Контрактор

Какая истощающая боль. Тихая, монотонная, расплавляющая сознание, забирающая все силы. И атмосфера давит едва ли не больше. По лбу скатываются ледяные капли пота, и кто-то утирает их платком, шершавым и тёплым. Его тело такое тяжёлое, а суставы такие тугие, словно он ржавая марионетка из стали, а по истерзанным сосудам течёт не кровь, а кипящая вода. Сколько ни старались ни Владимир, ни Галина, кровь окончательно не останавливалась. Крупная артерия в бедре, зашитая трясущимися от страха и боли руками, действительно остановила большую долю, но кровь из мелких сосудов просачивалась тонкими струйками через свежие слабые швы. Она была повсюду, пропитывала полотенца и простыни. Столько просто не могло быть её в теле обычного человека, но Эммори вновь извращённо повезло — его суть воплощения была не подвластна простым законам природы. Ткани организма регенерировали быстрее, чем истекала кровь. — Александр Александрович, ему нужно в больницу. — Дворецкий с плохо скрываемым гневом помогал бывшей санитарке в каждой её просьбе и пытался хоть чем-то облегчить чужую боль. Не то чтобы это было сострадание, но им не чуждо ничего человеческого. Слишком тяжело было смотреть на забытое зрелище войны. Она не проникала в это место лишь тогда, когда появлялся новый постоялец. — Я это понимаю. Но сейчас мы ничего не можем. — Гроза словно в подтверждение била окна в коридорах обломанными ветвями деревьев, хлестала потоками воды. Электричество выбило, и его не получится восстановить до тех самых пор, пока не стихнет непогода, если не позже. — И не только погода. У него нет документов. Пока ещё нет. Я только сегодня попросил их сделать. Представляешь, что с нами будет, когда мы привезём немца в больницу сейчас? — Да, Александр Александрович... — Нервы сделали своё, он стал безрассуден. Все были напуганы в самом деле, просто хозяин дома умело прятал эмоции в нервных движениях крепких рук, и они не трогали его мысли. — (Прижгите) Мейнхард тихо шептал бессвязные фразы, и только часть удавалось понять. Весьма омерзительную часть — прижечь то, что не останавливается. Будто бы запаять течь в трубе. Но даже огня, строго говоря, у них не было. Раскладывать приту было бессмысленно, она не так горяча, как кажется, да и чем, боже, им это делать прикажете. — Не слушай его, он уже бредит. Просто посмотри, сколько он потерял... — мужчина неловко переминается в липкой луже чёрной крови и начинает рвать принесённую ранее простынь на тонкие длинные полоски. — Будем поступать как знаем. Давать ему воду с солью и сахаром и молиться... Женщина тяжело вздохнула и начала туго бинтовать ногу. Что-то с этой раной было не так. И дело даже не в том, что они стояли все перемазанные оттенками алого и чёрного, словно только что забили дикое животное, нет. Он продолжал истекать даже с учётом того, что всё закончилось. Но, кажется, замечала это лишь она одна. Светлые волосы разметались по расшитому дорогому жилету. Под пальцами кожа была холодной и белой, но пульс на шее прощупывался натяжный, упрямый. Владелец этого слабого сердца точно не хотел умирать. В висках покалывало от фантомного гудения, словно бы он стоял, прислонившись ухом к капоту — контракт. Такой же надменный, гордый и инфантильный, как он сам, переливался укоряющими багровыми повторяющимися фразами на латыни «сохрани мою жизнь». — Надо перенести его в комнату и согреть. — Сейчас везде в поместье холодно из-за грозы. — В моём кабинете можно поставить диван ближе к камину. — В такую погоду мы от камина задохнёмся. Ветер сильный, дым просто не выйдет. Ситуация всё накалялась. Одна из горничных, та, что стояла с зеркалом в руках, осторожно опустилась на корточки и потянулась рукой к чугунной плитке. Там ещё едва теплились угольки дров. — Нина? — Там ещё есть тепло, может, как-то? — Нет, дорогая, так не получится, тёплые угли и дым — плохие союзники сейчас. — Женщина обмотала ногу остатками простыни. — Принеси все шерстяные зимние платки. Попробуем не прогадать, так не дать ему совсем остыть. — Молитесь, Александр Александрович. Морозов поднял лёгкое, словно фарфоровое, тело на руки и ушёл с кухни на второй этаж. Всё же в его комнате было всё лучшее в этом доме. *** За окном всё было насыщенно-серого оттенка. Деревья колыхались и трещали под сильными порывами ветра. Май начинался с гроз, прошедших по всему региону стихийной волной. Дороги были разбиты ливнем, поваленными деревьями, изрыты лужами и канавами. В таких условиях все были заперты в границах поместья, машина не проедет в такой грязи. Тяжёлый хриплый вздох разрезал тишину. Морозов вздрогнул за своим столом, оборачиваясь к окну. Галина открыла немного окно, придерживая его руками, хоть немного проветрить душное помещение. Хлопнула от сквозняка входная дверь. Её голос охрип от множества указаний и усталости. Нина, одна из горничных, заменяла её, помогая поддерживать распорядок в поместье, и иногда прибегала по поручениям: принести воды, полотенец, простыней, сладкого чая или просто сахара. И понятно, почему она была так недовольна. В дверь постучались. Понимая занятость женщины, Александр оторвался от блокнота, убирая его в запираемый ящик стола, и открыл дверь. Владимир прошёл с полным водой железным тазом в руках, игнорируя тяжёлый взгляд господина. За годы службы с самого детства он привык отличать тональности чужого гнева. Их семья издавна помогала в этом доме Михеевых. Семья без рода, без фамилии. Он был Кузьминым, был Смирновым, Тармашовым — какие только фамилии не менял за те немногие десятилетия, что прожил. От горячей воды исходили плотные клубки пара. Мейнхард словно белое полотно сидел у слабо разожжённого камина — сильнее его нельзя было разжигать из-за не стихающего ветра. Укрытый шерстяной шалью белого цвета, он походил больше на призрака из бульварных романов и шуточных статеек газет прошлого века. Дворецкий, стянув перчатки, осторожно промокал белые полотенца в практически кипятке и скатывал их в рулоны, подкладывая под тонкие руки. На предплечьях уродливыми розовыми линиями пестрели следы от розг... Но больше внимания привлекал контракт. Оба слуги разглядывали его с большим интересом — он словно живое существо перетекал словами и фразами на незнакомом языке. Порой всю руку расчерчивали одни и те же дрожащие слова, пока это что-то не успокаивалось и не превращалось в обычную «сектантскую» татуировку. — Я пройдусь по территории. Дверь раздражённо хлопнула, подгоняемая сквозняком. *** – Дядя! Александр вздрогнул, касаясь очередной печати в коре. Птицы изрядно её склевали, от неё уже не чувствуется той силы, что он вкладывал изначально. Мысленно помечая ещё одно дерево из множества пострадавших от грозы и времени, он наконец оборачивается к племяннику, стараясь смотреть куда-то ему в воротник. Он ненавидел его внешность, от неё мурашки стыда и гнева бегут вдоль позвоночника и стягивает скулы. Максим, старший сын его брата, был чертовски похож на деда, только хуже – льдинистые глаза делали его угловатое юношеское лицо неприятно строгим и высокомерным. Ботинки были испачканы грязью, волосы взмокли, а рубашка прилипла к груди – он давно бродит по улице. Опять его странная бессонница давала о себе знать. С каждым годом Максим спал всё меньше, а чувствовал себя при этом только лучше. Неприятное ощущение слежки и без того накалило атмосферу. Александр только вопросительно приподнял бровь и направился к следующей точке своего маршрута. – Почему ты всё ещё не даёшь мне видеться с Владимиром? Ноль реакции. Мальчишка фыркнул, успокаивая нрав. – Дядя, почему вы не позволяете мне видеться с моим учителем? – Он занят другими делами сейчас. – Какими делами? – Другими. На этом окончим этот разговор. Если у тебя нет других вопросов, отправляйся в дом. Сейчас не та погода, чтобы разгуливать тут. – А почему ты... – Макс натолкнулся на колючий золотой взгляд и решил, что пора прекратить очевидную провокацию. Кажется, в семье все страдали от своей импульсивности. Он задумчиво продолжил следовать за мужчиной по чавкающей гнилой листве, плотно покрывающей землю. – Почему вы, дядя, здесь в такую погоду? Хотя ответ был очевиден. Именно после гроз поместье становилось уязвимее, но никогда ему не удавалось найти бреши раньше, чтобы выбраться подальше, в мир настоящий, каким бы жестоким он ни был. Отец учил его всему, значит, он со всем справится. – Сейчас её самое удобное... время для разговоров. – Он провалился в грязь ногой. Тягучая от примесей вода заливала дорогие туфли, штанины все забрызганы. Бешенство медленно закипало в нём. – Возвращайся в дом. – Ладно. Что ж, значит, можно было идти в дом. Но Дядя не уточнил, в какой, значит, он сам выберет. *** Шнурки грязных ботинок перетягивали пальцы. Фаланги даже побелели, но это было не важно. Бесшумно ступая босыми ногами по ковру, Максим заглядывал в каждую комнату по пути. Он прошёлся по первому этажу, никого из слуг так и не встретив, и прямо сейчас направлялся в кабинет Дяди, надеясь хоть там встретить своего единственного друга и учителя. Однако даже в кабинете его не оказалось. Только вот открыв дверь, юноша уже не смог закрыть её обратно. В полутёмном кабинете на него засквозило из открытого окна, рама громко хлопнула, задрожало стекло и стало слишком тихо. Шум своего сердца заглушал всё. Во рту резко стало слишком сухо, но он сглотнул вязкую слюну. На него смотрел человек. Это без сомнения был человек, но белый, словно его создали из снега. Только глаза изо льда могли смотреть на него с таким холодом и безразличием. В голове до глупого всплыла сказка о снежной королеве, которую он вчера читал на ночь сестре. — Кто ты? Он всех знал в доме. Но этого человека видел впервые. — Максим! Мальчишка вздрогнул, заскакивая в кабинет и захлопывая зачем-то дверь. Стало совсем неловко, как на уроке, отвечая у доски перед всем классом. — Максим, открой дверь. Владимир настойчиво дёргал ручку, но голос его боязливо дрожал. Он не искал проблем ни себе, ни учителю. Но ему было слишком страшно, диковато. Он приблизился к человеку, сжимая в руках шнурки, словно трос, которым его если что вытянут назад. Вдруг этот человек захочет съесть его. Но голубые глаза только медленно следили за каждым его шагом. — Я тебя спрашиваю. Кто ты? В ответ так и следовала тишина. Человек хоть и смотрел на него снизу вверх, но взгляд его был словно бы отцовский или Дяди — это был взгляд того, кто уверен, что победит, стоит ему только двинуться. — Максим, — Владимир неожиданно зашипел прямо возле него. За спиной дворецкого была распахнута потайная дверь между кабинетом и спальней. — Сейчас же уходи. Я приду вечером, обещаю. Не заставляй меня выдумывать тебе наказание за строптивость. — Владимир, что это? Голос ребёнка на минуту напугал его. Он выглядел не как подросток. Коленки его подрагивали едва заметно, кисти сжались в тугой кулак, до белеющих костяшек. Даже волосы как у напуганной кошки встали дыбом. Они смотрели друг на друга ненавистью и страхом. Невольно его самого пробила дрожь от того, как спокойно и неторопливо, игнорируя надоевшего Максима, Эммори повернул к нему голову. Эти мёртвые глаза... — Сейчас же уходи. Александр войдёт сюда, и нам обоим несдобровать. Ты знаешь, как открывать двери, давай. *** Дорога только к вечеру просохла достаточно, чтобы объезжать колею. Машина натужно, но справлялась. Александр напряжённо сидел за рулём, прожигая дорогу взглядом. Деревья словно разЪезжались в стороны перед ним, небольшая, но умиротворяющая оптическая иллюзия. На заднем сиденье, прижавшись лбом к сухому, угловатому плечу Галины, полусонный Мейнхард. — Ты дозвонился до Воронина? — Да. Он при мне же набрал Москву. — Отлично. Адрес? — Я сориентирую, когда будем в городе. Дальше до самой больницы тишину изредка прерывал только скрип дворников. Никто не был готов к тому, что милиция прибудет настолько быстро, хотя это было объяснимо столь обеспокоенными, подозрительными лицами медсестёр. В особенности говорящим был задумчивый взгляд пожилого хирурга с глубокой сединой коротко стриженных волос и ровной властной манерой речи, которой обладал каждый заслуженный и уважающий себя хирург. После осмотра он созвал бригаду врачей и ушёл куда-то, а по возвращении сотрудники больницы не спускали с них глаз. Благо одежда на них была непримечательная. Галина сидела на стареньком стуле в коридоре в аккуратной дорогой юбке-карандаш пониже колена. Блуза под горлом была украшена замшевой лентой с перламутровой брошкой такого плохого качества, словно её делал ребёнок из створки речной устрицы. А вот руки были спрятаны в тонких кружевных перчатках белого цвета. Александр отлучался в сопровождении медсестры на улицу покурить. Та смотрела на рослого мужчину в опрятном костюме, как сорока смотрит на драгоценность. На Владимире простые льняные штаны широкого кроя, модные до начала войны, и простая рубашка серого цвета без лацканов, застёгнутая под горло. Окружающие старались не слишком смотреть на обожжённую половину его лица и шеи. — Здравствуйте, товарищи. — Несколько сотрудников правоохранительных органов прошли в узкий коридор перед операционным блоком, загораживая собой выход. — Разрешите представиться, младший лейтенант милиции Бахрамов Андрей Степанович. Я полагаю, Коган Эдуард Романович сейчас в операционной. Какое интересное имя. — Мужчина лет 30, с морщинами в уголках губ от постоянной улыбки, смотрел на ожидающих оценивающе. — Мне необходимо узнать, как он получил это ранение. Дворецкий наскоро придумывал историю на основании мыслей, которые пришли ему по дороге сюда. — Гуляли в городе, выпивали, да и вышло так, что столкнулись с кем-то на улице. Плечом так, бывает, знаете же, ну, слово за слово, сцепились. Я же не мог знать, что у него револьвер. Он выстрелил по нам и попал Эдику в ногу, потом ещё мимо выстрелил, а когда Эдя упал, мужик сбежал. Видимо, испугался, что убил. — Очень может быть! — Бахрамов более-менее удовлетворённо, прищуренно всматривался в безразличные, спокойные черты лица Галины, внимательно слушающей историю. — А вы, дамочка, кто такая? — Фельдшер. Бывшая. — Очень способная женщина. Хотя никто не обещает, что Коган очнётся в своём уме, если вообще выживет. Кажется, он потерял около двух литров крови. Такс, а кем же приходитесь пострадавшему? — Никем. — Это моя жена... почти... мы всё никак не распишемся. — Неловкая пауза окрасилась ещё большим смущением, когда Галина стала мять край юбки, но с красивой улыбкой всё же кивнула. Она не хотела замуж. — Скажите, откуда вы и где произошло нападение? Вдоль стены раздался частый стук. Сотрудники отступили в сторону, и в сопровождении дежурного врача вошёл человек в накинутом на плечи халате. Очки в тонкой оправе висели на цепочке под воротником. Мужчина чуть выше среднего, навскидку около 180 сантиметров, внешне за 40, тонкая проседь в каштановых висках, белая рубашка, хлопковая серая тройка. При виде него Александр, пришедший сразу после, заметно напрягся и окончательно отстранился от ситуации, вставая к окну. Ждал момент, когда можно надеть полог. Все вопросы решит Москва, а значит, ему вообще лучше молчать. — Добрый день, товарищи. — Вошедший протянул руку Бахрамову в приветственном жесте. От него сквозило уверенностью и высокомерием, чего сотрудник милиции не одобрил и в грубой манере проигнорировал жест. — Я юрист, хороший друг этих двоих. Меня зовут Власов Константин Витальевич, я уверен, вы слышали это имя.