Контрактор

Алые брызги рассыпались по темному дубовому паркету синхронно со свистом рассекаемого возду0а. На сером костюме кровь быстро чернела, а в накрахмаленную рубашку наоборот стойко въедалась насыщенно алым, как лепестки садовых роз, которые только проклевывались в бутонах после зимней спячки. Владимир отвернувшись обожженной половиной лица к оконному стеклу посматривал на рассветный сад. На тропинках еще лежали темные холодные тени как мазки уходящей ночи. – Это фамильное иммущество. Каким бы старым и непригодным оно ни было, не тебе решать его судьбу. На бледных от бескровия руках уже не осталось живого места. Тонкая кожа легко лопалась под сильными ударами розги - ивовый прут был беспощаднее кинжала в опытных руках. Колени и лодыжки саднило от долгой и напряженной позы и даже так, он едва головой доставал Александру до пояса. Каждый новый размах словно коса разрезал воздух, а затем и его предплечья, разбрызгивая новую свежую кровь. – (Пятнадцать...) – Он заставил считать. Каждый унизительный удар. За разбитый гардероб. За изломанные старые дверцы тумбы. За старинное посеребреное зеркало. Они были до того хрупки, что ему ничего не стоило их изничтожить, но наказание за эту рухлядь было таким, будто бы это было лучшее дерево и лучшее серебро для зеркала и фурнитур. – Спускайся вниз и попроси одну из горничных перевязать тебе руки. Ты отстранен от работы на кухне, во всем помогай девушкам. – Морозов небрежно протер лежащей на столе льняной салфеткой розги и поставил за штору в вазу с водой, к пучку таких же длинных гибких прутов. Подождал, пока дворецкий переведет и объяснит все понятным немецким и уже тогда принял из его рук тонкий пиджак и ключи от автомобиля. – Я выгоню машину и буду ждать у ворот. Доедем до пригорода вместе, а там я отдам тебе руль и ты поедешь за тем, что я тебе сказал. Как мне правильно сказать: "тебе запрещено подниматься на второй этаж и выше"? Переводчик чуть зудумчиво помолчал, поправляя свою одежду. Взгляд карих взгляд скользнул по равнодушным ледяным радужкам, смотрящим на него в упор и поспешил избежать это конфронтации. Что-то нехорошее, отвращающее и жуткое было в этих острых и гневных глазах. Что-то куда более темное, чем простое раздражение от унизительной порки. – (Тебе запрещено подниматься на второй этаж и выше) Повторив басисто и неловкой запинкой за своим переводчиком он покинул кабинет, наотмаш взмахнув рукой мол "сам знаешь, что делать". *** В пригородном автобусе, который он ждал чудовищно долго в этот раз, и терпел куда больше пренебрежительных и любопытных взглядов было ужано душно, пахло сыростью и грязью, от кого-то домашней скотиной, а от самых уж редких и как правило юных - цветами и травами от постоянных сборов всякого в рощицах и оврагах. Но сам он привлекал к себе внимания куда больше, чем яркий запах колхоза: стальная серьга в ухе до того не нравилась окружающим, что по приезде в город, он все же незаметно снял ее, убирая во в нагрудный карман рубашки. Внешность у него и без украшений ужасно бросается в глаза. Но куда меньше, чем поведение, чего, к сожалению, ему было заметить не дано. По улице он прогуливался слишком размеренно, ровно и плавно, приподняв широкий подбородок, чего люди его роста как правило стыдились. Пока все вокруг торопливо семенили, скакали между лыр в дорожках и тротуарах, он останавливался, оправлял одежду и осматривался, словно турист, хотя с каждым проулком был лично знаком. И так было до тех пор, пока ноги не принесли его наконец к белому, свежевыкрашенному трехэтадному зданию, зажатому меж двух улочек. Над фходом на кроваво красном баннере пестрели белые буквы длинного названия очередного местного органа управления. Настолько раздражала эта напыщенность и иллюзия важности, что даже читать не было желания и мужчина просто вошел, даже не пригнувшись в парадных массивных дверных проемах. Приемная кабинета, который был его целью сегодня, дышала пылью и зноем города. Комнатка сквозь открытую форточку заглатывала весь смрад знойного города, будто бы мизерный сквозняк мог подарить хоть кому-то чуточку облегчения. Морозов сидел распахнув до груди белую рубашку, брюки его за день в машине, а потом и в прогулке по городу измялись и запылились, а волосы прилежно убранные утром обрамляли лицо длинными тонкими кудрями. Время тихонько катилось к вечеру и его душа изнывала от желания скорее вернуться домой, где его ждал разве что яблоневый сад с восточной стороны. Его брат отлично чувствовал себя в вопросах управления страной. Это его всегда не было дома, это он оставался допоздна в кабинете, заканчивая очередной план реформ или что-нибудь подобное. Письма, переписки, сговоры, выплаты - его брат знал все и владел всем. Пока Николай загребал в кошельки деньги и заключал сделки на инвестиции, Александр был его немым сопровождение. А потом и вовсе перестал для него существовать, кроме тех моментов, когда утомленный собой же не желал скрыться в родном поместье. В такие моменты для него ничто не существовало. Он научил Александра сохранять непоколебимость их поместья, чтобы у них всегда было убежище. Жаль, что ни это, ни его собственные силы не уберегли его от фронта. Плата за известность. И за спешку Издали в узком коридоре послышались торопливые тяжелые шаги. Мужчина с коротко стриженными - под машинку - волосами тянул себя за промокший от пота воротник рубашки и на ходу читал какую-то перемятую записку. Худощавый на вид, с тусклой кожей, изголодавший не меньше, чем любой другой в это время. Женщина - секретарша - с осунувшимся, таким же серым от усталости лицом, в замызганом сером костюме оторвалась от заполнения журнала и, бесшумно выйдя из-за письменного стола, прошла к двери, приоткрывая её перед мужчиной. Тот кажется и не заметил, гневно сжимая клочек бумаги в ладони. Водянистые женские глаза уставились на гостя. Словно с ядом, еле шевеля тонкими потресканными губами она проговорила едва слышимо. – Проходите. Дверь за спиной особенно громко захлопнулась, эхом отлетая от стен большого, но обветшалого рабочего кабинета. Ярко алый флаг советского союза оторвался от гвоздя с одного угла, портреты Ленина и Сталина распахеутое потускнели под слоем дорожной пыли, влетающей в окно. Под ним шумела и ревела оживленная дорога с грузовыми автомашинами, развозящими мусор - последнее, что оставалось от домов. – Воронин. – Да-да, я как раз читал твое письмо. Завалилось за кучу других бумаг, которых у меня валом. И все меня о чем-то просят. Ты принёс? Александр только перекатил широкими плечами и вынул из кармана небольшой бархатный мешочек лоснящегося красного цвета, протягивая. – Достаточно? Внутри перекатывались и звенели серебряные и золотые монеты царских времен, которые то там, то там находились запрятанные в сейфах огромного дома. – И сколько еще ты мне будешь платить золотом? Мы что, по-твоему, в средневековье? – А тебе не нужно золото? – Золото сложно выменять на деньги, страна в развале. – Мы обсуждали это с М-..С Константином. – Гортанное раздражение звучало так же громко, как рев моторов снаружи. – Это не мое дело, и не он один с этим согласился. Власть никогда не была уделом младших братьев. – Ты не царь, и не простой человек, ты не можешь откреститься от всего, и закидывать меня серебром! Зачем мне тебя прикрывать!? Я делал это для твоего брата. Сейчас он мертв. А ты знаешь, что будет, если кто-то узнает о краже имущества? Твое поместье неподъемно по расходам в текущем положении. – Ещё в окно это прокричи, чтобы не только твоя секретарша знала. Тяжелый золотой взгляд замер на запавших черных глазах. Оправдания Воронежа были логичны. Когда на улицах голод и раздор, не так-то просто учинять еще большее попрекательство законам, прикрывая это никому не нужным золотом. Его сложно превращать в деньги - банки задают ненужные вопросы, на которые все сложнее отвечать. А Константин все реже участвует в этом фарсе, что еще больше все усложняет. – Еще несколько лет я смогу тебя прикрывать. Но не дольше. Подготовь за эти годы себе место. А все ценности тебе стоит передать лично Константину. – Сделай мне то, о чем я прошу. Остальное не твои заботы. Это звучало как смертный приговор. В нынешних реалиях он очевидно стал культурным атавизмом. Надо было перестроиться, однако в этой перестройке финалом наблюдалась лишь разруха. Затворничество легко на плечи тяжким грузом. Владимир еще не подъехал, ждать предстояло часа два, не меньше. Как некстати разговор с городом вышел чрезмерно кратким. А в своем излишне опрятном виде мужчина его внешности привлекал слишком много лишнего внимания. Даже если в нагрудном кармане простой льняной рубашки и лежал прозапас советский паспорт, сотрудникам органов точно бы не понравилась его речь и неизменный французский акцент, привязавшийся с самого детства. Но делать было нечего, пришлось создать вид необходимости идти куда-то, лишь за тем, чтобы через два часа вернуться сюда же. По правую руку мрачно зияли обломки бетонных балок. Город тихо стонал от боли пережитого. Прохожие походили на человеческие тени, грязные, иссохшиеся, с каменными скорбными лицами. Таких печальных выражений он не видел даже у ангелов Хайгейта. Глаза любого были сухие и красные от того, что последние слезы закончились уже очень давно, и теперь предстояло хоть как-то жить, без целей, смысла и веры во чтобы то ни было. Мир напоминал собой изнанку прежнего себя, скрытую мрачную реальность повернутую над пышной наивной верой. Он все же предпочитал не смотреть на это, и завернул в первый же тихий дворик, нервно закуривая. В его тени, с небом, медленно затягивающемся грозовыми тучами, он отчего-то вспомнил Берлин. Такой же серый, как и в тот день, когда ему, к несчастью, пришлось узнать двух таких же обреченных как он сам - сючету Айземаннов. Кажется, они все справлялись ужасно с первых же минут. Табак обжигал горло и мысли. Зажав фильтр зубами, Морозов подцепил стальную серьгу и вернул её на законное место, задумчиво потирая. Надо бы раздобыть немцу документы, что та еще задачка. Придумать легенду. Всё в голове тянулось как патока, как же не хотелось. Брови свело от постоянной хмурости, пришлось даже растирать неожиданное напряжение. Его отчаянное желание, наверное, можно понять, младший из братьев всегда напоминал ему запуганное дикое животное. – Дядя, дай закурить! – Под бок что-то толкнулось. На него смотрел подросток лет тринадцати, низкий, тощий, со сломанным передним зубом и клыком, выпирающим над нижней оцарапанной губой. Рваная куртка, брюки, уже даано слишком короткие ему и школьные туфли, все в грязи. Да уж. – Держи. – Да в общем-то без разницы было, если не он, так он еще что похуже бы скрутил, едва похожее на табак. Не ему учить детей улицы, сами выживут, если Богу угодно. И протянул одну сигарету из портсигара. – А теперь пшёл вон. Мальчишка схватил сигарету, плюнул ему под ноги и убежал, только его и видно было. А из дворика, кажется, теперь надо было уйти. *** – Владимир, останови тут ненадолго. Автомобиль медленно съехал на обочину, потушил фары и утонул во полумраке сумерек. От неба тянуло влагой. Мужчина медленно вышел на улицу, чувствуя, как влага наполняет легкие. Его глаза поднялись к небу и застыли, вглядываясь куда-то сквозь вселенные, куда-то, где должна была быть обитель умерших и его брат. Мало что отличает их от обычных людей. Пока твоя страна процветает, ты чувствуешь груз ответственности за её дальнейший подъём, за рост своих сил и способностей. Однако, как только поводья выскальзнут из рук, ты останешься ни с чем: тело медленно ослабеет, распрощавшись с бессмертием, в груди пропадёт тепло, что дарило тебе особое понимание жизни, ослабеет память и забудутся века жизни. Наверное, лучше сразу умереть схватив пулю в сердце или в голову. – Что же мне делать, Коля? Спихнул на меня все свои обязанности. А вот оно мне надо? Особняк стоял вдалеке, сокрытый от посторонних глаз густой чащей и множеством отводящих непрошенных гостей кругов из печатей. Александр помнил каждый символ, написанный им многие годы назад, когда угроза потери имущества ещё не так очевидна возвышалась над ними. Когда скрывать его было заметно проще. Всего в 6 часах езды от столицы спрятано то, что, казалось бы, спрятать просто невозможно. Оставалось только преодолеть путь в полчаса, не дольше, и он будет наконец в своей обители. Но сейчас он может просто сидеть на капоте и смотреть в темноту. – Если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит в ответ... – К чему такая философия. – Слишком много дел еще ждало, девушки в доме вряд сами бы до всего додумались. Беспокойство и предчувствие чего-то нехорошего скребли грудь. – Тебе не кажется, что дом видно? – Нет...Сейчас уже темно, весь свет должны уже были погасить. – Надо будет проверить все завтра, ты мне поможешь. Надвигается гроза, деревья может повалить. – Слушаюсь. *** Мейнхард сидел в саду, скрытый за окружающими его кустами чёрной смородины, спрятался в нежелании и грубо говоря, невозможности помочь. От конфронтации приказов неприятно саднило руку и холод помогал успокоиться. Вокруг была полная тишина, даже стрекот кузнечиков прекратился. Кроны деревьев нависали над ним чудовищем с разинутой пастью, в которой виднелась только чернота. Ночь была холодной, сырой и затянутой тучами. Он еле-еле мог различить хоть что-то в 30 сантиметрах от себя, только слышать запах смородиновых листьев и грозы, которая стремительно двигалась на него. До главного входа пришлось добираться наощупь вдоль стены. Погода всё ухудшалась, порывистый ветер то и дело подгонял в спину, пихал в бок, хлестал по рукам осыпавшимися листьями. Небо гневилось, кипело и наконец взорвалось раскатами грома и вспышками молний. Руки так и приросли к дверной ручке. Боясь пошевелиться, Мейнхард скользнул в дом, но не мог отойти от двери и все смотрел куда-то в черноту, и сознание рисовало ему чудовищ из стали и пороха. Всё вновь по-прежнему было тихо и только яростный ветер начинал уже тихонько подвывать и посвистывать. От ужаса тошнило. Только обернувшись он обратил внимание, что темнота поглотила и дом. Горничные расставив немного свечей у дверей и лестниц бегали и только стук каблучков извещал о том, где же они. Окна плотно зашторенные должны были сдержать непогоду и не дать стеклам разбиться. Где-то в глубине дома на верхних этажах командно выкрикивала главная горничная. Мысль остаться у парадных дверей все же была самой спокойной. Тревожное желание бежать еле удавалось сдерживать, а сердце в груди то замирало, то бешено стремилось к 200 ударам в минуту, выбивая из головы сознание. Вода ударила в окна словно заиграл барабанщик. Массивные капли заливали сад, а порывы ветла ломали ветви деревьев и кустарников. И все это безумие разгоралось прямо перед глазами за считанные минуты. Сквозь щелку приоткрытых гардин он не видя ничего кроме собственных домыслов смотрел в серебристо черный мрак. Во двор въехал автомобиль, различимый только по смазанному свету фар. Слышны были приглушённые хлопок двери, смешавшийся с громом, обрывки голосов, пытающихся перекричать ветер. Или может ему просто казалось, что слышно. *** В поместье было темнее некуда, словно в чёрной коробке, закрытой наглухо. Хотя нет, стоило чуть отбросить волнение и крохотные маячки свечей забликовали в разных углах. Свеча у лестницы уже еле теплилась, догорая из последних сил. Еще несколько секунд и она померкла, погружая все в изначальную кромешную тьму. Александр не рчень любил мрак. В нем невозможно было контролировать ситуации. В темноте он был на равных со своими врагами: они не могли друг друга видеть. Оиууда-то справа послышался шорох ботинка о паркет, а тяжелые гардины едва различимо дернули свои деревянные кольца на карнизе. Возле сердца словно запылал тяжелый револьвер. Предохранитель щелкнул, и тело опалило волной уверенности и гнева. Кто бы то ни был, ему стоило сейчас же подать голос, и если бы это был кто-то из слуг, то так и было бы. Но очевидно никто не собирался раскрывать своего местоположения. Морозов медленно, как можно более тихо, двинулся в сторону колонн парадного зала. В сути, это было высокое пустое пространство, демонстративное, создающее иллюзию расширения дома. Колонны поддерживающие внутренние "веранды" второго этажа, формируя своеобразный щакрытый коридорчик между дверьми соседних залов. Чужие шаги стихли, неизвестность поглотила пространство снова, уже полностью. Стало очевидно, что оба услышали друг друга и понимали важность исчезнуть из восприятия друг друга. Однако у одного было преимущество знания собственной территории. Что-то едва коснулось плеча, что-то мягкое, звук соприкоснувшихся тканей коснулся уха. В мгновение молния, сквозь щели гардин разрезала тьму ярким белым светом. Голубые глаза смотрели резко суженным зрачком, в упор. Раскаты грома поглотили звук выстрела. *** В ушах звенело, немец пошатнувшись схватился за тумбу. Хрустальная ваза качнулась и со звоном разбилась вдребезги. Все вокруг оглушало. Тело, потерявшее 3 из 5 чувств, неистовствовало, стремясь вернуть мозгу понимание пространства и ситуации. Брюки насквозь мокрые и неприятно липли к бедру. А когда шок прошёл, стало очевидно, что не только к бедру. Под сырой тканью, облегающей всю ногу, обжигающая жидкость стекала всё сильнее и интенсивнее. Место ранения словно опалило раскаленным огнём. Пуля точно попала в бедро. Выстрел был в упор. Мысли ровным списком анализировали собственную травму. Рефлекторная слеза смочила пересохшие плотно сжатые губы. Кровь была повсюду, а рана зияла с двух сторон, он под пальцами смутно ощущал собственную разодранную плоть. – Sheiße. – Мейнхард? Это ты!? – Револьвер поспешно вернулся на продохранитель и во внутренний карман. Левую руку стало заметно жечь, что лишь подтверждало, он ранил именно немца, с которым не так давно заключил контракт на сохранение жизни. Умрет один и умрет второй. Неожиданно быстро их существование оказалось на волоске. – Какого черта ты делал, прячась так?! – (Уже не важно. Дай ремень.) – Они друг друга не понимали, это было очевидно, поэтому он схватился за пряжку, и под возмущенные брыкания все равно умудрился вытащить его и туго стянуть на ноге, перекрывая кровоток. Будь он хоть воплощением народа, хоть человеком, через полчаса в лучшем случае он истечёт здесь кровью, как скот на бойне. – Что тут происходит?! – Владимир резко освещает пространство перед собой масляной старой лампой. – Кто поднял такой шум?! – Главная горничная также держала в руках лампу и торопливо спускалась по главной лестнице. – Боже милостивый... Две скудные лампы освещали полностью почерневшую от крови ногу немца и такое же черное размазанное пятно под его туфлями. Бледное лицо Айземанна покрылось холодным потом, но шок еще кипел адреналином в крови, от чего сознание его было спутанным, отрицающим и искусственно спокойным. – Галина... – Дворецкий откровенно не знал что в такой ситуации делать. Дорогу точно размыло дождем, по ней не проехать в город, гроза не даст им даже выйти за порог дома. Словно в подтверждение сверкнула молния и где-то вдалеке загрохотало. – Принеси аптечку. Всю. И чистых наволочек - распустим их на повязки. – (Мне нужно в больницу.) – (Это невозможно) – (Что значит невозможно. Почему невозможно отвезти меня в больницу?! Я же умру!) – Паника накатывала быстрыми волнами. Он был спокоен только по причине того, что рассчитывал на квалифицированную помощь. – (Успокойся. На улице гроза, мы ничего не можем сейчас!) – Владимир был зол сложившейся ситуации. Он о контракте знал. Все же, Александру невыгодно было хранить от него такие сложные секреты. Дворецкий знал о воплощениях, о способностях, что те имеют, о контрактах в самой их сути. – (Ты же врач. Хирург, если Александр правильно сказал. Тебе выдадут иглы и нити.) На белом лице застыло выражение полнейшего ужаса. Что значит выдадут иглы и нити. Да как можно такую рану зашить без сложных инструментов. Треть его бедра разорвана в клочья, на ране порох, пыль, грязь, он касался её. Как минимум ему нужен полный набор антисептический и обезболивающий. – (Я не смогу...Я же никогда на себе. Мне нужно слишком много.) – (Если ты не можешь ее сохранить. Значит тебе придется ее себе отрезать.) – (Нет!) – От отчаяния скулить хотелось. Как можно быть настолько жестоким и цинничным. Такие решения принимают не так наскоро, их оценивает и взвешивает целая бригада хирургов. А ему вот так просто предлагают сделать себя инвалидом. – (Я не смогу это полностью восстановить, из-за того, что есть риски инфекции. Мне обязательно нужно в больницу....Но я могу выиграть себе день. Нужен хороший свет и желательно йод) *** Мейнхард сидел на кухонном рабочем столе, опираясь спиной на грудь Александра. Руки русского крепко вцеплялись ему в плечи, а грудь ходила ходуном, от частого тяжёлого дыхания. Контракт хищным паразитом расползался по руке багровыми линиями. Владимир наблюдал, готовый переводить, и если надо помогать собственными руками. Кончики его пальцев слегка подрагивали. Не было безвыходных ситуаций в жизни, но ситуация в которой они оказались требовала от них очень жеского выбора дальнейших действий. Галина Дмитриевна Смирнова - главная горничная - тонкими жильстыми руками крепко стягивала ремень на раненой ноге. Холодные посеревшие глаза смотрели строго и испуганно. Она оказалась в поместье 3 года назад, одна из первых, и долго удерживала порядок, который считала верным. Война разрушила ее жизнь, ее дом, ее семью. Она бежала из родных мест, гонимая врагом в спину, когда Александр приютил ее в своем доме, в обмен на службу. И сейчас она делала именно то, что лучше всего умела делать и в армии. – Klemm nicht so stark, ich fühle die groß Durchblutungsnot. (Не пережимай так сильно, кровоснабжения нет совсем), – Эммори осторожно отодвинул её руку в локте, чтобы видно было свою ногу. Штанину брюк срезали, она где-то кровавой тпяпкой валялась под столом. Белая скатесть медленно, но верно покрывалась кровавыми пятнами. Зрелище не худшее, но вот осознание, что в этом кровавом месиве, пахнущем металлом и обожжённой плотью, предстоит найти собственную перебитую артерию, сшить её прожжёнными над огнём иглами...это заставляло тихо содрогаться в душе. – Alexandr. Wenn Ich bin ohnmächtig, du hältst mich und gibst mir Ammoniak. Meine Hände muss im diese moment nicht bewegen. Sind alle verständlich? (Александр. Буду терять сознание, будешь держать и подсовывать нашатырь. Только смотри чтобы у меня руки не двигались в этот момент. Всё понял?) Владимир переводил каждое слово мелко дрожащими губами. – (План такой: я остановлю кровотечение, сшив между собой концы самой широкой артерии.) – В тусклом свете из нее все еще сочилась слабо кровь. – (Обезболивающего у меня немного, поэтому мне нужно что-то в зубы. Просто не давайте мне убирать руки. Если нужно будет, Владимир, держи их. Жгут снимать только когда я буду об этом просить.) – Подожди... – мужчина нахмурился, не находя слов, – что значит будешь терять сознание!? – (Все всё поняли?) – Дворецкий и горничная сурово кивнули, а Морозов остался наедине со своими мыслями, боясь смотреть на то, как Мейнхард собирается копаться в собственной окровавленной ноге. С первым же движением ваты с йодом возле ран, страх уплыл куда-то на задворки: хирург полностью погрузился в работу. Обкалывал ногу обезболивающим, с силой стискивая зубы на кухонном полотенце, только бы не сломать их. Об боли стучало в висках, а сердце физически ныло от усталости, от изнуряющей тахикардии. Как мог, голыми пальцами и единственным зажимом он стягивал сосуд, от которого зависила большая часть всего. С этими инструментами он может очень мало, но получится хотя бы сберечь конечность, при должном старании. – (Отпусти немного жгут...) Кровь утекала сразу на стол, а с него капала на узорчатую шестиугольную плитку. Она впитывалась в швы, в дерево стола, в марлю, забивалась под пожелтевшие от йода ногти. Кожа Эммори переливалась, словно шкура хамелеона от синевато-трупного до белого и даже просто болезненно прозрачного. Но вскоре артерию удалось сшить более-менее удовлетворительно, чтобы кровотечение снизилось достаточно и можно было протерпеть до того, как погода усмирит свой пыл. Его руки были чуть ли не по локоть перемазаны, чернеющие. Кисти то зависали над ногой, трясущимися деревенеющими пальцами сжимая иглу, то снова раздвигали края раны, и нечеловек со змеиным шипением принимался подцеплять концы повреждённого ткани, стягивать оборванные, иссеченные края собственной плоти, хоть как-то стараясь избежать заражения. Прошло лишь едва дольше получаса, и за это время сознание Мейнхард терял уже дважды. В эти моменты казалось, что каждый раз, когда он моргает, то погружается в кромешный мрак, затягивающий в непреодолимое болото. Веки наливались свинцом, замирали каменные руки, замирало сердце. Головокружение было слишком сильным. – (Мне нужно зеркало) – Его голос звучал не громче шелеста страниц, даже лампа похрустывала и дребеждала порой громче, чем звуки его дыхания. Он попросты дышал через раз. – (Владимир, подними мою ногу..) Зеркало бегом принесла одна из горничных, заплаканная, она наблюдала из-за угла двери, и боялась подходить ближе к этим слишком сильным духом людям. Осмелилась лишь тогда, когда заглянула в пустеющие льдинистые глаза. Зеркальце небольшое, размером с книжку. – Стой тут. Хриплый голос дворецкого приковал ее к месту до тех пор, пока через отражение хирург стягивал последние лоскуты своей плоти.