталась сидеть, обхватив себя руками, дрожа от страха и странного облегчения. Он увидел. Он что-то заподозрил. Но он не выдал её. Не крикнул обман. Почему? Ответ пришёл позже той же ночью. К её занавеске просунулась рука и бросила внутрь маленький, грубо вылепленный из обычной глины предмет. Это был не идеальный, а словно слепленный по памяти, детской рукой… фигурка ястреба. Точь-в-точь как та, которую они делали вместе в последний день перед её отъездом. Никакой записки. Никаких слов. Только этот безмолвный вопрос, вылепленный в глине. Акари взяла фигурку в руки, и слёзы, которые она сдерживала все эти годы, наконец, хлынули беззвучно, оставляя горькие следы на пыльном полу её клетки. Он помнил. И теперь игра стала в тысячу раз опаснее. Потому что теперь она лгала не безликому врагу, а человеку, который начинал вспоминать, кем она была. И который, судя по всему, не спешил делиться своими догадками. Её одиночество в стане врагов внезапно обрело новое, мучительное измерение — призрак дружбы, который мог либо спасти её, либо погубить окончательно.