Последний пациент доктора Рубинштейна

Каблуки стучали по каменному полу, звук гулким эхом отдавался в каменных сводах психиатрической больницы. Молодая медсестра Соня, выйдя из кабинета своего начальника, профессора Рубинштейна, спешила по его поручению на пост, прижимая к груди кипу бумаг. Вдруг шаг ее замедлился, брови нахмурились. Откуда-то поблизости явно тянуло табаком. Она оглянулась, повела носом и с некоторым колебанием шагнула в сторону лестничной клетки. Старинная крепость, когда-то построенная как военное укрепление против шведов, много лет служила тюрьмой, а сейчас превратилась в лечебницу. Сюда часто свозили преступников, признанных невменяемыми, буйных больных и маниакально одержимых — всех, кого общество боялось и не хотело видеть в своих рядах. Добраться до больницы можно было только по морю, выбраться тоже. Для персонала через залив ходил регулярный паром, а часть сотрудников работали вахтовым методом и жили на острове по несколько дней. Нередко задерживался и сам профессор. Соня толкнула массивную деревянную дверь, из-за которой доносился запах табачного дыма, и оказалась на площадке. Каменная лестница уходила вниз; возле зарешеченного окна-бойницы стояли четверо мужчин в грязно-белых рубахах и угрюмо курили. — Вас кто сюда пустил?! — всплеснула руками Соня. — А ну быстро в палаты! Мужчины ухмыльнулись. Самый крупный из них, которого в больнице все называли Бугаем, широкоплечий здоровяк с густыми бровями и массивным небритым подбородком, шагнул навстречу девушке. Она сделала шаг назад и уперлась спиной в каменную кладку. Здоровяк погасил окурок о стену рядом с ее лицом. — Вениамин Самуилович! — закричала Соня. Пациент по прозвищу Шнырь, лохматый и дерганый, тут же выбросил в окно сигарету и протиснулся в коридор. Двое остальных тоже поспешили покинуть площадку. — Что здесь происходит?! — раздался громкий возглас. Профессор Рубинштейн — почтенный седеющий врач — появился в коридоре сразу после того, как нарушители порядка исчезли и дым еще не успел выветриться из помещения. — Как они там оказались?! — возмущался Рубинштейн. Небольшая группка сотрудников, одетых в бело-голубую форму, испуганно смотрела в пол. Нос профессора вспотел, глаза под стеклами очков блестели гневом. — Как больные оказались в зоне для персонала?! Еще и с сигаретами! Это вопиющее нарушение правил безопасности! Куда смотрят санитары?! Да вы знаете, кого мы здесь скоро ждем! И вы позволяете опасным, психически нестабильным людям свободно разгуливать по зданию! — Стас, а кого мы ждем, проверку, что ли? — шепнул один из младших санитаров коллеге. — Если бы проверку! Ты знаешь... — Молчать! — прикрикнул на них Рубинштейн. — И чтобы от каждого дежурного была объяснительная! — Так вот, Мишаня, мы ждем нового пациента, — сказал Стас товарищу, когда буря стихла и профессор, потирая седеющую бороду, ушел к себе. — Сюда Чумного доктора привезут, маньяка этого с огнеметом. — Да гонишь? — удивился младший. — К нам?! — А куда еще? — В тюрьму. — Да это сто пудов наш клиент. Новость о том, что Чумной доктор скоро окажется на острове, быстро разнеслась среди больных и персонала. Поползли слухи. Кто-то из пациентов, находившихся в более-менее адекватном состоянии, нарисовал портрет будущего гостя в виде бритоголового, коренастого силача с факелом в руках. Нашлись и те, кто утверждали, что Чумной доктор на самом деле программист — большинство подняло их на смех. Спор среди пациентов был в самом разгаре, когда санитары ввели в общий зал рыжего парня в полуобморочном состоянии, накрепко завязанного в смирительную рубашку с несколькими ремнями. Его отвели в отдаленную палату с решеткой и оставили там. Никто из больных не обратил на него внимания: все собрались за столом, где обычно вечерами разрешались настольные игры для тех, кто был к ним способен, и ожесточенно спорили, станет ли маньяк сжигать всех врачей разом или по очереди. Шнырь, размахивая растопыренными пальцами и скалясь всеми оставшимися зубами, кричал, что Чумной доктор киборг и его подослала Америка. Громила Бугай мрачно играл желваками и время от времени потирал массивные кулаки. Слабоумный колясочник Вася, который был не то чтобы овощ, но активного участия в беседе принять не мог, моргал кругловатыми глазами и пускал небольшую струйку слюны на специально завязанное полотенце. Всего в общей комнате блока находилось двадцать человек с разной степенью душевного здоровья. На посту за стеклом и решеткой за ними наблюдала медсестра, а два крепких дежурных санитара всегда были неподалеку, готовые позвать на помощь коллег из соседних блоков. На Сережу обратили внимание только на следующее утро, когда после завтрака и приема всех необходимых лекарств сонные пациенты стали понемногу стягиваться в зал. Кто-то из них прошел вглубь коридора, который заканчивался решетчатой дверью, и заглянул в одиночную палату. Из соседнего помещения санитар вывез коляску с Васей. Приковылял Шнырь. — А это кто? — поинтересовался он, разглядывая Разумовского, который сидел на полу возле своей кровати со скованными за спиной руками. Встретившись глазами с измученным и едва ли сознательным взглядом Сергея, он вдруг развеселился и засмеялся, как шакал. — Бугай, гляди-ка сюда! Громила неторопливо подошел к решетке и присвистнул. — Как тебя зовут, красавица? — крикнул он. Шнырь снова визгливо захохотал. Сережа равнодушно скользнул по ним взглядом и казалось, отключился от внешнего мира. — Ну че, Мишань, как тебе Чумной доктор? — спросил Стас напарника. — Этот? Вообще по нему не скажешь. Какой-то полупокер в кедах. — Ты же знаешь, что это он основал “Вместе”? — Ага. Только я думал, что он здоровый будет. Как он вообще мог кого-то грохнуть? — Это он на уколах таким кажется. Маньяки, они часто на вид хилые. У них травмы детства так отражаются, — со знанием дела заявил Стас. — А вон Бугай уже возле его камеры трется... Вот по кому сразу видно, что убийца. — Да, — Стас с досадой цокнул языком, — Не понимаю, почему он еще здесь, ясно же, что просто косит под шизика, чтобы обратно в тюрьму не возвращаться. Мразота хуже Чумного доктора. Они помолчали. — Вот насчет того, что он хилый, — продолжил Стас, вспомнив что-то. — Тут пару лет назад, еще до тебя, был один тип. Тоже с виду был тишайший, а потом его перемкнуло и он ушел в Ленинградские леса в Рэмбо играть. Пять человек тогда пропало. Когда его поймали, привезли сюда, Самуилыч над ним эксперименты ставил. Специально успокоительное не давал, чтобы он озверел, а ему в это время измеряли все показатели — мозговые волны там, состав крови. Типа чтоб понять внутренние процессы: откуда у обычного городского жителя вдруг взялись силы рыть ловушки, прыгать по деревьям и выживать при +10 без особой одежды? — И что оказалось? — Ну, я не знаю, что там оказалось. Но выглядело жутко. Так как они его не седировали особо, он однажды выгнул решетку и прыгнул с третьего этажа. Сломал ноги, кинулся вплавь и утонул. — Ужас какой! — воскликнул Мишаня. — Да не то слово. По-моему, у профессора самого протекла кукушка из-за того, сколько он тут работает. — Может быть, хватит сплетничать? — раздался за их спиной строгий голос Сони. Она скрестила руки на груди. — Вениамин Самуилович работает над монографией, которая перевернет медицину. Вы не представляете, сколько возможностей спрятано в обычном человеке. Больные дадут нам ключ к управлению мозгом, и мы научимся активировать эти резервы у здоровых. Больные поправятся, а здоровые станут сверхлюдьми! — А по-моему, это всё фигня, — сказал Стас. — А по-моему, ты вообще не имеешь права об этом судить! — отрезала Соня. В первый вечер дежурный санитар предложил Сергею поесть, кормя его с ложки. Разумовский с трудом проглотил густую овсяную кашу и его чуть не вырвало. Смирительная рубашка была тесной, жесткой. Руки в ней затекли. Два ремня проходили в промежности, чтобы рубашку невозможно было снять через верх. В ней нельзя было даже самостоятельно сходить в туалет, и Сергей отказался не только от еды, но и от питья. В ту ночь в участке он долго насмехался над полицейскими, которые фотографировали его и пытались составить протокол. Бритоголовый ФСБшник с неестественно широким рядом зубов и подбитым глазом шипел на него, требуя показаний. Сережа хохотал, а потом плюнул ему в лицо. ФСБшник от души врезал ему, и Разумовский, скованный наручниками, упал со стула, не переставая смеяться, а страж порядка заскрипел своими идеальными зубами и потер рукой налитый синяк. В одиночной камере, на жестких нарах сквозь сон Сергею казалось, что Тот, Другой, словно обезумевший дикий зверь ходит взад и вперед, изрыгая проклятия в адрес Грома и всех, кто способствовал поражению Чумного доктора. — Ты должен придумать, как нам отсюда выбраться! — Другой подскочил к Сергею и остановился в сантиметре от его лица, — Ну, тебе на что мозги даны? Сережа всхлипнул. — Слабак! Ничтожество! — зарычал Другой и снова бросился нарезать круги по комнате. Перед глазами Сережи снова возник вчерашний вечер — последние минуты до того, как мир растворился в кроваво-красной пелене. Когда он пятился, не ощущая, что наступает голыми пятками на осколки, под натиском воплощенной ненависти и боли, которые вырвались из его собственной головы. Перед этим был удар бутылкой, едва не отправивший майора Грома на тот свет, и спокойное, жестокое лицо Олега, который оказался не Олег. Всё обернулось иллюзией его воспаленного сознания. И ночи, когда они были только вдвоём, он провел один. В том числе ту, последнюю их ночь, когда Сергей думал, что Олег — безжалостный убийца и умолял его остановиться. А потом сбежал к себе и, конечно, уже думать не мог ни о какой близости, но Олег пришел сам, не спрашивая. И негодование Сергея смешалось со страхом отказать и густым пряным желанием с запахом крови, которое сносило голову, и он бесконечно кончал под ним, теряя рассудок от раздирающих его противоречий. А потом Гром вложил в дрожащие пальцы Сережи копию свидетельства о смерти. И сейчас он вспомнил это — вспомнил и завыл в темноте своей камеры, будто раненый. Он уже видел эти бумаги год назад и память милостиво стерла это, а Волков вдруг вернулся с задания и остался с ним, пока Сережа с командой работали над новой концепцией “Вместе”. Разумовский будто очнулся от кошмара в еще худшем кошмаре, где Олег был мертв. — Что ты орешь! — с ненавистью зашипел на него Тот, Другой. Лязгнули ставни железного окошка на двери, в комнату заглянул заспанный полицейский. — Олег, вернись! — кричал Сережа. — Олега здесь нет! И не будет! Он сдох! Доигрался! — продолжал орать он не своим голосом, — Не смей так говорить о нем! Сон быстро покинул полицейского. Заволновались другие заключенные, застучали металлом о металл, проснулись служебные собаки, и скоро весь участок наполнился оглушительным шумом, который был слышен даже в окрестных домах. Через час скорая психиатрическая бригада, с трудом вколов транквилизатор бьющемуся в истерике Разумовскому, увезла его с собой. Лекарственный дурман постепенно рассеивался. Сергей не знал, сколько прошло времени с момента его задержания — два дня, три, больше? Уколы не вызывали привычной сонливости, но как будто отправляли напрямую в сонно-коматозное состояние. В перерывах, в редкие просветы сознания, когда в горло Разумовского насильно вливали несколько глотков воды, он жалел, что в больнице не дают кофе. По мере того, как в голове что-то прояснялось, Сергею становилось физически хуже. Он был бы рад провалиться в забытье, но сон больше не шел к нему. Из-за решетчатой двери за ним наблюдали отвратительные лица с оскалами, мало похожими на человеческие. По его плечам и бедрам будто скользили невидимые руки, а голос со стороны затылка шипел бессвязные проклятия. Если он смыкал веки, ему казалось, что он проваливается куда-то в бездонную кровавую пропасть, сердце подскакивало в груди и он с криком открывал глаза. Он больше не мог находиться на кровати и сполз прямо на пол, но падение в красную пустоту не прекратилось. “Мы еще поквитаемся с ним... Со всеми ними. Мы выберемся отсюда и они умоются кровью”, — клекотал Другой. “Нет, — твердил Сережа, — Хватит! Ты больше не сможешь мной завладеть! Я не позволю тебе... Ради памяти Олега!”. “Это мы еще посмотрим!” — смеялся Другой в его ушах. Сережа то трясся, то обливался потом, то впадал в странное оцепенение. Черные липкие руки гладили его тело, трогали между ног, а шею покрывали быстрые поцелуи вперемешку с укусами. Сережа знал, что с Тем, Другим, происходили какие-то изменения. Временами Разумовский слышал шелест крыльев за собственной спиной и вокруг становилось темно, будто его окутывала грозовая тень. — Вениамин Самуилович, вколоть ему успокоительное? — спросила Соня у главврача, который стоял у решетки и с интересом наблюдал за дрожащим Разумовским. — Ни в коем случае, Софочка. Это очень интересный пациент... Очень интересный. Доктор развернулся и прошел на смотровой пункт, где сидели санитары. — Станислав, новенького в процедурную. Софья, готовь оборудование! — сказал Рубинштейн. Крепкие руки подхватили Разумовского и подняли с пола. Он не понимал сначала, реальные это были прикосновения или его всё еще терзает Другой. Только оказавшись в коридоре, он ошеломленно взглянул на ведущих его работников больницы. В небольшой комнатке со сводчатым окном, закрытым решеткой, как и почти каждое в этом здании, Сергея уложили на кушетку и крепко зафиксировали ремнями поверх смирительной рубашки. В вену воткнули иглу, на голову надели резиновую обмотку, к которой крепились датчики. Профессор с любопытством склонился над Разумовским. Сережа разжал обкусанные губы: — Это шоковая терапия? — Что вы, голубчик, это всего лишь исследование. — Вы лжете! Ладно. Делайте, что задумали. Надеюсь, я больше никогда не увижу ЕГО. Лицо его на миг изменилось, черты будто заострились, брови сошлись к переносице, а в глазах полыхнул желтый отблеск. — Включайте! — возбужденно воскликнул Рубинштейн. Зажглись лампочки, загудели приборы. Сережа зажмурился. ...Профессор разглядывал ленту, испещренную острыми зигзагами, и лицо его становилось все более разочарованным. Ничего феноменального на энцефалограмме не оказалось. Пациент явно был нездоров, но снимок не зафиксировал изменений, которые подтверждали бы личную теорию Рубинштейна о сверхпроцессах мозга. Лишь в одном месте среди бета-волн просматривалась подозрительная активность. Рубинштейн почесал подбородок и с досадой отбросил бумаги. — Софа, запишите данные. Не то, опять не то... Он подошел к окну и сложил руки за спиной. — Пациент еще не оправился от нейролептиков. Нам нужно поймать обострение психотического эпизода... ...Птичий клекот за его затылком складывался в слова. “Гром... Месть, смерть, кара”. Сережа старался не обращать внимания. У Другого откуда-то прорезались крылья, и он то хлопал ими, то гладил его вкрадчиво за плечо, то царапал острыми когтями. Иногда он успокаивался, и Разумовскому удавалось вздремнуть. За окном темнело. Со стороны общего зала доносились взрывы визгливого смеха. — Отбой, по местам! — прокричал где-то санитар. В соседнюю палату прошаркало двое больных, третьего завезли в кресле. Понемногу больница затихла. Даже Другой как будто успокоился и заснул, иногда вздрагивая во сне. Только свет ночника из коридора падал в комнату через дверной проем. Сережа пошевелился и сделал попытку встать с пола, чтобы дойти до кровати. В коридоре тем временем послышалось движение. Разумовский на всякий случай замер. Широкая темная тень проскользнула в соседнюю палату и вскоре снова появилась в коридоре, толкая что-то перед собой. Сережа присмотрелся. Двери в его комнату не было, только решетка, и он мог прекрасно видеть происходящее. Под покровом ночи здоровяк Бугай выкатил кресло со слабоумным Васей, развернул его лицом к себе и устроился задницей на подоконнике. — Рот открыл... во, бери теперь, — прохрипел Бугай. До Разумовского донеслись характерные звуки. Чувствуя приступ тошноты и отвращения, он зашевелился в темноте. Бугай повернул к нему лицо. Рубашка Сергея отчетливо белела в темноте. Присутствие наблюдателя ничуть не остановило насильника. Под конец он даже позволил себе постанывать от удовольствия. Сережа отполз подальше от дверного проема и забился в угол на своей кровати, но от звуков никуда деться не мог. Сколько бы это ни длилось, оно закончилось. Скрипнули колеса и тихо стукнула дверь соседней палаты. Бугай вернул свою плохо соображающую жертву на место. Затем подошел вплотную к клетке Сергея и заглянул внутрь. — Эй, цыпа. Только попробуй проболтаться, понял? Мигом башку сверну. Он тихо гортанно заржал и пошел прочь. Затем вдруг снова вернулся. — Эх, жаль, что ты за решеткой, птичка... Бугай постоял еще некоторое время и ушел. Сережа сполз на кровать. Тот, Другой, недовольно ворочался, но так и не проснулся. На следующий день, после врачебного обхода и всех утренних процедур, санитары снова пришли к Разумовскому. Стас привычным движением поднял его на ноги. Мишаня хотел помочь, но старший коллега справился и сам — Разумовский не сопротивлялся и вел себя очень спокойно. Общий зал, коридор, поворот — дверь в кабинет профессора. На этот раз его не вели в процедурную и не привязывали к кушетке. Господин Рубинштейн сидел за столом, позади него был балкон — один из немногих оконных проемов, не закрытых решетками, — а спереди стояло удобное мягкое кресло. Санитары усадили в него Сергея и встали возле входа. — Там подождите, — махнул рукой доктор. Когда парни скрылись за дверями, он обратился к Разумовскому с самой вкрадчивой на свете улыбкой. — Как ваше самочувствие сегодня? Сережа молчал. Вениамин Самуилович задал еще несколько стандартных вопросов и тяжело вздохнул. Затем вдруг достал из ящика жестяную банку энергетика, наклонился над сидящим Разумовским и ослабил ремни, стягивающие смирительную рубашку. Через минуту руки Сергея, облаченные в длинные рукава, оказались свободными. Он недоверчиво посмотрел на них, на доктора, с наслаждением разогнул локти и тут же скривился от боли из-за непривычного движения. — Берите, берите, — профессор сунул в его непослушные пальцы банку и Сережа машинально вскрыл ее. — И, пожалуйста, поговорите со мной. Я вам хочу помочь. Разумовский сделал глоток. Организм, привыкший годами жить на кофеине и сахаре, ответил всплеском эйфории. — Чем вы мне поможете? — хрипло спросил он. — Подлечите и вернете в тюрьму? — Отнюдь. Вы сможете остаться здесь и вести полную, по возможности насыщенную жизнь. Другой внутри заворочался и гневно зарычал. Сережа вжал голову в плечи и отрицательно помотал головой. — К черту такую жизнь. У вас тут не практикуют случайно, ну, я не знаю, эвтаназию? Доктор наблюдал за ним с требовательным любопытством. — Что вы чувствуете сейчас? Вы... Сколько вас? Двое, я правильно понял? Разумовский не отвечал. — Я могу познакомиться с тем, вторым? — продолжал доктор, — Как его зовут? Сергей, вы меня слышите? Или вы... Не Сергей? Другой усмехнулся. “Думаешь, я буду говорить с тобой, старый пень? У меня есть дела поважнее”. Сергей стучал зубами, надеясь, что не произносит это вслух. — Послушайте, — проговорил он. Газировка плеснула на белую ткань смирительной рубашки. — Я знаю, что я болен. У меня диссоциативное расстройство личности. Может быть, шизофрения. Я опасен для себя и для вас. Почему вы развязали мне руки? Почему не даете лекарства? — Голубчик, ну что же вы так волнуетесь? Я просто хочу узнать вас получше. Я как раз пишу монографию про подобные случаи, и... Если позволите, может быть, не так уж вы и больны. Может быть, через таких как вы, мы перейдем к новому, более совершенному человеку. В вас скрыт огромный потенциал, Сергей. Дальнейший разговор ни к чему не привел. “Когда вы впервые почувствовали вторую личность? Как это произошло? Он появляется, когда вам плохо?” — эти и многие другие вопросы остались без ответа. Наконец, доктор вызвал санитаров. — Проводите Сергея, пожалуйста. — А рукава?.. — Не надо, — велел Рубинштейн. — Вениамин Самуилович, но это же Чумной... — Станислав, ты слышал что я сказал? — Вот он отчаянный, остался там с ним наедине, — пробормотал Мишаня, пока они с напарником отводили Сергея в палату-камеру, крепко держа его за руки. Доктор Рубинштейн тем временем открыл свой ящик, где лежал заряженный электрошокер, пара банок газировки и толстая папка с именем Разумовского на обложке. Шокер под рукой или в кармане был давней привычкой Рубинштейна для общения с буйными больными. — Что ж, будем наблюдать, будем наблюдать... — пробормотал он. — Не может быть, чтобы он не проявил себя. Остаток дня Сергей провел лежа на кровати. Избавившись от пут смирительной рубашки, он перестал ограничивать себя в воде и даже пытался есть больничную пищу. Однако еда была во много раз хуже, чем в худшие времена в детдоме, и Сережа не смог себя заставить съесть ничего, кроме поданного к баланде хлеба. Он прижал ладони к вискам. Мысли в голове крутились бесконечным калейдоскопом. Впереди была длинная ночь. Примерно пятьдесят лет длинных ночей... Часы тянулись мучительно, и луна, медленно ползущая по небу, почти перестала светить в его окно. Нет. Лучше умереть, чем гнить в тюрьме — он решил это ещё когда организовал погромы. Сережа поднялся с кровати, стянул через голову свою смирительную рубашку, оставшись в белых больничных штанах, и, покрутив в руках предмет одежды со множеством длинных ремней, завязал один из них в петлю. Потом подошел к зарешеченному высокому окну, встал на цыпочки начал привязывать край рубахи к пруту. “Ты опять!” — Тот, Другой, возник рядом с ним, сверкая в темноте желтыми огнями зрачков. “Не смей!”. Пальцы схватили Сережу за подбородок и больно сжали. “Не знаю как ты, а я собираюсь выбраться отсюда и забрать свое. У нас остались деньги, связи и сторонники. Мы сбежим отсюда... Убьем профессора, охранников, всех! — доберемся до сбережений, а потом!.. Потом мы убьем Грома! Уедем за границу и оттуда продолжим нашу работу... Обо мне знает теперь вся страна, я докажу этим баранам, что я по-прежнему единственный, кто может очистить это прогнившее болото — и они сами пойдут за мной!” Толкнув Разумовского спиной к стене, Другой сорвал с решетки привязанную рубаху, размотал петлю и кинул ткань в угол. Потом схватил Сережу сзади за шею и отшвырнул его на пол, в сторону кровати. Во время утреннего обхода доктор Рубинштейн обратил внимание, что Разумовский раздет, и распорядился, чтобы пациенту выдали стандартную одежду. Стас, роясь в куче грязно-белого белья в поисках нужного размера, возмущался, что опасному преступнику дают волю, но не дают успокоительных. — Ты сама разве не боишься? — спросил он Соню. — Боюсь. Но доктор знает, что делает, — ответила та. — А когда он закончит свое открытие, нас всех повысят. — Повысят, как же! — фыркнул Стас. — Тут за внеочередные смены премии хрен дождешься. — Скоро снова будут обычные смены. Сейчас как раз еще одного санитара нанимаем, — подбодрила его Соня. — Усиленная охрана для Чумного доктора? — хмыкнул Стас. — Надеюсь, это будет крепкий чувак, а не как наш Мишаня. — Это бывший военный, — сказала Соня. — Построит тут всех, и вас тоже. На следующий день, когда Сергея привели на встречу в кабинет Рубинштейна, доктор снова был сама любезность; отпустил санитаров, угостил пациента энергетиком, обещал больше свободы и опять задавал вопросы. “Не знаю, — отвечал Разумовский, глядя куда-то мимо него. — Я не помню. Не видел”. Больные так и не связали слухи о Чумном докторе с появлением Сережи в их блоке. Как и обещал доктор, условия содержания стали мягче. Кроме нахождения в своей маленькой камере, Сергею разрешили ходить три раза в день в столовую и брать в общей комнате книги русских классиков. Разумовский игнорировал других пациентов и не задерживался ни за обедом, ни в зале. Его угрюмый вид подсказывал обычным больным держаться подальше и они ограничивались перешептыванием в углах. Только Бугай не упускал случай подмигнуть и плотоядно усмехнуться. Он подкараулил его следующим вечером за углом, когда Сережа взял книгу и хотел вернуться в свою палату. Со спины на плечо Разумовского легла тяжелая рука. — Голубой, значит. Да еще и красивый... — протянул Бугай. — Что? Я? Нет! — Сергей дернулся, но его плечо сжали только крепче. — Хорош врать. Давай-ка познакомимся поближе... Ты не думай, я в долгу не останусь. А не будешь со мной, так тут еще кроме меня отморозки найдутся. Бугай опустил подбородок на плечо Сергея и прижался колючей щекой к его щеке. Влажные губы коснулись уха Разумовского с тем характерным чавкающим звуком, который он слышал злополучной ночью со стороны Васи. Сергей вздрогнул, скривился в отвращении и выронил книгу, а потом вдруг резко схватился за средний палец Бугая и изо всех сил вывернул его. Что-то выразительно хрустнуло, и громила с ревом отпустил его. Взбудораженные больные потянулись на шум. Сергей не успел увидеть, были ли среди прибежавших врачи или дежурные, когда тяжелый удар в грудь сбил его с ног. Бугай с перекошенной от боли и злобы рожей схватил его за воротник и поднял — только для того, чтобы снова кулаком свалить на пол. Лежа на боку, Сережа получил пинок в живот и следом в лицо. Где-то рядом истошно верещал Шнырь, кричали пациенты и даже слышался голос профессора. Стас и Мишаня набросились на Бугая и с трудом повалили его, натягивая смирительную рубашку. Подоспела Соня со шприцем и с размаху воткнула его в толстый бицепс дебошира. Вскоре Бугай притих. Профессор помог Разумовскому подняться. Из разбитых губ Сергея сочилась кровь, лицо покрывали алые ссадины. Он прижимал ладони к животу, не в силах разогнуться. — Сергей, вы тут? Вы чувствуете его? Кто вы сейчас? — торопливо спрашивал Рубинштейн. Не дождавшись ответа, он приказал затянуть Бугая на все ремни и срочно сопровождать их с Разумовским в свой кабинет. Сергей еле переступал ногами и в комнате доктора просто сполз по стенке на пол. Тот, Другой, так и не появился.