Между утёсом и бездной

Боль была постоянным, тупым аккомпанементом её существования. Сломанные кости, зафиксированные плотными бинтами и шинами из гибкого дерева, заживали медленно. В логове Акацуки не было ласковых медиков, только практичные знания выживания. Итачи, с его доскональным пониманием анатомии, наложил шины. Дейдара, скрипя зубами от какого-то внутреннего негодования (не на неё, а на ситуацию в целом), приносил обезболивающие отвары и еду. Она лежала в своей нише, слушая, как за стеной Дейдара с яростью месит глину, вымещая в ней всё напряжение последних недель. Через три дня после возвращения из ущелья её вызвали в Зал Амбиций. Она шла туда сама, двигаясь медленно и осторожно, будто изваяние, которое вот-вот расколется. Дейдара шёл рядом, не предлагая помочь, но его присутствие было плотным, как щит. Итачи замыкал шествие — безмолвный страж и свидетель. В Зале их ждал не только призрачный Лидер. Проекции других членов Акацуки тоже мерцали на своих местах — Какузу, Кисаме, Зецу… Любопытство, холодное и отстранённое, витало в воздухе. Слухи, конечно, уже разошлись. Пейн смотрел на неё своими лиловыми, концентрическими глазами. — «Немая». Или Акари Учиха. Отчёт Итачи и Дейдары получен. Твои действия в ущелье Теней предотвратили провал миссии и потерю ценного агента. Твоя боевая эффективность признана достаточной. Твоя лояльность… доказана кровью. Его голос, лишённый эмоций, тем не менее, резал воздух, как нож. — Акацуки — организация целей, а не благотворительное общество. Ты была инструментом. Сейчас ты доказала, что можешь быть инструментом более высокого порядка. Ты хочешь остаться? Вопрос повис в тишине. Все взгляды были на ней. Дейдара замер, сжав кулаки. Итачи не двигался. Акари подняла голову. Глаза её, чёрные и ясные, без малейшей маскировки, встретились со взглядом Пейна. — Да, — сказала она чётко, и её голос, окрепший за эти дни, прозвучал твёрдо. — Я хочу остаться. Здесь моё место. — Почему? — спросил Пейн. Не из любопытства, а для фиксации мотивации в протоколе. — Потому что здесь не спрашивают о прошлом, которое нельзя изменить. Здесь ценят настоящее, которое ты можешь создать. И будущее, которое можно высечь из камня и огня. — Она говорила слова, которые были правдой, но не всей правдой. Истинная правда — мальчик на утёсе, смотрящий в её чёрные глаза, — была слишком хрупкой, чтобы выносить её на этот холодный, всевидящий суд. Пейн смотрел на неё несколько долгих секунд. — Принято. С сегодняшнего дня ты — условный член организации. Ты получаешь плащ и кольцо. Твой номер — «Ваку» (Пустота). Твой надзиратель и гарант — Итачи Учиха. Твой оперативный напарник — Дейдара. Помни: условный статус означает, что твоя жизнь по-прежнему в залоге. Одна ошибка, одно проявление неуместной слабости — и залог будет конфискован. Вас троих оставляют в текущей связке. У вас есть потенциал. Оптимизируйте его. Проекции стали таять, начиная с Какузу, которого явно больше интересовали цифры контракта. Вскоре в зале остались только они трое да призрак Пейна, который исчез последним, не сказав больше ни слова. На каменном возвышении лежали два предмета: плащ из плотной чёрной ткани и кольцо с гравировкой иероглифа «Пустота». Дейдара подошёл, взял плащ и накинул его ей на плечи, поверх повязок. Тяжелая ткань легла странным, но значимым грузом. — Ваку, — пробормотал он, разглядывая кольцо, прежде чем надеть его ей на палец (на тот, что не был в шине). — Пустота. Подходяще. Ты её заполнила. Взорвала, как следует. Итачи подошёл ближе. — Поздравляю с формальным вступлением в ад, — сказал он без тени иронии. — Надзор остаётся. Но отныне он будет касаться не твоей лояльности, а твоей эффективности. Выздоравливай быстрее. Работы много. Он кивнул Дейдаре и вышел, оставив их одних в огромном, пустом зале. Дейдара молча смотрел на неё, закутанную в чёрное, с поблёскивающим кольцом на руке. — Ваку, — повторил он. — А ведь когда-то ты была… полной. Для меня. Это была не обида. Это была констатация. — Пойдём, — сказал он. — Тебе нужен воздух. Настоящий. --- Он привёл её не на поверхность, а в самую высокую точку их пещерного комплекса — в небольшой грот с естественной расщелиной в потолке, через которую падал столб пыльного солнечного света и был виден клочок серого неба. Здесь стояли две грубые каменные скамьи. Они сели. Тишина была не неловкой, а тяжёлой, насыщенной всем невысказанным. — Говори, — наконец сказал Дейдара, глядя не на неё, а на луч света, где кружились пылинки. — Теперь можно. Всю правду. Не для отчёта. Для меня. Акари вздохнула. Боль в руках притупилась, уступив место другой, глухой боли. — Я не искала Акацуки сначала, — начала она тихо. — Я бежала из Конохи. От страха, от лжи. Я слышала про организацию, где сильные творят свою волю. И… я слышала про тебя. Что ты стал частью чего-то грандиозного. Я подумала… если где-то и есть место для такой, как я, то там, где есть ты. Потому что ты… ты всегда был самым реальным, что было в моей жизни. Даже воспоминание о тебе было живее, чем вся моя жизнь в Листе. Он слушал, не перебивая. — Немота, маскировка… это была броня. Я боялась, что если ты узнаешь сразу — Учиха, дочь шиноби из вражеской деревни… ты оттолкнёшь меня. Или того хуже — используешь. Я хотела сначала доказать, что я могу быть полезной. Что я не просто призрак из прошлого. — И ты доказала, — хрипло сказал он. — Чуть не убила себя в процессе. Идиотка. — Зато ты жив, — парировала она, и в её голосе впервые зазвучала слабая, но уверенная нота. — И твоё искусство будет продолжаться. Оно должно. Оно… важно. Он повернулся к ней, и в его голубых глазах бушевала буря. — Важно? Ты серьёзно? После всего? После того, как я стал… этим? — Он махнул рукой в сторону, будто указывая на всю организацию, на кровь, на взрывы. — Ты стал тем, кем хотел, — сказала она просто. — Ты всегда говорил о мимолётной красоте. О высшем выражении формы. Ты нашёл способ это выразить. Да, это ужасно. Да, это смерть. Но это — твоя правда. А я… я устала от лжи. Здесь, с тобой, даже среди всего этого ужаса… я могу быть честной. Я — Акари Учиха. И я здесь, потому что решила быть здесь. Рядом с тобой. Он долго смотрел на неё, словно пытаясь разглядеть в её чертах ту девочку и найти в них эту новую, изломанную, но не сломленную женщину. — Ты сильно изменилась, — наконец произнёс он. — И ты. — Да. — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — Мы оба стали оружием. Но, кажется, теперь у этого оружия… общий владелец. Или что-то вроде того. Он протянул руку и осторожно, чтобы не задеть переломы, коснулся её щеки, смахивая несуществующую пылинку. — Ладно, Ваку, — сказал он, и в его голосе появилась знакомая, едкая, но лишённая теперь яда, теплота. — Раз уж ты влезла в это болото, то вылезать не разрешаю. Будешь лепить мне глину и спасать мою непутевую спину до скончания веков. Или до первого по-настоящему грандиозного взрыва, который сотрёт нас всех. Договорились? Акари посмотрела на его руку, на своё кольцо «Пустоты», на его лицо, озарённое скупым светом из расщелины. — Договорились, — ответила она. Это не было прощением. Не было возвращением в прошлое. Это было новое соглашение. Между двумя солдатами, нашедшими в странной, жестокой войне нечто, за что стоило цепляться. Между призраком детства и реальностью, полной крови и огня. --- Ночью Акари стояла перед потрескавшимся осколом полированного камня, служившим зеркалом. На ней был плащ Акацуки. Чёрная ткань, красные облака. Её отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами, с руками в шинах. Но глаза… её чёрные глаза Учиха смотрели прямо, без страха, без маскировки. Она больше не была Акари Кагами, призраком из Конохи. Она не была «Немой», безмолвной тенью. Она была Акари Учиха, «Ваку» Акацуки. Пустота, которая добровольно наполнилась осколками прошлого, взрывчаткой настоящего и призрачной надеждой на будущее. За её спиной в коридоре послышались шаги — лёгкие, бесшумные (Итачи) и более тяжёлые, уверенные (Дейдара). Они шли обсуждать новый контракт. Она повернулась от своего отражения и пошла навстречу своему новому, страшному и единственно возможному дню. Впереди была работа, опасность, кровь. Но также были звёзды, видимые через расщелину в камне, запах глины перед детонацией и тихий, никому не принадлежащий смех в памяти, который теперь они несли с собой, как самое секретное, самое неуничтожимое оружие. Её место было завоёвано. Её война — только начиналась.