Последний пациент доктора Рубинштейна

— Олег, — представился новый санитар. — Станислав, Михаил, — ответили коллеги. — Когда мой первый рабочий день? — спросил Олег. — Это Софья скажет. Сегодня просто осмотрись здесь, что-как. Они провели новенького по этажу, показали дежурный пост, подсобки и кабинеты персонала. В рабочее время в блоке присутствовали разные врачи и медсестры. Ночью оставалась одна медсестра и два санитара посменно. — Здесь у нас рубахи всякие, вязки... Даже дубинки резиновые, — рассказывал Стас. — Психи бывают буйные. У докторов, правда, на них свои методы управы. — Понятно. Больных в зале было мало, многие после обеда предпочитали спать. Олег, не снимая медицинскую маску, уверенным шагом прошел по залу, заглянул в палаты. В одной из них его внимание привлек крупный пациент в смирительной рубашке. — Этот псих — буйный? — спросил он. — Обычно не очень. Кстати, я сомневаюсь, что он псих. Сел за убийство, стал вести себя неадекватно, его перевели сюда. Я считаю, что он симулянт, но хз. Тут он тоже безобразничал, пока ему пару раз серу не поставили. — Это что? — Ну, укол такой. У пациента поднимается температура и он становится более сговорчивым... Сложно объяснить, это видеть надо, как их корчит. После этого он особо уже не выступал, но все равно с ним надо быть начеку. Вчера подрался тут с одним... А тебе Соня не говорила, кто тут сидит? — Нет. — Ну, значит, еще расскажет. Пойдем, покажу. Они подошли к одиночной палате с решеткой, где на полу в углу сгорбился человек с отросшими рыжими волосами. Олег поправил маску на лице. — Вот за этим следи особо. Он кажется безобидным, но нифига. Наш доктор всё надеется подобраться к нему и покопаться в его башке. А я бы его держал только в обвязке и на галоперидоле. Ты точно не видел его по телеку? — Точно, — сказал Олег. Разумовский медленно поднял голову. Веки его были красными, лицо исцарапано, возле рта запеклась кровь. Олег встретился с ним взглядом. Если Разумовский и узнал его, то не выразил особого удивления, только разбитые губы тронуло подобие грустной усмешки. На следующем сеансе доктор Рубинштейн настойчиво продолжал расспросы, но не добился от пациента никаких ответов даже про недавнюю драку с Бугаем. В досье после всех встреч удалось заполнить меньше половины страницы. Профессор был явно раздосадован. — Почему вы не хотите отвечать на мои вопросы? — А на мой вы ответите? — сказал вдруг Сергей. — Конечно. — Почему вы не лечите меня? Почему перестали давать лекарства? Вас не волнует, что мое состояние ухудшится? — А оно ухудшилось? — доктор пытливо взглянул на него сквозь очки. Сережа промолчал, вспоминая глаза Олега, которые смотрели на него с лица одного из санитаров. — Я отвечу на ваш вопрос, — сказал Рубинштейн. — Чтобы начать лечить вас и вообще работать с вами самым эффективным образом, мне нужно исследовать каждую вашу... каждую вашу субличность. Мне нужно встретиться с тем Сергеем, если, конечно, его тоже зовут Сергей, который произвел грандиозный... фурор в нашей стране, сконструировал новейшее оружие и организовал все те невероятные события, потрясшие нас. Я не даю вам лекарства, чтобы не смазать симптомы и сохранить ваш рассудок. — Мой рассудок, — криво улыбнулся Разумовский. Доктор, казалось, не заметил иронии. Он увлеченно продолжил: — Я обнаружил уникальный профиль мозговых бета-волн, которые характерны для состояний, подобных вашему. Никто еще не мог правильно расшифровать его из-за физиологических артефактов. Это моя собственная разработка. Я подобрал психотропный коктейль, который имитирует точно такую же активность у любого другого человека. Всего один укол преобразит его! Но как именно составить идеальную смесь? Для этого мне нужен образец. И ваш мозг, точнее, мозг вашего второго Я, — то, что я искал! У вас высочайший интеллект и в то же время нужная степень психического расстройства. — Понятно, — произнес Сережа, — Вы, значит, тоже не принимаете лекарства. — Нам нужно вызвать вашу вторую личность, — продолжал Рубинштейн. — Можно ли сказать, что она появлялась, когда от вас требовались решительные действия? — Я не знаю. Больше Рубинштейн от него ничего не добился. На прощание он задал еще один вопрос. — Как вам больничная одежда? — Отвратительна, — ответил Сергей. Когда Разумовского увели, профессор вызвал к себе Соню и распорядился, чтобы несговорчивого пациента одели в обычные вещи. — Где же мы их возьмем? — растерялась Соня, — Его сюда в такой черной хламиде привезли... — Найдите. Спросите у санитаров, у них должны быть сменные. Это важно, Софочка, вы меня поняли? И еще у меня к вам будет особая просьба. Завтра... ...Новая встреча с профессором обещала быть напрасной и бессодержательной. Когда Разумовского привели в кабинет Рубинштейна, на нем были темные джинсы, светлая рубашка и стоптанные кеды. Запасная одежда нужного размера нашлась у Мишани. Он недовольно бурчал, но Соня пообещала, что доктор подарит ему взамен несколько дней отгула. — Садитесь, голубчик, — приветствовал Рубинштейн пациента. — Вениамин Самуилович, — послышался из коридора голос медсестры. — Срочно нужно ваше присутствие! — Я занят, Софа, — ответил профессор. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась белокурая голова девушки. — Это очень срочно, — повторила она. Рубинштейн встал и, тронув Сережу за колено, сказал: “Подождите”. Разумовский остался один, огляделся. Балконная дверь сразу позади докторского кресла оказалась не заперта. Он встал и осторожно выглянул наружу. Третий этаж... Но хотя бы это было место без решеток, место, откуда он мог свободно видеть гладь залива и паром, ползущий вдалеке. На Сергее была простая, неприметная одежда... Как удачно! Разумовский осмотрел кабинет и не поверил глазам. В углу лежал моток толстой мягкой веревки. “Кажется, они не только рубашками пациентов вяжут”, — пробормотал он. Тот, Другой, оживился. “Хватай ее и быстро на балкон!” — приказал он. Чужие черные руки с длинными когтями взялись за веревку, в мгновение ока скинули ее вниз и привязали за перила. Однако она не дотягивала до земли на целый этаж, а этажи в каменной крепости были высокими. “Бежим!” — прошипел Другой. Сережа посмотрел вниз и отпрянул. “Нет!” — воскликнул он и рванулся с балкона обратно в комнату, но Другой схватил его за шиворот и дернул на себя. Сергей не удержался на ногах. “Лезь сейчас же или я тебя сброшу!” — заорал Другой. “Я не умею. Нас поймают! Там высоко, я боюсь разбиться!”. Внизу, неподалеку от окон Рубинштейна уже дежурили два санитара из соседнего блока, готовые схватить беглеца, если тот все же решит спуститься. Сам доктор с жадным любопытством наблюдал за метаниями Сергея из процедурной, в которую был отдельный вход. “Лезь, каждая секунда на счету!” — клекотал Другой. Сергей подполз на коленях к перилам, взялся ладонями за черные прутья и еще раз посмотрел на край веревки, болтающийся внизу. Другой рывком заставил его встать на ноги. “Считаю до трех...”. “Нет!” — крикнул Сергей. Другой схватил его за шиворот и перегнул через перила. Ноги Разумовского оторвались от пола, и несколько секунд он опасно балансировал, свесившись вниз головой. Рубинштейн вскрикнул и кинулся было в кабинет, но интуиция заставила его остановиться. “Или ты лезешь, или полетишь вниз!” — грозно повторил Другой. Лицо Сергея, искаженное страхом, вдруг растянулось в кривой усмешке. — Давай! — крикнул он. — Сбрось меня! Ты вытащил меня из петли, чтобы я сломал себе шею?! Я согласен! Ну? Чего ждешь? Другой отступил. За его спиной раскрылись темные крылья. Он оттолкнулся от пола и взмыл вверх, как исполинская черная птица. Разумовский свалился назад, на балкон, и впился взглядом в темную фигуру, которая поднималась всё выше в небо, пока не исчезла совсем. Подбежали санитары, завели руки ему за спину. Снова кушетка в процедурной и ремни, стягивающие тело, игла в вену и куча проводов, опутывающих его целиком. Доктор Рубинштейн суетливо и нервно отдавал приказы Соне и кому-то еще из персонала. Гул приборов, мигание лампочек, бешеные вспышки света за закрытыми веками. Разумовский лежал, не сопротивляясь, и лицо его было спокойно. ...Профессор широким шагом мерил собственный кабинет, Соня сидела в кресле для посетителей и не сводила с руководителя глаз. — Что мы знаем? Что Чумной доктор проявляется в экстремальных ситуациях, — рассуждал Рубинштейн. — Интеллект этого пациента и феноменальные способности его второй личности — это тот случай, что я искал всю жизнь. Случай, который позволит мне закончить свою работу. Мы проведем испытания, у нас есть подходящие пациенты... Я готов лично на себе провести вторую фазу теста моего средства! Коктейль Рубинштейна... Как вам, Софочка? — Я готова помогать вам во всем, Вениамин Самуилович. А этот пациент, он... Ну, может, нам просто подождать, когда он сам проявится? — Ждать?! Так не дождаться можно! Вы прекрасно знаете, что он способен на годы заснуть! Нам нужно выманить его... Он не появился в драке. Я был уверен, что он проявится, как только увидит возможность побега. Я чувствовал, что еще чуть-чуть, и он переключится на вторую личину, обретет всю свою силу и мощь. Что для сверхчеловека обычный спуск на веревке и прыжок с высоты? Офисный работник не решится. А он бы решился! Но... не дожали. — Если он пироман, может ему, ну, зажигалку подсунуть? — И спалить нам всё отделение? Вот спасибо, Софа. Хотя... Ммм, пиротехника... Не попробовать ли пиротерапию? Если он не хочет по-хорошему. — Сульфозин? Но зачем? — Пациента надо пронять как следует, Софа. Чтобы разозлился. Чтобы боялся. А для этого сера в самый раз. — Но ведь запрещено... — Я вас умоляю! Бугаю этому вы ставили, не смущались. Даже если один укол его не выманит, то в следующий раз сама угроза повторения... Это будет хорошая провокация. Давайте попробуем. После сцены на балконе Сергей снова оказался за решеткой своей палаты. Он провел в ней около двух часов, когда санитары вернулись в сопровождении профессора и Сони. — Вы разочаровали меня, Сергей, — сказал Рубинштейн. — Очень разочаровали... Как я услышал, вы не только пытались сбежать, но и рассматривали попытку суицида. Мы не можем этого допустить. Скажите, вы всё еще не хотите поговорить начистоту о вашем состоянии? Ответа профессор предсказуемо не дождался. — Вы спрашивали меня о лекарствах. Мы с коллегами посовещались и решили, что вам всё-таки нужно лекарство. Возможно, оно отрезвит вас и позволит пересмотреть поведение в больнице. Прошу, — обратился он к санитарам. Стас и Мишаня направились к Сергею, причем у Стаса вид был особенно мрачный. Он как будто нехотя поднял пациента с кровати и, удерживая его руки заломленными, перевернул на живот. Затем, не меняясь в лице, обнажил ягодицы жертвы. Доктор провел рукой по белой коже, будто любуясь, потом звонко шлепнул то место, в которое делают инъекции. — Софочка, раствор нагрели? Ставьте. По миллилитру, хотя нет, давайте по два сразу. В обе половины, — раздался еще один звонкий шлепок. Укол был настолько болезненным, что Разумовский еле сдержал стон. Парализующая боль разлилась по всей длине ног, и, хотя его перестали держать, он не мог пошевелиться. — Подумайте над своим поведением, Сергей, — сказал доктор, удаляясь. Когда все ушли, Разумовский с трудом перевернулся на спину, тяжело ловя ртом воздух. Боль немного уменьшилась, но всё еще не давала покоя. В конце концов, он немного свыкся с ощущениями и даже некоторое время читал книгу. На ужин его не отпустили, только принесли большую кружку воды. Вечером, спустя четыре или пять часов, боль вдруг снова усилилась. Сергей почувствовал холод, который быстро превратился в озноб. Он забрался под одеяло, но это не помогло. Озноб нарастал, Сергей стучал зубами так сильно, что боялся сломать их. Дрожь отпустила только через два часа, и взамен внутри будто разлилась волна вулканической лавы, наполняя вены и обжигая кожу изнутри раскаленными иглами. Такого чудовищного жара он не чувствовал даже в эпицентре настоящего огня, которым окружил себя Чумной доктор. Он догадывался, что происходящее с ним запланировано и как-то связано с уколами, но всё же решился позвать на помощь. Пришел Стас, выслушал сбивчивые жалобы и сказал, что ничем помочь не может, и если Сергей будет шуметь, то получит добавки. К ночи нестерпимый жар усилился. Тело покрылось каплями пота. Взмокшие рыжие волосы липли к лицу. Руки и губы мелко дрожали, Сергей хватал пересохшим ртом воздух и судорожно сглатывал. От прикосновения кровати к телу было больно, и если он пытался изменить положение, становилось еще хуже. Жажда стала невыносимой, Сергей сел, согнувшись, и залпом выпил оставшуюся воду. Чтобы унять жгучую боль в бедрах, он пытался гладить себя, но прикосновения рук ощущались на коже как наждачная бумага. Сергей сполз на пол на корточки, но не удержался и завалился, ударившись головой о ножку кровати, а потом скорчился в углу. Пальцы бессильно скребли по голой стене. Он не знал, сколько прошло часов — в безвременном аду, как его и описывают в книгах. Вдруг на раскаленный лоб легла прохладная ладонь. Сергей раскрыл мутные глаза. Тот, Другой, снова принял облик Олега, склонившись к нему в тусклом свете коридорного ночника, и смотрел с глубоким сочувствием. Сил бороться с галлюцинацией не было. Видимо, от чрезмерных страданий вместо черной птицы с окровавленными когтями его психика снова вернулась к образу самого близкого человека — защитника, друга, возлюбленного. Прохладная рука на лбу сменилась ледяным компрессом. Кто-то осторожно поднял его и уложил на кровать. Сергей застонал. Его лицо обхватили ладонями и оставили на губах прохладный, целомудренный поцелуй, от которого было даже почти не больно. Следующий холодный компресс лег на его грудь и шею. Чужие пальцы протолкнули в горло таблетку, потом осторожно приподняли его голову, и пересохшего языка Сергея коснулась вода. Он старался не думать о том, что его несчастный рассудок сам создал эту утешительную галлюцинацию, что вода на самом деле уже давно выпита. Мучения были так велики, что он со счастьем отдался этому видению. Если оно приносит облегчение — пусть. Тот, Другой в образе Олега, сидел рядом с ним, пока дремота не притупила боль; до тех пор, когда Сергей провалился в сон, всё еще тягостный и горячий, но уже почти целительный. На его лице осталась улыбка. Наутро было легче. Ему принесли еще воды. До самого вечера Сергей то лежал в кровати, глядя в потолок воспаленными глазами, то ходил туда-сюда по небольшой комнате, держась за стены, и бормотал, будто молитву, слова к Олегу. Это единственное, что он мог сделать, чтобы как-то отвлечься. Когда он предстал на следующий день перед доктором Рубинштейном, то выглядел крайне изможденным. Профессор удовлетворенно смотрел на темные провалы под глазами, потрескавшиеся губы, старые синяки на скулах. Глаза пациента не выражали ничего. — Сергей, вы готовы поговорить начистоту или хотите продолжить... лечение? Лицо Разумовского исказилось страданием, он выставил вперед исцарапанные руки будто в попытке защититься. — Что вы от меня хотите? — тихо проговорил он. — Прекрасно, — сказал профессор, потирая ладони. — Я хочу поговорить с вашим альтер эго. — Я не контролирую его! — воскликнул Сергей. — Он приходит сам. Я слышу его... его речь или вижу как очертания человека. — Он существует отдельно от вас или подменяет вашу личность? — И так, и так... — нехотя ответил Сергей. — Я надеюсь, он больше не сможет захватить полный контроль. — Так ведь, голубчик, нам именно это и надо. Именно этого я добиваюсь от вас. Скажите, за время в больнице он заменял вас хотя бы ненадолго? — Я думаю, нет, — ответил Разумовский. — А сейчас он с вами? — Нет. Иногда я слышу или вижу его, но не сейчас. — Когда последний раз он управлял вами? — Когда меня задержала полиция, — сказал Сергей, — и, наверно, еще в полицейском участке. — Как вы думаете, что надо сделать, чтобы достучаться до него? Сможете вы устроить мне с ним встречу? — Я его не контролирую, клянусь! — повторил Сергей. — Пожалуйста, поверьте мне. Если бы я мог, я бы не позволил ему сделать всё это. — Он появляется в состоянии сильного стресса, не так ли? Когда вам угрожает опасность? Сережа вжался в кресло. — Вы собираетесь и дальше издеваться надо мной, чтобы пробудить его? — Ну что вы... Я этого не говорил, — произнес Рубинштейн. — Я надеюсь, что наше с вами сотрудничество приведет к нужному результату. Сергей, подумайте, что вы можете сделать, чтобы вытащить его на поверхность. “Я убью его...” — прошелестел в голове Другой и затих. Сережа сам не мог бы сказать точно, чья на самом деле была эта мысль. Его увели. Доктор задумчиво поскреб подбородок. Вечером он совершил внеплановый обход пациентов и предупредил Софью, что собирается остаться в больнице на ночь. Бугай все еще был заключен в смирительную рубашку, и Рубинштейн остановился перед ним для особой беседы. — Ну что, подумал над своим поведением? — сурово спросил он. — Так и быть, отпущу тебя. Раньше тебе бы это не сошло с рук, но теперь у нас наказания не предусмотрены. — Он особо выделил фразу “наказания не предусмотрены” интонацией и выдержал паузу. Бугай угрюмо разминал левую ручищу, один из пальцев которой украшала плотная бинтовая повязка. — Не запирать же его теперь от тебя на ночь, да? — произнес доктор. Бугай что-то просипел себе под нос. Рубинштейн проследовал дальше, недобро усмехаясь. Разумовский ворочался, периодически поправляя жесткую подушку, хмурил брови, прислушивался к тихим звукам заснувшей больницы и пытался уловить присутствие Другого. Есть ли выход из западни, в которую он попал, и должен ли он снова потерять свою личность, чтобы выкарабкаться, или от этого станет только хуже? Он уже был почти согласен, чтобы Тот появился и решил все его проблемы жестко и бескомпромиссно, как он умеет, но с трудом понимал, что вообще можно сделать в их ситуации. Он снова будет убивать? Он найдет веревку, по которой спустится вниз, спрыгнет с какой угодно высоты, хитростью выберется с острова? Сережа закрыл глаза, сжал пальцами виски и попытался сам вызвать то жуткое чувство черных крыльев за спиной. Но Другой или своенравничал, или Сергей умудрился слишком далеко в подсознание затолкать свою болезнь, в страхе, что она продолжит разрушать его личность и всё вокруг. Или, может, Другой опять примет образ Олега? Все скрипы, шепот и шорохи, которые он привык терпеть в своей голове, лишили его бдительности и возможности чутко реагировать на звуки в реальном мире. Сквозь сон он слышал шаги и дыхание рядом, но не придал им значения, и даже когда чья-то жесткая ладонь легла на его лицо, в первую секунду он думал, что это иллюзия. Но Бугай был далек от иллюзий: он одним рывком перевернул Сергея на живот и зажал ему рот, лишая возможности кричать, заломил правую руку за спину и навалился сверху. — Вот ты и попался, — прохрипел он и начал стягивать с Сергея одежду, вжимая его в постель. Треснула рвущаяся ткань. Сергей мычал, пытаясь оттолкнуть здоровяка. Палец Бугая был замотан бинтом и явно мешал ему удерживать жертву. Воспользовавшись этим, Сергей извернулся и вцепился в повязку, пытаясь заново вывихнуть сустав. Громила хрипло рыкнул от боли и локтем отвесил оплеуху такой силы, что в ушах Разумовского зазвенело. Не полагаясь больше на силу рук, преступник ткнул Сергея лицом в подушку, не позволяя дышать или издавать звуки. — Еще раз дернешься — задушу! — рыкнул он. Разумовский пытался высвободить левую руку, прижатую весом его собственного тела. — Раздвинь ноги, сука, — жарко прохрипел Бугай в его ухо. — Часто в задницу даешь? Сейчас я тебя так выебу, как никто не ебал. Разумовский с огромным трудом смог вытащить руку и кое-как повернуть голову, чтобы выхватить глоток воздуха. Волосы спутались и лезли в глаза и рот. Ногтями он вцепился в кисть громилы, пытаясь еще раз добраться до его раненного пальца, но тот придавил его ладонь локтем. Сергей попытался перекатиться назад, чтобы сбросить врага с кровати, но Бугай еще больнее заломил правую руку, парализуя любые движения, и снова вжал его в подушку лицом. Посредине ожесточенной борьбы Бугай издал глухой торжествующий вскрик и шумно сглотнул слюну. — Ух, какой узкий! Тяжелые мясистые бедра задвигались в рваном ритме. Сережа не мог больше сделать вдох и начал терять сознание: паника от нехватки кислорода перекрыла боль и омерзение. Под его веками вспыхнуло что-то красное, тяжелая клокочущая ненависть Другого превратилась в шум черных крыльев, будто состоящих из металлических пластин. “Приди же!” — успел подумать Сережа, но в следующий момент воздух ворвался в его легкие, он закашлялся и жадно задышал. Тяжесть, придавившая его к кровати, исчезла. В темноте комнаты происходило что-то страшное. Как будто огромному чудовищу рубят кости, и его глухой рев смешивается со слякотным всплеском крови. Бугай лежал на полу, и кто-то оказался у него на спине с удавкой в руках, используя ее так умело, что теперь уже здоровяк задыхался, и вместо криков из его горла вырывается глухой рокот. Тот, кто был за его спиной, снова и снова бил Бугая лицом о пол, держа его за волосы. Хруст черепа и тошнотворный кровавый запах наполняли комнату, голова раз за разом впечатывалась в мокрое месиво на полу. Сережа вжался в кровать, хрипло дыша и ощущая, как его собственная кровь течет из носа в горло, по губам и, кажется, еще где-то по внутренней стороне бедра. Тот, кто добивал уже безжизненное тело, не был демонической черной Птицей, он был реален. Не Другой, не Сергей и его больное альтер-эго. Это был Олег. И тогда Разумовский решил, что он окончательно сошел с ума или просто умер, и сознание его покинуло. Пальцы доктора Рубинштейна дрожали, лицо побледнело, как стены, и покрылось испариной. Соня прижала ладони к губам, давя крик. Мишаня, не закаленный медицинским образованием, отскочил в коридор, не в силах сдержать рвотные позывы. Стас выругался матом. Они не сразу услышали шум, доносящийся из палаты, и когда через несколько минут оказались на месте происшествия, всё уже было кончено. Тело Бугая лежало посреди комнаты лицом вниз — точнее, тем, что было когда-то его лицом. Густая, черная с красным отливом лужа крови собралась у его головы, тускло поблескивая в болезненно-желтом электрическом свете старых лампочек. Грязно-алые брызги долетели до всех стен. Рубинштейн подошел ближе, стараясь не наступать в липкие потеки, и приложил два пальца к вене на шее убитого. Встал, отрицательно покачал головой и повернувшись к койке, проверил пульс на шее Разумовского. Казалось, результат обеих проверок его не удивил. Губы профессора сжались, он кашлянул. — В процедурную! — коротко бросил он Стасу. — Но... — Я сказал, в процедурную его! Быстро! — зубы Рубинштейна оскалились, а радужки глаз опустились вниз, касаясь нижнего века. Стас с тревогой посмотрел на него, но спорить не решился. Он быстрым шагом прошел в подсобку, кинул угрюмый взгляд на Мишаню, который скорчился в углу коридора и вытирал рот краем своего бело-голубого рукава. Вернулся со смирительной рубашкой, прошел вдоль стены, максимально обходя тело, и остановился перед лежащим Разумовским. — Вениамин Самуилович, — прохрипел Стас, — ведь он сейчас очнется и того... всех нас. Дайте хоть укол какой-то... — Нет! — заревел профессор. — Вяжи его так, никаких уколов! Соня уже спешила к ним с наполненным шприцом и по инерции сделала еще несколько шагов вперед. Рубинштейн поймал ее за руку хваткой, обещающей оставить синяки. Девушка вскрикнула, а доктор отобрал у нее шприц и отшвырнул его прочь. Стас с полностью взмокшим лицом натянул на Разумовского смирительную рубаху, поправил его нижнее белье и затянул ремни. Ресницы Сергея дрогнули, и Стас отшатнулся, уже не скрывая страх. Разумовский приподнял голову и окинул потрясенным взглядом безжизненное тело на полу, а потом посмотрел на доктора. — Соня, звони в полицию, — распорядился тот. — Но не сейчас. Через полчаса. Ты поняла меня? Не слышу! — Да, Вениамин Ссссс... — прошелестела девушка. — Кто еще в блоке? — Может, этот, новенький? — спросил Стас. — Нет, он вроде ушел, — сказала Соня. — Ведите пациента ко мне, быстро! Профессор едва удержался от того, чтобы не пнуть Мишаню с зеленоватым цветом лица, который не решался больше заглянуть в палату. Стас вывел Разумовского один. — Я совершил ошибку, — сказал Рубинштейн как будто в пространство, — не рассчитал. Но всё не зря, всё не зря... Так или иначе, мой план сработал. Теперь до приезда полиции у меня есть время, чтобы наживую сканировать все процессы в мозге Чумного доктора, сверхчеловека и вершителя правосудия. Если мой расчет верен, то уже сегодня ночью я получу копию его химического профиля для своих опытов... Да что вы там копаетесь?! ...У самого берега стоял полицейский катер, бесшумно кидающий на стены больничной крепости красно-синие блики маячков. Служители порядка спрятали тело в черный пластиковый мешок. Двое медиков в защитных белых костюмах погрузили его на носилки. Стас курил на лестнице — той, где еще недавно нелегально дымил Бугай вопреки всем больничным правилам. Соня устало сбросила в мусорный контейнер два десятка пустых шприцов — все пациенты были успокоены максимальной дозой транквилизаторов и заперты в своих палатах. Мишаня сидел на полу под дверью профессора, ожидая, когда тот закончит свои эксперименты с маньяком. Голова его была втянута в плечи, а ладони крепко прижаты к ушам. Он не хотел слышать крик. Крик был истошный, полный ненависти и негодования. Кричал Рубинштейн. Бугай, зверски убитый Чумным доктором почти что на глазах профессора, погиб зря — снятые данные мозга и биохимии Разумовского не содержали ключевых показателей. — Этого не может быть! — ревел Рубинштейн. — Все предыдущие больные подтверждают мою теорию! Я не мог ошибиться! Где он?! Где он, ублюдок, отвечай! Выходи, знаю, ты там! Звонкие пощечины не помогали. Сережа жмурился, отворачивался, кривил лицо с запекшейся под носом кровью. Но не превращался в Того, Другого, Птицу — убийцу и демона. Более того — по всем медицинским данным и выкладкам профессора выходило, что он вообще не переключался в состояние второй личности ни до, ни во время убийства.