Контрактор

Это был промозглый март. С их первой встречи прошло уже около 3 лет, которые пролетели незаметно за налаживанием отношений между новыми существами. За окном бежал стремительный 1924 год, ревущий всей Германии о своём величии: вся страна, сбитая ужасающим размахом войны, понемногу вставала на ноги. Люди учились жить заново, производство оживало стремительными темпами. Жизнь возвращалась в разорённые земли усилиями сотен голов и тысяч рук. Город серый, дождливый, разбитый и израненный пел и кричал доносящейся из-за дверей столичных заведений громкой весёлой музыкой, смех и пьяные, фривольные выкрики звучали из всех окон молодых квартир. Юный, соответствуя времени и настроению своей страны парень шагал в потрёпанном коричневом пальто нараспашку, неотглаженных тонких брюках светлого бежевого оттенка, замызганных от вечных стирок и непогоды, в цвет им жилет и посеревшая, некогда белая рубашка. Лента на шее небрежно болталась, завязанная на двойной кривенький узел, а кепка прикрывала густые кудри каштановых волос. Маттиас шагал быстро, взмахивал руками в выразительных жестах так, что полы пальто, как крылья разлетались в стороны. Александру рядом с ним приходилось иногда отступать в сторону, но ему нравилось смотреть на юношу, полного бунтарства и наивности, смешанного с безумными идеями образованного взрослого. Страна напоминала собой цирк под открытым небом, за кулисами которого кипела ожесточённая работа, и старший из Айземаннов вполне достоверно отражал дух своего народа. – Только представь! Всего пять лет назад мы были в полной разрухе! А сейчас!? – немец подскочил ему прямо под ноги, подрезая, сверкали серебристо карие глаза от пьянящей радости. – Мы перевыполнили производственные планы прошлого года, сократили уровень безработицы до считаных миллионов, рождаемость понемногу поднимается! Брат меня совершенно не слушает и не понимает, но ты понять должен! Голос его вздрагивал от перевозбуждения, сбивался на жуткий акцент так, что не сразу можно понять, что было сказано, но он поправлялся довольно резво, если видел хоть толику замешательства на русском лице. – Да, я иногда читаю документы Николая и не мог не отметить, что состояние твоей страны заметно улучшилось. Как и твоё знание языка. – О, это мой талант! Хотя у нас, в смысле воплощений, и без того хорошая память, у меня она исключительная! Я ничего не забываю. Однако это не значит, что так уж легко можно произносить такие кошмарные в звучании слова... Пойдём, я кое-что тебе покажу! – Усмехаясь и пряча глаза под козырьком кепки, он схватился за рукав дорогого серого пальто и потянул мужчину в одну из распахнутых дверей очередной забегаловки. Круглые столы были плотно расставлены у импровизированной сцены, сложенной из нескольких длинных, на вид тяжёлых ящиков. На сцене стояла девушка, одетая по-мужски, закинув огромное по размеру пальто на плечи, она размахивала рукой с трубкой и что-то невнятно выкрикивала, скорее попусту изображая какого-то важного чиновника и развлекая народ. Неумытая, с всклокоченными остриженными неровно волосами она вызывала тихое презрение отверженного монархиста, но его друг был наконец весел и непринуждён после долгих лет надламывающих душу проблем. Несколько ребят сидели прямо на столах и что-то декларировали на немецком, перескакивая сразу на два языка - французский и польский - перебивались на пьяный смех и кашель. Александр чувствовал себя в подобном месте лишним, атавизмом прошлого. Среди этих разодетых как циркачи и недотеатралы веселящихся людей, стремящихся забыть кошмары ушедшей бедности, он был чертовски богат, аккуратен и красив. Беснующийся Маттиас, уже подхвативший у кого-то ритм странной песни, возвращался, напевая под нос эту самую несуразную мелодию. Он подходил почти в припрыжку, вертелся, но донёс-таки что-то местное и алкогольное, разлитое по гранёным зацарапанным стаканам. – Ты можешь не пить, если не хочешь. Я на самом деле тоже не любитель, но не принято отказываться от подарков. Посмотри, как счастливы эти люди! – Да, ты прав, они счастливы.

***

Камин трещал равномерно, подстраиваясь под ритм напольных старинных часов. Мейнхард сидел в широком кресле, вытянув длинные тонкие ноги. Лоснящиеся платиновые волосы ловили на себя отблески рыжего пламени, а голубые глаза томно прикрывались от накатившей за день усталости. Он вслушивался в треск поленьев, тихое тикание часов и перестук капель по стеклу. Николай стоял у рабочего стола, внимательно вчитываясь в исписанные желтоватые листы затертой зелёной тетрадки, в которую Эммори записывал свои как политические идеи, так и повседневные мысли. Это помогало ему разобраться в собственной голове, разложить всё по полочкам. Николай был прекрасным воплощением, порой Эммори казалось, что он смотрит на Бога. И совершенно не важно было, что никто из них двоих этого самого Бога совершенно не признавал. Статный широкоплечий, выдающегося роста он был словно пронизан изяществом природного характера, такой плавности и точности движений в нём самом не воспитали даже лучшие анатомы его университета. Тёмно-каштановые волосы остриженные свободно и слегка небрежно, уложенные назад, ловили на себя отблики улицы. Голубые глаза цвета первого декабрьского льда, слегка припорошённого таким же первым снегом, смотрели пронзительно, оценивающе. Пугающе. Невольные мурашки бежали по спине, а руки сжимались. Николай словно хватал его взглядом, и Эммори противоестественно цепенел, как заяц перед волком. Это были глаза полные силы и уверенности в своей силе. Силе не только характера, но и физической. Бывали моменты, когда немец мог застать его совершенно иным. Игривым, увлечённым, простодушным, но этой силы даже тогда невозможно было не заметить. С какой скрупулезностью и быстротой он прямо при нём вычерчивал сложнейшие схемы, как легкой рукой помогал рисовать анатомические рисунки для очередного самописного атласа, что Мейнхард создавал из личного перфекционизма и прихоти. Они почти никогда не говорили о политике. В моменты редких встреч это было совершенно им не нужно. Николай сбегал от постылевшей повседневности в крохотный, продуваемый всеми сквозняками мира кабинет, кутался в пальто и рассматривал очередной детальнейше выполненный на плотной сероватой бумаге рисунок, ожидающий, когда же копошащийся уставший хирург найдет наконец коробочку с инструментами и вошьёт страницу в переплёт. С Эммори Николай был свободен. С Эммори он мог прогуливаться по улочкам. С Эммори он мог часами сидеть в разбитом от бедности старом сквере и разглядывать серых, грязных и одутловатых от голода птиц с какой-то парадоксальной радостью и легкостью. Тонкий, очерченный профиль немца завораживал. Его походка, немного неуклюжая, особенно в промозглую погоду, как в нынешнем марте, немного шаткая: удивительная смехотворная черта - терять равновесие, слишком сильно задумавшись. Он не раз ловил хирурга под руку, когда того вновь вело в сторону, куда-то вдаль от вертикальной оси. Приятнее было и ужинать. Они никогда не собирались на кухне для этого. Эммори ел маленькие порции и много места ему было не нужно, маленький чайник пряного чая прекрасно умещался на прикаминном столике. Николай же плотно ел в обед, так что к концу дня либо вовсе обходился без еды, либо забивал лёгкий голод чем-то пресным или обычным терпким кофе. Вечерняя чашка как раз тут, пустая, с легким налётом по краям и остатками на дне, стояла на месте записок, которые он сейчас критично оценивал, не беспокоясь о чувствах автора. Автор в конце концов на это и рассчитывал. – (Ты всё же рассуждаешь как врач, а не дипломат.) – (Я всё же никогда не стремился им становиться. Я выучил тот словарь, что ты дал мне в прошлую нашу встречу. Удивительно, как порой нелепо звучат медицинские инструменты и термины на русском.) – (Рад что ты оценил. Не хочешь попрактиковаться?) – (Нет, я устал за этот день. Было много дел в институте.) – (Тебя повысили?) – (В конце концов я ведь не человек. Нет совершенно ничего удивительно в том, что я запоминаю многотомники энциклопедий и учебных пособий всего за тройку-четверть месяцев, а оперирую лучше многих других)– Эти слова давались тяжело, ведь на деле все было совсем не просто. Он набивал мозоли на пальцах, испысывая бесчетное количество страниц, делая огромное для студента количество операций. С каждым днем это вытягивало все больше сил. – (Удивительное существо. Во всех планах.) – Его взгляд был осторожный, ласково одобряющий, как у наставника поощряющего своего лучшего ученика. – (Не присоединишься ко мне совершенно? Ты весь день на ногах) – (Привычка) – Он плавно придвинул массивное кресло и сел в него, закидывая ногу ногу. Аккуратные туфли на ногах были чуть потертые на мысках, каблуки обладали едва заметными следами ремонта, но в остальном мужчина выглядел совершенно не так, как звучала революция в его стране. Спокойно, лаконично, всезнающе. Революция продвигалась с золотых рук спонсоров. Николай же этих спонсоров находил и заманивал, преследуя совершенно личные цели. То был идеал дипломата. Эммори к этому идеалу никогда не стремился. Но порой подумывал, что зря... Холодная рука выдернула его из раздумий, заправив упавшую на лицо прядь за ухо. Горло сжалось от резкого спазма так, что трудно стало дышать. Сердце пару раз ударило его стальной кувалдой волнения по вискам и отступило. Рука оправила воротник и исчезла из его личного пространства. Николай как всегда...Близко. Касаясь коленями. Но не от тесноты маленького кабинета. Просто потому что его тянуло. Вот так ненавязчиво касаться, долго здороваться за руку, подкуривать сигарета об сигарету. До мурашек интимно и бесстыдно. Николай был галантен и бессовестен до той степени совершенного безразличия, о которой Эммори мог только подозревать. Открывать дверь автомобиля, помогая уставшему от ночного дежурства хирургу подняться на ватные ноги; словно даме, накинуть на плечи пальто, заметив подрагивание рук; или, что совершенно постыдно было для него, это самое пальто снимать и надевать, когда они бывали на улице. Врач казался в таких ситуациях непозволительно хрупкий, фарфорово-бледный, с лёгкой синевой под небесно-голубыми глазами, с платиной коротких волос, едва прикрывающих край ушей. От присутствия Николая в его жизни всё переворачивалось с ног на голову, взрывалось фейерверками. Он чувствовал себя многократ увереннее, когда на своих лекциях для неопытных курсистов ловил взгляд из под полуприкрытых ресниц и довольную, горделивую улыбку тонких губ. Но в той же степени опасался того, как сильно его влияние. Противоречивость чувств сводила с ума.

***

- (Порой мне кажется, что удивляться тебе можно вечность) - Николай в привычной манере помог снять потемневшее серое пальто, взмокшее от смердящего за окном городского тумана. В кафе усталые официанты раздвигали столы, собирали осколки какой-то посуды из щелей в скрипящем полу. Уставшая от погромов последних дней пожилая пара обедала, спрятавшись у лестницы. Молодые люди присели через столик от них, разглядывая улицу через треснувшее окно. Сквозняк едва посвистывал сквозь них. - (Сразу из операционной ты непринуждённо идешь обедать, будто бы не вскрывал человеческое нутро полчаса тому назад) - (Я слышу это от того, кто утром присутствовал на учебном вкрытии подростка.) - Эммори убрал волосы в хвост на своём затылке, недовольно хмуря тонкие брови. Завязывать их стало проще, а значит, он запустил себя. Николай закатал рукава белой рубашки и сложил руки в замок, с любопытсвом следя за своим спутником - (Это совершалось руками советских врачей, я не мог не присутствовать.) Обед подали скромный, невзрачный, почти не имеющий никакого запаха. Есть тем не менее совершенно не хотелось. Не потому, что зрелище человеческих органов и впрямь после отпущенной колкости отбивало аппетит, больше из того, что вообще есть не хотелось, уже пару дней. По Берлину гуляли волнения, весна была отравляющей, моросили дожди, бились стёкла и звучали ночами погромы. Календарный листок, оборванный официанткой у стойки, говорил об ушедшем 3-ем апреле 1924-го года. Хирург задумчиво складывал из остатков второго блюда нечто, по форме напоминающее содержимое грудной клетки, как ему казалось, и смотрел прозрачным взглядом. Резкий треск и удар истерзанной входной двери выдернул его, словно за шкирку подкидывая на месте. Эммори уставился на Николая и замер, обращаясь во слух. Русский спокойно взял в руки стакан с кофе, обжигая пальцы о нагретый металлический подстаканник и непримечательно скосил взгляд на двух вошедших коренастых мужчин. Рабочие куртки их были испачканы мокрой пылью, лица - грязью, ссадины на руках говорили о недавней драке. Они, возмущённо переговариваясь о чём-то, издалека непонятном, сели в углу, недалеко от них и пожилая пара поспешила удалиться. Один из них, гаркнув официанта, послал взволнованно обернувшемуся Эммори нечитаемый строгий взгляд и уселся, скрипя половицами и хрупкой опорой стула. - (Почему этот горделивый подлец фон Людендорф был оправдан, а остальным придется гнить в Ландсберге!) - Ни один мускул не дрогнул на лице Николая, он как и прежде учтиво оглядывался по сторонам и иной раз, легко мыском туфли стукал Эммори по лодыжке, выводя его из ступора, и подсовывал в руки кофе. - (Ничего, едва ли это надолго. Они ведь и без того получили минимальный срок. Скоро всё изменится, прощайте бедность и безработица) Эммори нервно вздрогнул, гремя чашкой, чем вновь удостоил себя изучающими взглядами. Николай положил несколько ровных купюр, вынутых из внутреннего кармана, подхватил оба пальто и вытягивая за локоть немца из-за стола поспешил удалиться. - (Что с тобой? Ты бледен) - Пальто легло на плечи успокоительным грузом. - (Ничего. Ночью не мог уснуть. Пойдём отсюда) - Мужчина молча проводил его взглядом и пошёл следом, держась на шаг позади. За последний год их встреч он осунулся: как и прежде горделивый, изящный и пунктуальный, он забивался куда-то в свои мысли и смотрел непроницаемо вдаль. События в стране разворачивались слишком стремительно. Пока молодое поколение развлекалось, ослеплённое мимолётными успехами, он жил в настоящем мире. Мире, где люди болели и умирали, грустили и сходили с ума от тоски. В Мюнхене особенно сильно гремели беспорядки, как и здесь коммунисты всюду устраивали потасовки с националистами, ночами звучали выкрики и звон битых стёкол. В его квартире тоже не уцелело одно из стёкол на кухне. Унылая неосвещенная лестница вела на второй этаж, Эммори открыл, ворча, заедающий замок и спрятался в тени прихожей. Бесконечные стрессы утомляли. Немец сидел в простом деревянном кресле, вытянув тонкие ноги в прихожей и запрокинув голову. День был далёк от завершения, Николай знал весь его распорядок, как и то, что с его руки назначили встречу нескольких влиятельных врачей обеих сторон. - (Статьи советских врачей пользуются популярностью. Студенты только о них и говорят в последнее время.) - (Тем не менее ты совершенно забросил русский. Одними словарями ты ограничиться не сможешь) - Он никогда не принуждал, говорить на русском начинал только после просьбы, медленно, смакуя каждое слово и интонацию, чтобы легче было распознать слова. Однако просьбы совершенно прекратились, как и банальное заучивание. Эммори крутился в больнице и университете, изредка вот так сбегая домой, порой не доходя и дальше прихожей. - (Знаю-знаю. Прости) - Голубые глаза блеснули в полумраке, бросая кроткий взгляд на неподвижного мужчину. Николай стоял, прислонившись к стене напротив него, и смотрел...изучающе. Как всегда. И это утомляло порой едва ли не больше, чем полная смена в больнице. - (Эммори, надо подняться.) - Он не упрашивал, это была сухая констатация факта. Он вырвал последнюю надежду на паузу, на перерыв. Немец сдавленно выдохнул сквозь зубы, оторвался от спинки стула и только уткнулся в колени в сложенные лодочкой ладони. Всё было хорошо, он даже ждал этой встречи, он знал, что хотел спросить у заграничных коллег, но ноги отказывались поднимать его. Разговор рабочих вытравил из него всё живое. Сквозь пальцы он видел начищенные туфли Николая. Он не двигался. Молчал. Часы в прихожей тикали слишком громко. Слишком. Глубокий вдох. Долгий выдох. Не имеет значения, что он сейчас чувствует, такой возможности он больше не получит. У него нет права жаловаться, не сейчас, не в это время. Когда-нибудь после. Не сейчас. Не-сей-час. Он оттолкнулся обеими руками от подлокотников и на покачивающихся ногах приводил остатки себя в какое-то более-менее состояние. Немного пошатывало, но это мелочь, он оперся о подставленную руку, схватил с пола забытый в спешке утром шарф и накинул на шею. Да, так определённо лучше.

***

Улица утопала в туманных сумерках. Зажигались в домах тусклые люстры и лампы, освещая дорожки даже больше, чем мигающие на последнем издыхании уличные фонари. Было зябко, холодно, скулы и руки быстро покраснели, а пальцы продрогли, но после насыщенного дня спустить напряжение было просто необходимо. Дым мягко скользил между губ. Голова кружилась, к горлу подходил знакомый тошнотворный ком и желудок сворачивало спазмом, потому что курить голодным не стоило. Однако денег в кошельке оставалось совсем немного, а надеяться на выплату зарплаты в срок он не мог, приходилось экономить. Сигареты тоже, затягиваясь мелкими вдохами и подолгу задерживая дым в лёгких. Николай шёл чуть позади, неспешно широко шагая, и рассматривал чужой затылок, изредка из привычной предосторожности оглядываясь по сторонам. Морось дождя больше походила на крупный туман, собирающийся в прозрачные бусины на его пальто. Под ногами больше не шуршала придорожная пыль и люди понемногу выходили с работы, также как и они, направляясь домой. Со спины на польском, перескакивая на неграмотный немецкий окликнул слишком знакомый с недавнего времени голос. Николай ухватил Эммори за край пальто и задвинул себе за спину, приветливо откликаясь весёлой кампании. - (Рад вас видеть, Михаил!) - Эммори за спиной заинтересованно скосил взгляд, но почти кожей чувствовал предостерегающее напряжение своего друга и вмешиваться не спешил. - (Это Ваш друг? Не познакомите нас?) - (Не стоит. Мы крайне устали за день, хотелось бы провести вечер дома.) - (Ну всё же! Позвольте угостить вас ужином. Нам столько стоит с Вами обсудить.) - Поляк в дружеском жесте положил руку на плечо Николаю, с любопытством заглядывая украдкой на едва заметный за ним профиль хирурга. Эммори по всем меркам для каждого был слишком красив, можно было бы сказать, что он походил на ожившую скульптуру: платина волос даже несмотря на влагу поблёскивала, почти белые ресницы скрывали такие же голубые, как и у самого Николая глаза... Морозов вежливо убрал руку со своего плеча и сделал шаг в сторону, снова закрывая на него вид. - (Давайте назначим встречу на завтра. Право, у меня есть ещё сегодня дела.) - (Вы как всегда слишком правильный! Хорошо, давайте встретимся в этом пабе завтра после рабочей смены!) - Мужчина развернулся на стертых каблуках заношенных туфель, взмахнул рукой на прощание и всей кучей уставшего рабочего сброда они ввалились с шумным возгласом в распахнутые двери паба. - (Пойдём отсюда) Николай, подтолкнув его под поясницу, поспешил поскорее скрыться, заворачивая в узкие переулки. Эммори устало спотыкался и переходил на бег, когда в очередной раз его тянули в новый закоулок, пока они не вышли вновь на оживлённую вечернюю улицу в паре домов от квартирки хирурга. - (Кто были те люди? И почему они интересовались присоединимся ли мы к ним? Никогда их прежде не встречал...) - Мейнхард устало вздохнул и достал из кармана помявшуюся пачку сигарет. Одна сигарета разломилась и табак рассыпался в пальто. Злобно вздохнув сквозь зубы, он подпалил то, что осталось, и побрёл в направлении парадной. Хотелось есть. На лестнице опять было темно, фонари менять никто не планировал, куда проще было смириться и наощупь по стенке, улавливая под ногами отблески улицы подняться на третий этаж и также пальцами нащупать замочную скважину старого замка. В квартире света не было, лампочки были вкручены только в спальне и в кабинете, на кухне он вечером довольствовался старой лампой найденной в кладовой ещё от прошлых хозяев. - (Всё ещё не хочешь сменить это на нормальную квартиру?) - (Я привык к этой.) - Говорить вслух о том, что ему едва и на эту хватало денег - не было нужды, Николай и без этого всё знал, но тактично не упоминал о его положении, стараясь лишний раз не задеть его гордость. Эммори беззвучной тенью проскользнул на кухню, зажигая лампу и уже тогда соизволил снять с себя верхнюю одежду. Разуваться было лишним, пыль летела с улицы и сколько бы он не убирался, к вечеру уже опять было грязно. Окно на кухне и было главной причиной беспорядка, оно скалилось осколками разбитого стекла прямо на главную улицу, но как-то всё время находилось что-то важнее чем зайти к стекольщику и заказать новое стекло. Николай тихо сел за маленький стол, следя за ним взглядом. Эммори тихо открыл ящики и шкафы, насыпая кофе в турку, и оставил его на маленькой конфорке узкой плиты. Дома он не готовил вообще, только варил кофе им двоим. В окно засвистел сквозняк, задрожали осколки. Айземанн замер над чашкой смотря на белое дно, бессильно сжимая руки. Волосы бликовали, он перевёл ленивый взгляд на локоны, засматриваясь. Надо было постричься, но вроде и так было неплохо, даже удобнее, волосы в глаза не лезли на работе. Николай мягко положил руку на пояс отодвигая его в сторону и снял кофе с плиты, разливая по чашкам. - (Ты давно не отдыхаешь нормально. Твои атласы похвальны, но ты не можешь как твой брат спать так мало.) - (Тем не менее в мыслях как он, я не путаюсь) В памяти всплывало знание о том, что кладовая хранила в себе ещё какие-то старые доски, посуду, коробки с чем-то... надо было хоть как-то закрыть дыру, но пока что он просто смотрел на стекло и на блики улицы и грел руки о подсунутую чашку, обжигая подушечки пальцев. Дискомфорт помогал прогнать безразличие и сонливость, перехватив чашку за ручку, Эммори перевёл более сознательный взгляд на русского. Морозов сидел за столом, облокотившись на спинку стула, сложив вытянутые руки на столе в замок, и всматривался в тёмный коридор, задумчиво поглаживая ручку чашки большим пальцем. Эммори, вздохнув, отставил чашку на столе и вышел, скрываясь в черноте. В коридоре послышался шум и шорох, что-то скрипело, открывалось и двигалось, но мрак поглощал всё. Николай заинтересованно смотрел исподлобья на то, как он вернулся, сжимая в руках пару крашенных досок, оставшихся от какой-то мебели, и маленькую бумажную коробочку гвоздей, ногой пододвинул стул к окну, сел и приставил доски к стене. Молотка не было, как и любой другой достойной ему замены, в конце концов поломанные вещи его не заботили, даже отломившаяся от стены в прихожей вешалка до сих пор лежала где-то в углу у входной двери. Довольствуясь единственной подходящей мыслью, он взял из ящика точильный камень и достал из коробки пару гвоздей, складывая на узком подоконнике. Заколачивать окно было неудобно, непривычно и выходило неаккуратно. Но заделать дыру надо было, просто чтобы не летело столько пыли и не натекала вода. Гвозди впивались в оконную раму, рассекая старое дерево. Оба жмурились от грохота, но, когда доски встали на место, и он просунул ещё одну небольшую широкую между уже прибитыми досками и стеклом, всё стихло. Эммори закрыл лицо руками, упираясь локтями в колени. Он устал, просто устал жить так изо дня в день, вставать каждое утро, продрогнув от сырости и холода, искать деньги, искать что-то, что сам уже не знал... Но каждый раз поднимался на ноги, приводил себя в порядок и двигался вперёд, потому что от хандры точно не изменится ничего. Морозов, отмирая наконец, коснулся его лица разворачивая к себе и огладил скулу, Мейнхард бессмысленно смотрел на него потупив взгляд, хмурился, но вскоре просто расслабился, подставляясь под ласковые движения. - (Кофе стынет, садись и отдохни.) - (Нет… я не устал... Напротив даже, вечер поразительно спокоен. Нам и не встретилось никого по дороге. Может прогуляться на ночь?) - (Нет. Успокойся и дай себе выдохнуть полной грудью.) Эммори склонился, покачнулся и поднялся на ноги, стряхивая напряжение с рук. Кофе и правда почти остыл, он подхватил чашку и сел напротив, подпирая щеку рукой. Напиток горчил на языке и на губах, но это было то, что ему нужно, от сладкого он давным-давно отвык. Морозов протянул свою пачку сигарет и Эммори подцепил одну, подставляясь под протянутую так же зажигалку. - (Много куришь) - (Не больше тебя) Сигареты у Николая совсем не похожи на его. Плотная бумага, фильтр и мягкий, сладковатый даже привкус дорогого качественного табака. Он смаковал вкус дыма, игнорируя настойчивый взгляд, обращенный на себя, и смотрел как на стекло падают первые мелкие капли дождя. Как вовремя он его заделал. Айземанн прикрыл глаза, стряхивая пепел в стеклянную пиалу, изначально служившую солонкой и, опуская приличие, положил голову на вытянутую на столе руку. Под тихий перестук он даже не понял, как задремал, но просыпаться и идти в спальню больше не хотелось. Там сыро, постельное бельё не постирано, хотя стоило сделать это ещё вчера. Николай смотрел на умиротворённое бледное лицо, поглаживая по светлым волосам, пока лампа на столешнице не погасла, прожигая остатки топлива, а за окном не опустилась мрачная полночь. Он тихо поднялся на ноги, подсвечивая себе дорогу зажигалкой, запер дверь копией ключа и ушёл. *** – Я знаю, что ты уже не спишь. Константин, он же столица великого союза Москва, стоял оперевшись о стену возле окна. Белесые ресницы немца подрагивали под его изучающим взглядом. Какая страна, такая и столица. – Давно? – Да. Будто бы у меня дел больше нет как сторожить тебя, пока ты притворствуешь. (Слушай сюда.) – Мужчина бесшумно сел на табурет, как можно тише соскакивая на немецкую речь. – (У меня для тебя есть сделка. Я уже заметил этот уродливый контракт. Я смогу сделать так, что он станет тебе выгоден, а ты сделаешь мне маленькое одолжение взамен на эту возможность. Я приду завтра утром, до этих пор молчи, ни с кем ни о чем не разговаривай, всех игнорируй. Возле твоих дверей всегда кто-то стоит и следит, рсобенно твой "хозяин". Поэтому подумай о том, какие условия ты захочешь. Советую заглянуть на десятилетие вперед, и оглянуться на ошибки прошлого.) – (Я..понял) – (Отлично. Будь осторожен, не наделай глупостей)