Контрактор

На чердаке каждое утро начиналось хуже другого, с каждым днем было все жарче. Теплые поля вокруг Воронежа наливались жизнью. Черная маслянистая пыль поднималась в знойный воздух вместе с тяжелым запахом цветущих садовых деревьев. На все вопросы однако, Мейнхард получал пока только упрямое "жди". Не понятно правда чего и зачем, но каждое утро ждал щелчка ключа в замочной скважине и почти сбегал вниз по лестнице, собирая за собой взгляды. Айземанн являл собой только подобие человека. Механически выполнял все, что с него требовали с отсутствующим взглядом. Приспособился к слаженной работе кухни слишком быстро, хотя и не имел никаких навыков абсолютно. Встроился и не привлекал лишнего внимания даже со стороны мелкой прислуги, но в целом стал выглядеть лучше. Ушла болезненная серость с лица, засияли платиновые волосы. Морозов внимательно слушал Владимира, мельком пробегаясь глазами по красивым рукописным строкам нового письма. – Отправь его работать в сад. Пусть будет у всех на виду и не рассматривает дом. Комната готова? – Последние приготовления. Я тщательно проверил все потайные двери на этаже, и внутри комнаты. Девушки сегодня днём все почистят и его можно будет переселить. – Хорошо. И вот ещё. Отправь вот это письмо Воронину. – Тонкий, полупрозрачный конверт из серой бумаги, написанный непривычно ровными, словно печатными буквами, хранил в себе особую договорённость. – Будет сделано. *** Хрупкая горничная с тугой каштановой косой волос скрученной на затылке, подбежала, шурша юбками и вручила немцу сложеную вчетверо бумажку. Шершавая на ощупь, от нее пахло женским парфюмом с тонких рук. Мейнхард развернул бумагу и пробежался глазами по мелким буквам текста. – Распоряжение Владимира. Сам он уехал, всем наказал за тобой присматривать. Так что. – Я понял. Мягкий, тихий голос косноязычно звучащий от иностранца удивил до смущения. Нелюдимый, призрачный, он вдруг иначе открылся всего на мгновение. Чуть сурово нахмурив тонкие светлые брови, вглядываясь внимательно, отдавшись тексту. Тонкие плечи, высокий рост, отрешенность от мира. – Ну и ступай! – Девчушка стукнула каблучком простеньких черных туфель и упрямо сложила руки на груди, "заслоняя" собой проход вглубь дома. – Хорошо. Он сложил бумагу, убрал её во внутренний карман и бесшумно преодолел расстояние до выхода. Постоял мгновение, всматриваясь в стену по правую руку от себя, и вышел, захлопывая дверь. Стоило ему только оказаться за порогом, как сад дыхнул на него своим сбивающим с ног ароматом. Эммори был человеком сугубо городским, ему были близки шум брусчатки под колесами автомашин, свежее дыхание городского парка, тихий шепот слухов столичной столовой. У города свой стабильный, монотонный темп. В "деревне" новый день только со стороны похож на предыдущий, а задания всегда новые, каждый раз приходится продумывать детали. Тяжело выдохнув, немец спустился по деревянной лестнице и прошел глубже в тень плодовых деревьев. По ногами поднималась белая пыль, по краям вычищенных, выметенных тропинок аккуратной полосой лежала насыпанная белая щебенка. Поместье дышало неестественеым богатством. Три этажа, десятки комнат, столовая, множество гостиных, рояли. Бессовестное для советских идеалов расточительство и скрытность. Но это его гарантия на временное спокойствие. Время переждать. – Хей! – Мальчишка лет 13, загорелый, взъерошенный, окликнул его со спины и дерзко толкнул под руку. – Владимир уехал уже давно, а ты все тут без дела слоняешься! О том, что он немец многим было неизвестно. Все эти люди, работающие в поместье - беглецы и предатели, не желавшие смиряться с переменами власти, с новым укладом, или просто, не желающие жить под гнетом обобществления собственности. Горничные были самого разного возраста, молодые и пожилые, и все хвастались то украшениями, то платьями, и дворецкие, и садовник - у всех была своя выгода, и мало кто мечтал уехать покорять большие коммунистические города. Он шёл неспешно, монотонно оглядывая округу. Деревья часто посаженные, высокие, создавали плотное естественное прикрытие весной. Пейзаж за пределами терялся в частоколе стволов. Фруктовые деревья, и просто высаженные для декора, несмотря на отдаленную беспорядочность все равно имели свои сторого определенные, спланированные места. Мальчишка то и дело убегал вперед, поднимал пыль под босыми ногами, возвращался, кричал что-то едкое и колкое и вновь убегал, пока вдалеке не показался сгорбленный силуэт старика, опирающегося на рукоять метлы. Он стоял на вычищенной поляне, засыпанной мелким утрамбованным гравием. С этого места открывался отличный обзор на лицевую сторону особняка. Без прекрас и лишнего богатства он возвышался на полэтажа над садом. Если бы не особая, бесспорно отточенная и сильная способность его нынешнего владельца, такой гигант бы не смог скрыться от жадных глаз совтской власти. – Что-то ты да понимаешь. Не совсем ведь "немой". – Голос старика был скрипучий, тихий и надломленный. На шее грубыми шрамами расползались напоминания об отгремевшей войне. Она где-то там, на западе. Только-только салютовала радостными возгласами по всей стране. А здесь ее нет уже давно. Можно сказать, никогда и не было. – Велено за тобой следить и всякую работу давать только по улице. – Хорошо. Хотя совершенно ничего хорошего в этом не оказалось. В рубашке и брюках под палящим майским солнцем было нестерпимо жарко. То вымести дорожки, то наколоть дрова, то цепляясь за колючки подвязать кусты малины, ежевики и крыжовника. Весь день он слонялся по зною, изредка скрываясь в прохладной полутени. В эти моменты мальчишка, все время ошивающийся возле своего деда, особенно едко что-то кидал ему, а то и вовсе, насмехаясь, выгонял метлою на пекло. Лицо его уже все пошло пятнами, руки зашлись мозолями и не было никаких сил. Светлая кожа не загорала, а только болезненно перегревалась. – Ты что же, все еще работаешь? – Владимир удивленный, достал из нагрудного кармана очки и стал внимательно вглядываться в нового коллегу. – В такой зной даже скотина прячется от солнца. Иди в дом и остуди себя. В руках Айземанн успел только заметить темнозеленого цвета тонкую папку для бумаг, и главный дворецкий поспешил в дом *** На кухне едва ли было легче, хотя такая работа на ногах ему привычнее, как и орудовать ножом. Он вслушивался в монотонную болтовню повара и кухарки между собой и старался что-то вспоминать, а что заучивать в их речи. О доску стучал остро наточенный кухонный нож, нарезая свежую зелень откуда-то из укромных уголков огромного сада. За ним всегда наблюдали. Он не мог ни осмотреть дом, кроме, конечно, безхозного третьего этажа и левого крыла первого этажа, где была кухня. Сад тоже был под запретом, садовник и его строптивый внук внимательно следили за каждым шагом. Складывалось ощущение тюремности этого места. И хотя каждый из множества слуг пришел в это место по своему желанию, выйти они уже не могли бы. Слишком много знают. Хотя им, наверное, и не хочется. Там, за слоями печатей Александра коммунизм, послевоенный голод и раздор, суровая власть и безпредел, болезни и бедность. Здесь же всё почти изобиловало: еда, полные подвалы дорогих вин и овощей, полный сад цветущих плодовых кустов и деревьев, дичь из леса любого сорта; горячая вода, сягкие постели и крепкая крыша над головой. Никто и ни в чем здесь не нуждался. – Милок, больно ты задумчивый. – Голос кухарки и ее пристальный, по-женски теплый взгляд обращенный к нему вырвали из своих мыслей. – Задумался. О людях здесь. – Акцент его старались упрямо игнорировать. Многим здесь было что выссказать немцам, но возраст и опыт жизни в этом доме сделали многих из них терпимее и скрытнее. – У всех своя история, и все стараются держать свое при себе. Больно уж поминать прошлое. Мало кто остался с тех времен, когда еще оба хозяина дома жили здесь. Кого война разорила, кого - побила, кого-то и свои разграбили во благо нового государства. Только вот Федор, да Владимир кажись, со старшим братом знакомы. Я его долько мельком видела на фотографиях у хозяина нашего. – Николая? – Руки замерли, а к горлу подступил ком досады. Было до боли очевидно, что тот погиб, но думать об этом было больно. Из всего окружения он был последним его боизким человеком, дорогим сердцу. Жестокий, своенравный, но он всегда старался на благо себя и тех, кто его окружал. – Да, да, так его звали кажется. Александр Александрович не любит о нем поминать, он вообще тихий сам себе на уме. Все время только книжки да бумажки какие-то читает. Он наказывал ничего у него не спрашивать, а мы народ простой: велено молчать и мы молчим. – Агафья, старая ты карга, хватит тебе уже языком молоть. – Повар хмуро обернулся на неё, но женщина даже бровью не повела. В руках на месте мучной горки, мялось теперь пышное тесто, вздувалось пузырями и расползалось липкое по рукам. – Ты. – Поварская лопатка направилась ему в грудь и чуть не забрыщгала рубашку. – Пора уже на стол накрывать. Поди и Александру Александровичу накрой, и горничным нашим в саду беседку на 6 человек. Все на свежем воздухе поедим, нечего в душном доме томиться. В малых комнатах и впрямь было очень жарко, от дровяной плиты так и валил раскаленный воздух. У всех троих лицо было красным от жары, еще и полный ворох одежды на них. Хоть в рабочее время можно было не держать себя так строго, но стоило только помыслить выйти на обозрение их господина, как все тут же поправляли свой внешний вид. Жара - не повод держать себя неотесанным болваном. *** Мейнхард полировал задумчиво столовое серебро, подставляя лицо под прохладный ветер. Солнце почти зашло, Александр должно быть закончил свой ужин и вся прислуга могла выдохнуть - рабочий день продолжался лишь у Владимира, таков досуг личного дворецкого. На зажжённые лампы, покачивающиеся под крышей летней беседки слетались мотыльки и мошки, бились о стеклышки и замертво падали под ноги. Мешающиеся жирные насекомые одним аккуратным движением мыска туфель улетали куда-то в траву за пределами беседки. Скамьи, на одной из которых он устроился выиянув ноги, были достаточно удобные, на них лежали плотные тканевые подушки, смягчающие ощущение твердого дерева. Свежий воздух с запахом цветущей смородины за спиной наполнял легкие. И хотя запах этот совершенно не успокаивал, наоборот даже, от него лишь сильнее болела голова, обратно в кухню не хотелось - в ней душно и тошнотворно пахнет едой. Удивительно как во время готовки блюдо так отвращает, а на выходе получается изысканный аромат, от которого голод сам собой просыпается. Он за пару раз перебежками принёс старые, потрепанные жизнью сервизы "с барского плеча" и предпочел затаиться и подождать всех тут. Вилка в руках была вся потертая, зацарапанная, на рукояти цветная эмаль потрескалась и местами пожелтела, но никто из них не жаловался. Из сада приглушенно доносились голоса и шарканье ног. Чьи-то веселые и вместе с тем усталые разговоры, хихиканье девичье, звонкое. Две молоденькие горничные лет 18-20 первые забежали на веранду и уселись напротив немца, сверкая задорными взглядами, подшучивая, зная, что он не понимает, и вместе с тем игриво кокетничая. Старшая горничная - строгая с поседевшими местами от пережитого каштановыми волосами, сухая дама лет 40 отвесила им пару легких подзатыльникрв и расставила два больших кофейника по обе стороны стола. Сама же села рядом с ним, демонстративно приструняя девичье любопытство. За это даже можно было бы благодарно склонить голову, но дворецкий предпочел молча протянуть отполированные столовые приборы и в немом "спасибо" прикрыть опущенные в пол голубые глаза. – А я Максима Николаевича видела сегодня, так вытянулся, так вырос! – Кухарка со стуком поставила на стол большую плоскую миску с запеченым куском мяса на кости и картофелем, щедро присыпанным зеленью и солью. Повар расставил на столе общие соусницы со сметаной и чем-то кисловато-сладким на вкус, отдаленно напоминающим неспелую сливу. Посуда вся была истертая, кое-где измятая, пригоревшая, но даже так все эти люди и думать не могли о том, чтобы когда-то есть из серебра, в щедром саду, усыпанном плодовыми деревьями и кустарниками, и вот так спокойно говорить о чём-то будничном, пока за стенами этого мирка ползли и веяли смертью по стране последствия войны. – Ой да! Такой уж он красивый! Совсем на Александра Александровича не похож! Эммори в полуха слушал чужие разговоры, смутно улавливая смысл. Он знал не так уж много до поместья, а за время в поместье и того узнал меньше, но часто слышал чужую речь, интуитивно понимал названия предметов и глаголы. Он не мог говорить, но учился читать и угадывать. – Так от чего ж ему быть то на дядьку своего похожим. Он вон каков, видно, что смешанная у него кровь. А Максим мальчишка русский, сильный, весь в отца. – Ах, я бы посмотрела на Николая Александровича. – Восторженные девушки толкали друг друга локтями и посмеивались с мечтательного тона друг дружки. Пожилые женщины молчали, каждая в своих мыслях и спокойно ужинали. – Повезло жене его, вон какие сыновья красавцы. Немец замер на минуту, невольно притягивая к себе внимание, и стало вдруг резко всем не по себе. Он был все равно, что призрак, который вдруг объявился посреди их маленького праздника и всех их до смерти перепугал. Он не решился переспрашивать, скосил взгляд словно бы просто задумался и теперь стесненно очнулся, и стал прислугиваться как бы с опаской. – Так а я и историю их знаю! Николай Александрович, царствие ему небесное, когда только жениться собрасля, так я только на службу сюда и заступила. Так он эту историю брату рассказывал, а я дай ка и подслушаю. Красивая история! *** – Наташ, ты не серьёзно... – Николай смотрел на 18-летнюю девчонку просящим взглядом. Взрослый мужчина, широкоплечий, кошмарно "деловой", проиграл свою жизнь молодой девочке с веснушчатым лицом. Рыжие кудри пружинками выбились из неаккуратной наскоро заплетенной ещё утром косы, просторная рубашка Морозова и шорты до колена по-мальчишечьи сидели на тонкой изящной девушке. Она сидела в их общей комнате в комуналке, держа в руках затертую гитару, купленную у кого-то в подворотне. – Я же говорил, ну не умею я в музыку. Девушка только упрямо похлопала ладонью по дивану рядом с собой, улыбнулась задорно, обнажив зубы несдержанно. Перед ней он таял. В её маленьких ручках он чувствовал себя настоящим мужчиной - грозным защитником семьи, добытчиком. И бесконечно, всенепременно ведомым каждой ее мало-мальской просьбе. Она всучила ему в руки потрёпанную жизнью гитару и взяла широкую ладонь на грифе. Она была слишком юной и такой же слишком влюбленной, чтобы беспокоиться хоть о чем-то. – Тут все совершенно просто, зря упрямишься. – Её зеленые глаза смотрели с по-настоящему кошачьей хитростью. Николай мягко ударил по струдам, следуя указаниям тонких пальцев, указывающих когда, где и как зажимать струны, чтобы вышел достойный звук, но пока выходило разочаровывающе паршиво. – Давай лучше ты. – Он хитро поцеловал ее в висок, вдыхая запах вечернего солнца и швейной мастерской из её кудрей. Девушка хмыкнула, возмущенно, показала язык, перехватила гитару и стала наигрывать простенькие народные мотивы. Играть её научил дед. Хотя дедушкина гитара ни в какое сравнение не шла с этой развалиной. Но даже так - все равно, страшно дефицитная вещь. Уж точно дорогая гитара будет ей не по карману еще очень много лет упорной работы. На подушечках ее пальцев такие же мозоли от швейной иглы, как у ее матери, в волосах - обрез какой-то ткани. Жизнь портнихи спокойная, неторопливая, приятная и по-своему творческая, ей нравилось. В конце концов на что жаловаться, если и Николая оеа встретила на работе:подшить костюм. Да она такой ткани кажется и в пальцах не держала, не могла налюбоваться, а он всё сидел рядом и разговаривал, пока она с подшивала дорогой пиджак. – Наташ. – Николай отвлек её, подхватив и заправив за ухо непослушную прядь. Струны брякнули испуганно, забывая свою спокойную тоскливую мелодию. Мужчина достал из кармана простую квадратную деревянную коробочку, открыл крышку и подцепил тонюсенькую серебряную цепочку с удивительеым ажурным медальоном. – Ты примешь от меня это...как на помолвку? – Помолвку? – Струны некрасиво скрипнули под ногтями и больно впились в коджу.. – Ты...ты хочешь на мне жениться? Д-да мы же месяца два знакомы! Как будто ее это действительно беспокоило. Сердце в груди плясало, круглые детские щеки горели пламенем смущения и счастья. Она была готова хоть сейчас сорваться с места и прыгая от радости, кричать на весь мир. – Это не важно, ты согласна выйти за меня?Обручальное кольцо я потом найду, такое, что все обзавидуются. – Он удивительно ловко застегнул на тонкой шее карабин, поправляя украшение на груди. Медальон с изображением шестиконечной звезды и циркуля, что рядом смотрелись даже немного смешно, был таким маленьким, что не приблизив его к глазам было не понятно что на нём. Она порассматривала его немного, а потом бросила обратно на шею и вскочила на ноги, упирая вытянутые руки в широкие плечи. – Ох, Морозов, ну ты! Согласна, конечно, согласна! *** У него была жена. Милая, чудесная жена, которая воспитала ему даже не единственного ребенка. Долгие годы Коля жил в счастливом браке, заставляя немца где-то там, срели разбитых стен и осыпавшейся штукатурки; задыхаться в одиночестве и ожидании, завалившись бумагами, в погоне за недостижимыми высотами; давиться кровью и слезами, падая каждый раз все ниже на самое дно в карьере, в социуме, гложа надежду, что Николай вернется в этом месяце и поможет ему: что снова наставит, укажет на ошибки, которые он сам не в силах понять; снова оправдает его в чужих глазах и поднимет с колен; укажет что он не одинок на этом пути к нормальной жизни, что он не потерянная единица общества несмотря на свою социальную инвалидность. Но для своего эталона он был не больше чем минутой в вечности. Неудавшимся вложением, некудышным партнером в делах, неудавшимся другом, раздражающей утехой. Коля лгал ему, скрывал от него всё. Его брат знать о нем не знает, Николай обманул, когда сказал, что в поместье под Воронежом он всегда найдет убежище. Мейнхард был здесь лишним. Он в жизни обоих братьев был просто...Просто был. И не значил ничего больше мусора под ногами. В надтреснутом зеркале на дверце гардероба мелькнуло собственное холодное, озлобленное отражение. Красивое в своей обиде: поджатые до бела губы, небольшие полуприкрытые глаза, сдвинутые брови. Выражение истинного презрения, самого гармоничного и очевидного. "Ты должен сохранять опрятный вид. Твое лицо - это твое единственное преимущество" Отражение смягчилось, стало обыденним, непроницаемым. Почти кукольное овальное лицо, без единого изъяна. Прикрытые скучающе ресницы подчеркивали выразительный льдинисто голубой холодный взгляд, брови вздернутые в застывшем надменном выражении, и ни единой морщинки или пятнышка на молочной коже. В голубом свете ночи и истощенного огонька масляной лампы, его можно было сравнить с Ледяной Королевой из сказки, такой же извечно высокомерный, сам того не осознавая. Рост выдающийся, вытянутое тело. Он вертелся перед гардеробом прикусив губы и сощурив глаза, и все равно был изящен. Его тело такое, застывшее в своей вечной молодости, особенное своим непонятным отсутствием нормальных пропорций. Длинный, угловатый в плечах, но мягкий в изгибах, узкий как цапля. "Пользуйся тем, что имеешь. Собой пользуйся" Снова гримаса ярости, но в этот раз губы кривятся, восле крыла носа некрасиво складка залегает. А что он имел, что мог?! Вертеть перед начальством представительной мордашкой и больше ничего ее делать? Служить рекламой, безделушкой руководства, читать с листочка чужие достижения. Он хотел сам, лишь надеялся на помощь старшего, опытного. А в итоге он был просто золотой монетой в русском кошельке, пока основные вложения в детей жили в уютном доме в любящей семье. Пока купались в заботе и любви. Глухой звон стекла сквозь распахнутые окна слышится даже в саду, пробиваясь сквозь кроны. Треск дерева, гроход упавшей дверцы и скрежет металла. Девушка, одна из горничных, широкой пробежкой поспешила в дом, прикрывая рукавом ночной рубашки разинутый в удивлении рот. Чего это заполночь и такой шум подняли, да если хозяин проснется так всем им будет несдобровать с его дурного нрава. Владимир тоже сонный, не слыша грохота из гоубины первого этажа, просто распахивает глаза в тот самый момент, когда девушка с пыльными ногами в спальню врывается, на ухо неразборчиво в полголоса со страху запинаясь тараторит, за рукава дергает, пока он накидывает на плечи халат и берет со стола лампу. – Да я всего-то ночью прогуляться вышла, неспалось, больно уж расхрапелась Агафья, а тут как слышу звонь, возгласы. Да там на весь сад слышно! Она не перестает охать и щебетать, раздувались вены от раздражения на мужском лице. Уже на втором этаже становится слышно, что настойчиво в далеке бьется стекло и он переходит на бег придерживая накидку на плечах. – (Что тут происходит!?) – Дверь на чердак на мгновение распахивается и тат же закрывается. В лицо чуть не прилетел посеребреный крупный осколок. Только вот этого ему не хватало: чужих приступов ярости или психоза. Прикрыв лицо до носа тканью он осторожно заходит внутрь. И действительно видит всего лишь чужой разыгравшийся психоз. Вокруг под ногами щепки какой-то сгнившей доски, валяется на груде металлических опор для кроватей дверца гардероба с выбитым зеркалом во весь рост. Тут же они - осколки - под ногами хрустят раскромсанные чем-то в пыль. Повсюду чернильными пятнами кровь мрачно поблескивает. У немца кажется даже отросшие волосы на загривке встали дыбом. В руке обрубок какой-то железки, обе ладони то ли истерты в кровь ржавым металлом, то ли изрезаны, но от самых ногтей и почти до локтя на них черные брызги и мазки. А взгляд пустой, опущенный в пол и нарочито мертвый и невозмутимый. – Владимир Сергеевич.. – Робкая девушка протискивается в чердачную две