Последний пациент доктора Рубинштейна

Утром Мишаня встретил Олега, спешащего на дежурство, красным дергающимся глазом. — Здорово! Не выспался, что ль? — с добродушной улыбкой сказал Олег, пожимая руку напарнику. — Ттты не поверишь, — ответил тот. — У нас тут пиздец. Один псих другого убил. — В смысле? Совсем убил? — поднял брови Волков. — Ну. Полиция только под утро ушла. Я спал часа два... Хотя хрен там поспишь, во сне всё время видишь эту лужу крови. Олег выглядел ошеломленным. — Вот так началась работка, — сказал он. — А что? Ты, Соня сказала, бывший военный? Не видел такого? — Да я... как говорится, в штабе писарем отсиделся. Не ожидал, что такое на гражданке будет. — Еще и не такое будет, — сказал Мишаня, стуча зубами, как от озноба. — С тех пор, как этот разбомбил пол-Питера... Вот Стас сказал, что Самуилыч сошел с ума, это правда. Отпустил маньяка гулять по коридорам... И он любого из нас мог прикончить! — А как это случилось? Просто вот так подошел и убил? Мишаня снова затрясся и посмотрел на Олега с нездоровой улыбкой. — Я этого не видел, — сказал он, — но Стас его одевал и говорит, что... — глаза Мишани нервно забегали, — что убитый его изнасиловать пытался. Нашел, конечно, к кому яйца подкатывать... И поплатился. — Не следите вы за порядком, вот что я скажу, — сухо произнес Олег. — Ой, ну, может ты последишь? Мне вообще теперь плевать, дождусь аванса и напишу заявление. — А Станислав? Где он, кстати? — Домой уже ушел. И Соню шеф отпустил, пожалел. Это мне до конца суток тут тусить, — буркнул Мишаня. — Слушай, ты выглядишь не очень. Может, тебе поспать, а я посижу. — Спасибо. Да, можно... — А где Чумной доктор? — В палате там... Пришлось уплотнить психов и выделить ему отдельный номер, потому что, ну, это. Блин, еще и на допросы будут таскать... — Ладно, ты иди, — Олег успокаивающе похлопал его по плечу, — поспи пока можно, а я послежу за всем. Мишаня отправился в ординаторскую. Олег остался на пункте охраны в одиночестве. Охранять было особо и некого — больные сидели по своим палатам и лишь иногда выползали в зал, как сонные мухи, не понимающие даже, куда и зачем они пришли. Выждав некоторое время, Олег подхватил свой серый неприметный рюкзак и покинул пост. Он заглянул в одну палату, во вторую. Третья была заперта. Достав из кармана служебный ключ, Волков открыл помещение. Разумовский, снова накрепко связанный, выглядел довольно жалко. Его красивое лицо было покрыто ссадинами разной степени свежести. При появлении Волкова он даже не пошевелился. Олег был готов к любой реакции, в том числе к тому, что придется быстро сваливать, пока крик Разумовского не привел сюда всех пациентов и персонал из других блоков. Но поведение Сережи немного сбило его с толку. Узнал ли он его? Видимо, да, но не выглядел ни обрадованным, ни удивленным тому, что “погибший” год назад друг навещает его в стенах психиатрической лечебницы. Олег привык ко многому и в целом считал себя черствым. Однако решение скрыть от Разумовского, что он на самом деле жив, было одним из самых тяжелых в его жизни. Но на другой чаше весов оказалась уже жизнь и безопасность Сергея. О передряге, в которую тогда попал Олег, не хотелось вспоминать. Он не должен был убивать ту сирийскую женщину — она просто оказалась не в том месте и не в то время и поставила под угрозу всю операцию. Он понимал, что она не просто чья-то десятая жена — но последствия, которые обрушились на него после пули в лоб темноглазой красавице, предвидеть не мог. Те, для кого кровная месть была делом чести в этих жестоких краях, стали искать его — и его родных. Олег был идеальным наемником — без семьи, родителей, без личной истории и почти без слабых мест. Мало кто знал, что у него есть лучший друг, а о том, насколько друг близкий, не должен был знать никто. Но вскоре Волкову в полевом лагере передали конверт из серой упаковочной бумаги, подписанный арабской вязью. Внутри была фотография Сережи. Телефон разрядился и зарядить его в лагере было куда сложнее, чем в стеклянных офисах Vmeste, где он когда-то работал начальником отдела безопасности. За час Олег как будто постарел на год, прежде чем услышал в трубке беззаботный голос Сережи. Волков начистоту поговорил с командиром, который ценил его за выполнение самых сложных заданий. И мстителям не довелось добраться ни до Олега, ни до его близких, потому что они видели, как судьба покарала Волкова сама. Засада, шальная пуля, взрыв автомобиля. То, что осталось, закопали в закрытом гробу. Похоронка пришла воспитательнице детдома и Разумовскому. А Волков смешался с рядовыми и дальше действовал анонимно, пока те, кто ему угрожал, сами не отправились к всевышнему. Он не спешил раскрывать свою личность до того, как вся операция, где он участвовал, не будет закончена. Но однажды увидел новости из России на Halab TV. Всё это он готов был рассказать Разумовскому, но тот не спросил. Может быть, у Сережи имелись свои каналы информации, о которых Волков не подозревал, и он давно знал, что Олег жив? Однако на военной базе было всё четко спланировано и Волков не мог даже предположить, как произошла утечка; а главное, если утечка была, то почему его враги так ею и не воспользовались? А может, лекарства, которыми здесь пичкают людей, притупили эмоции Сережи? Хотя из всех больных он один не выглядел сонным и оглушенным. — Привет, — просто сказал Олег. Разумовский даже не ответил. — Я вытащу тебя отсюда, Сереж. Не знаю, что они с тобой сделали, не знаю, что ты сделал, разберемся потом. — Я убил этого Бугая, — улыбнулся Сергей больной улыбкой. — И убью еще, верно? — Что?.. Ты же прекрасно знаешь, что это я его убил. — Ах, прости. Конечно, ты. Ведь я не убийца. Это всё ты... я тебя просто не остановил. Сережа тихо засмеялся, подняв плечи. Птица внутри него билась, пыталась вырваться из клетки ребер, возмущенно и злобно кричала. Олег посмотрел на него с тревогой. — Ладно, обсудим потом. Смотри. Он присел на корточки, расстегнул рюкзак и извлек из него парики, накладную бороду и запасную одежду. — План такой. Тебя развязываем, вот парик и борода, вот медицинская маска и мой пропуск. Спустишься вниз, на причале будет катер. Мой человек узнает тебя по этой куртке. Я, соответственно, тоже надеваю парик, — Олег расправил в руках аксессуар из рыжих волос, — надеваю смирительную рубаху, кляп и лежу лицом к стене. Когда они меня обнаружат, ты уже будешь в безопасном месте. А я жертва Чумного доктора, и меня отпускают. Встречаемся в убежище. — Отличный план, — саркастически сказал Сережа, — Куда лучше, чем веревка из окна. Только вот кто останется здесь на самом деле? И как я вызвал человека с лодкой? Хотя, я понял, на кровати останется одеяло, завернутое в рубашку и парик. Не знаю, как я умудрился всё это достать, но ладно, попробуем. — Сережа, что с тобой? — Олег обнял ладонями его голову и притянул к себе. Глаза Разумовского влажно заблестели: — Хватит, я же всё понимаю. Не надо. Я любил его. Олег, я так сильно тебя любил... Волков сжал его в объятиях и медленно погладил по спине. Сережа всхлипнул. — Что они с тобой сделали, — прошептал Волков, распутывая ремни и застежки, связывающие Сергея. — Никто не может сделать мне хуже, чем я сам, — ответил Разумовский. “Готовность номер один”, — Олег по телефону выслушал собеседника и нажал отбой. Сережа уже избавился от смирительной рубашки, надел нужную одежду и парик. Олег помог ему приклеить бороду и не удержался от улыбки. Сережа мог не бриться несколько дней без потерь для имиджа; тонкие мягкие волоски на его лице были почти незаметны. Олег же с энтузиазмом принял моду последних лет на бороды. Он давал последние указания: — Мой человек отвезет тебя в безопасную квартиру. Жди там. Никуда не уходи. С деньгами и билетами все потом решим вместе. Если меня долго не будет, не паникуй. Я могу здесь пролежать до вечерней смены. Буду валить все на тебя, у тебя тут отличная репутация. Он еще раз улыбнулся, но Сергей остался серьезным. Олег нацепил парик, пользуясь смартфоном, как зеркалом. Потом натянул смирительную рубашку и повернулся к Сереже спиной. — Застегивай, а потом кляп вставляй. Тот без вопросов выполнил указанное, затянул ремни и приладил на рот Олега повязку. Затем надел на себя маску, взял пропуск-карточку и рюкзак и вышел из комнаты, не прощаясь и не глядя на Олега. Коридор был пуст. Сережа торопливо пересек его, общий зал и смотровой пост и заглянул бегло в ординаторскую — убедиться, что Мишаня спит. Он уже протянул ключ к двери, ведущей из охраняемого блока, как вдруг перед ним будто из ниоткуда возник Шнырь. Он подошел неслышно, нерешительно, как притравленный таракан. Руки сжимали мятую сигаретную пачку. Глядя на Сережу сонными глазами, он выдавил улыбку, которая получилась какой-то грустной. — Эх, начальник... Сергей молчал. — Как тихо-то сегодня. Мы с Бугаем ходили бывало смолить на лестницу... В дни, когда так тихо. Он дверь умел ковырнуть. А теперь нет Бугая... И не будет. Сережа вздрогнул, но Шнырь этого, конечно, не заметил. — Слышь, начальник... Так курить охота. Пусти по-братски... — Нет. Иди в палату! — глухо ответил Сергей, стараясь изменить голос. — Ну, на минуту хоть пусти... За упокой сигаретку... Не будь зверем... — Нет. Пошел вон! — А Бугай-то... Все мозги ему вышибли... И кто? Ваши же и вышибли. Знаю я вас, всех нас грохнете по приказу американцев! Несмотря на успокоительные, Шнырь нервничал все сильнее и все больше повышал голос. Сергей со страхом посмотрел в сторону ординаторской. — Ладно, черт с тобой. Выпущу, — сказал он. — Вот спасибо, начальник! — Да тише ты. Давай молча пошел, пока никто не видит. Он открыл дверь и пихнул больного вперед. Тот целеустремленно прошаркал в сторону запасной лестницы, но, видимо, ошибся, и вместо того, чтобы повернуть налево, свернул вправо — в коридор, за которым размещался кабинет профессора Рубинштейна. Разумовский шел в другую сторону, к главному выходу. Вдруг Шнырь жалко вскрикнул и Сергей услышал за спиной его нетвердые, но торопливые шаги. — Это что такое?! Опять курить на лестницу?! — раздался громкий голос Вениамина Самуиловича. Шнырь скрылся в блоке для пациентов, держась за руку и не переставая горестно постанывать. Разъяренный доктор в несколько шагов настиг Разумовского. — Это что такое?! Это что такое, я вас спрашиваю! Кто на дежурстве?! Сергей остановился, не спеша оборачиваться. — Извините, я всё исправлю, — выдавил он из себя. — Извините?! Да ты кто вообще такой? Новенький? И доктор Рубинштейн, гневно раздувая ноздри, обошел его сам. Профессору потребовалась пара секунд, чтобы узнать пациента под медицинской маской: брови, глаза и ссадины на скулах выдали его с головой. В руке Рубинштейн уже держал электрошокер — тот самый, что хранил в ящике своего стола, беседуя с буйными больными, а в особо напряженные дни носил с собой. Прошедшие сутки были непосильным испытанием для Мишани. Психика только сжалилась над ним и вместо луж крови погрузила его в сон почти без сновидений. Покой был нарушен криком начальства в ухо. — Тупица, ты хотя бы живой! — проорал профессор и унесся в палаты. На кровати лицом к стене лежал кто-то с рыжими волосами. Рубинштейн, немного помедлив и держа шокер наготове, подошел и рывком перевернул Олега, а затем в ярости сорвал с него кляп. — Помогите, — сказал Олег, — на меня напал Чумной доктор. Рубинштейн вскрикнул, заскрипел зубами и снова выскочил в коридор, где Мишаня, измученно озираясь, упаковывал в смирительную рубашку оглушенного шокером Сережу. — Эй, развяжите меня! — крикнул Волков, — Мы вместе поймаем негодяя! Доктор схватил за рукав Мишаню, силой потащил в палату и толкнул в сторону Олега. — Это кто?! Отвечай быстро! — Санитар новый, — запинаясь, ответил Мишаня. — Как он здесь оказался? — Я же сказал, что на меня напал Чумной доктор! — перебил Олег. — Он связал меня, нацепил вот это на голову и куда-то делся. — Он был здесь вчера ночью?! — бушевал Рубинштейн. — Нет, он ушел вечером... — пробормотал Мишаня. — А это что?! Вот что я получил от охранников! Рубинштейн вытащил из кармана помятую черно-белую распечатку с камеры. На ней было зафиксировано ночное время и фигура человека в холле больницы. Лицо было не рассмотреть, но характерная прическа и борода, а также телосложение однозначно напоминали Олега. — Он ушел отсюда ночью, сразу после убийства! Дежурный на причале сказал, что его не видел! Но он слышал шум катера! Значит, это заговор... Ооо, я знал, что мое исследование не может дать ошибку. Я знаю, почему не обнаружил характерных бета-волн в мозге Разумовского. И почему этот несчастный так и не проявил свою вторую личность. Ему помешали! Вот он — настоящий убийца Бугая! Мишаня отшатнулся. Он все еще не мог пережить увиденное накануне и от любых воспоминаний о залитой кровью комнате ему снова становилось плохо. Рубинштейн продолжал: — Софья мне все уши прожужжала, бывший военный, надо нанимать! Тем более остальные кандидаты вдруг резко куда-то делись. Совпадение?! Это не санитар, Миша. Это пособник психически больного террориста, под стать ему! Транквилизатор мне, быстро! Мишаня унесся за уколом. — Вениамин Самуилович, — Олег сделал максимально ошеломленное лицо, — что вы такое говорите?! Я ушел вчера вечером. Я никого не убивал! Подоспел Мишаня со шприцом, и доктор собственноручно воткнул его в плечо Волкова. Его наивновато-удивленное лицо на миг стало мрачным, зловещим, глаза почернели, брови недобро свелись к переносице. Но в следующую секунду он снова заголосил: — Вениамин Самуилович, прекратите! Я буду жаловаться! — В процедурную ко мне. Обоих! — приказал Рубинштейн Мишане. Олег обмяк и уже не возмущался. Мишане пришлось везти его на коляске, потому что Волков сам едва передвигал ноги, а оттащить его в одиночку санитар не мог. Потом он воспользовался той же коляской для транспортировки Разумовского, который не до конца пришел в себя после удара. Вкатив его в процедурную, Мишаня нерешительно остановился. Рубинштейн разместил Олега на кушетке и крепко привязал ремнями, один из которых проходил поперек лба, фиксируя голову. Но в этот раз вокруг не было проводов и датчиков. Наоборот, доктор отодвинул все лишнее в сторону, а на передвижном рабочем столике появились бинты, антисептики и разнообразные блестящие инструменты. Доктор стоял возле раковины; он локтем надавил на рычаг, отключающий воду, и натянул на кисти рук стерильные перчатки. — Что встал? — прикрикнул он на Мишаню. — Вон отсюда. Младший санитар попятился и скрылся за дверью. Разумовский остался сидеть в кресле. — Лоботомия, — начал говорить Рубинштейн, — незаслуженно забытое, но необычайно эффективное средство для лечения психопатов. Из набора инструментов он взял руками в перчатках длинный стержень с верхушкой, напоминающей шляпку гвоздя. — Мы вводим инструмент в мозг и разрезаем лобные доли. После этого самые агрессивные больные становятся тихими и безобидными ягнятами... Стержень вводится прямо через глазницу и не оставляет шрамов, — на этих словах он поднял веко Олега и потянул его вверх, — вот сюда, над глазным яблоком. Несколько ударов этим молоточком — и лезвие войдет в лобные доли. Никто потом даже не узнает, почему еще один преступник остался слабоумным! Я оставлю его здесь, у себя. Он пригодится мне для опытов и тестирования моего коктейля. Олег был в сознании, он пытался моргать, пытался даже шевелиться, но ремни крепко стягивали его, а транквилизатор держал в состоянии, похожем на глубокое парализующее опьянение. — К сожалению, у меня здесь нет анестезиолога, — продолжал доктор, — но операция несложная и довольно быстрая. Я думаю, он потерпит, — на этих словах Рубинштейн улыбнулся и злорадно посмотрел на Разумовского. — Хватит меня пугать, — срывающимся голосом сказал Сережа, — Я знаю, что его здесь нет. Я знаю, что вы пытаетесь свести меня с ума окончательно, вам это не удастся. Олег погиб, это не он, вы не обманете меня. Волков разжал губы, но вместо слов издал лишь слабый стон. — Ну что ж, — ухмыльнулся доктор, — нет так нет, а мы начинаем. Он взял небольшой, но тяжелый молоток, острый стержень, снова приподнял веко Олега и начал прощупывать подходящее место в глазнице. — Спокойно, док, — раздался за его спиной чужой, зловещий голос. Рубинштейн вздрогнул и оторвался от Волкова. С кресла встал и уверенно подошел к нему не Сережа — это был демон с глазами, отливающими огненно-желтым, и с хищной улыбкой, которая напоминала оскал. Его движения выглядели сильными, свободными и плавными, как будто никакая рубашка не стягивала его руки за спиной. Подбородок он высокомерно вздернул вверх. Доктор от неожиданности сделал шаг назад. — Инструмент положил! — приказал Сережа, не сводя с Рубинштейна взгляда, будто прожигающего насквозь. — Ты хотел поговорить? Ну, вот он я. — Этого не может быть! — оглушенно пробормотал профессор. — Наконец-то! Сережа подошел вплотную к Рубинштейну, заставив того отшатнуться, и встал между кушеткой и передвижным столиком. — Чего уставился? — презрительно сказал он. — Ты тут что-то измерять задумал? Давай, я жду. Трясущимися руками Рубинштейн отстегнул Олега, освобождая кушетку, и буквально свалил его на пол. Крепко сжимая в руках шокер и явно страшась прикасаться к Разумовскому, он толкнул его в сторону кушетки. Тот, насмешливо и высокомерно глядя на него, позволил уложить себя и зафиксировать. Резиновые крепления и многочисленные датчики появились на его голове, руках и груди. В который раз уже профессор запускал сканирование в надежде получить желанный результат, его сердце громко и быстро колотилось. Цель была близка. Образец крови, профиль активности мозга и пульса — и полная картина психики Чумного доктора будет у него в руках. — Результат тебя поразит, — сказал Сережа, когда Рубинштейн воткнул иглу в его вену. Приборы гудели, мерцал свет, лента с зигзагообразными линиями медленно ползла из принтера. Рубинштейн смотрел на нее, как на величайшее в мире сокровище. Его очки сползли на нос, лоб вспотел, с языка едва не капала слюна. — Миша! — крикнул он хрипло. Бледный санитар показался в дверях. — Вези сюда этого... Ваську слабоумного. Живо! — Вениамин Самуилович, — испуганно взмолился Мишаня, — вы в порядке? Может, я из соседнего блока кого позову? — Ты что, меня не слышал? Вези сюда колясочника! Или я тебя по статье уволю к чертям собачьим! “Да я и сам уйду”, — надрывно бормотал санитар по дороге в блок. Он не мог понять, что происходило с профессором и его пациентами, а от пережитого стресса воля и способность рассуждать просто отключились. Стараясь не думать ни о чем и просто разделаться с этой тревожной ситуацией, Мишаня растолкал Васю, и через несколько минут в процедурной Рубинштейна появился еще один пациент. Доктор колдовал за большим столом рядом с холодильником и шкафом с лекарствами. Перед ним ворохом лежала длинная бумажная распечатка с причудливыми линиями, в которых кроме профессора мало кто смог бы понять закономерность. Он то и дело сверялся с ней, потом с таблицами из толстой потрепанной папки, и следом с этикетками многочисленных лекарств, извлеченных из шкафов и холодильника. Разумовский все еще лежал на кушетке, запутанный в провода, а Олег согнулся в углу в смирительной рубашке и тяжело прерывисто дышал. Рубинштейн соизволил кивнуть Мишане и больше не обращал на него внимания. Вася тупо таращился в пространство. Не зная, куда себя деть, Мишаня снова, пятясь, ретировался в коридор. — Есть! — ликующе воскликнул профессор спустя пятнадцать минут. В его руках блеснула толстая игла шприца, заполненного золотистой жидкостью. Размашистыми шагами Рубинштейн подошел к Васе и затянул на его плече жгут, а потом, прощупав вену в сгибе локтя, вонзил иглу. Больной зашевелился и нечленораздельно замычал. Рубинштейн медленно, но уверенно вводил в его кровь свой коктейль. Наконец, шприц опустел. Некоторое время с Васей ничего не происходило. Затем вдруг его прошила судорога, руки взметнулись вверх, зубы застучали и заскрежетали. Одна за другой судороги стали сгибать его тело; он заскулил, захрипел и вывалился из коляски. Рубинштейн отшатнулся, явно не ожидая происходящего. Он попробовал схватить Васю за руки, которые отвердели и дергались, пока он лежал спиной на полу. Потом на его губах выступила пена, глаза выкатились из орбит и больной начал понемногу затихать. Рубинштейн смотрел на него со страхом, растерянностью и неким разочарованием. Он не заметил, как за его спиной пошевелился Сережа. Еще перед тем, как согласиться на сканирование, когда он подошел к кушетке и заслонил своим телом операционный столик, Разумовский сквозь ткань смирительной рубашки смог ухватить острый скальпель и спрятать его за спиной. Пока профессор был увлечен результатом своего первого практического опыта, Разумовский вспорол лезвием ткань рубашки, освободив ладонь, а следом перерезал ремни и фиксаторы. — Ну что, док, удовлетворил любопытство? — спросил Сережа с убийственной ухмылкой. Рубинштейн резко обернулся и в следующую секунду острый скальпель полоснул его по горлу от уха до уха. Из тонкой линии раны полились густые потеки крови. Профессор упал. Руками он еще пытался зажать расходящиеся ткани и остановить кровь, но борьба была напрасной. Разумовский равнодушно посмотрел на него сверху вниз; на белых рукавах его больничной рубашки остались алые брызги. Агония Рубинштейна длилась недолго. Несколько рваных движений, последние всплески крови — и профессор, жаждущий исследовать феномен Чумного доктора, затих навсегда. Сережа задумчиво сел в кресло, в котором его сюда привезли, и подкатился к Олегу. Волков с мокрым от пота лицом и мутными из-за лекарств глазами ошеломленно смотрел на тело Рубинштейна. Он кое-как перевернулся, опираясь спиной на стену, и уставился на Сережу, беззаботно болтающего ногой рядом с ним. — Привет! — сказал Разумовский. — Так ты, значит, не умер. — Серег? — неуверенно прохрипел Волков. — Ага. Не ожидал? Я мог бы оставить тебя в лапах этого урода. Ты много лет мешал мне проявить себя, — Разумовский стиснул зубы и наклонился к самому лицу Олега. — Но ты в итоге и помог... Когда бросил Сереженьку. И вот он я. — Я не бросал его! Не бросал тебя... — сказал Олег, стараясь придать голосу твердость, но его голова была все еще будто наполненной ватой и язык с трудом слушался. — Так надо было. Я спасал наши жизни. — Я и сам могу постоять за себя, дорогой, — усмехнулся Сергей. — Это прекрасно, — сказал Олег, — Может, развяжешь меня? — Может, и развяжу. Но толку особо не будет, у них тут забористые лекарства. Разумовский в два счета разрезал скальпелем смирительную рубашку Олега. Повертел острое лезвие в руках и азартно посмотрел на дверь, улыбаясь опасно и непредсказуемо. — Ну что, Волков, пойдешь ко мне на службу? Я тут мир собираюсь захватить. Начнем с одной конкретно взятой страны. Из угла комнаты раздался стон. Медленно, как будто заново знакомясь с собственным телом, Вася поднялся на четвереньки. Из его рта уже не текла привычная слюна, а глаза неожиданно научились фокусироваться. — Что происходит? — сказал он мягким гортанным голосом, не похожим на его прежние хрипы и всхлипы. — Да ничего, — развеселился Сережа, — Смотри-ка, прав был докторишка. Вася встал на дрожащих коленях, держась за стену. — Вы все больные и не лечитесь, — сказал он в адрес Разумовского. Потом медленно, согнувшись, побрел к двери и скрылся за ней. — Внезапно! — подытожил Сергей. — Слушай, а почему ты... сказал сначала... — Волков сделал на долю секунды паузу, произнося “ты”, — Что меня здесь нет и что я не Олег? — Так думает твой Сереженька, — ответил Разумовский, и картинка в голове Волкова неожиданно сложилась. — Не выдержал твоей смерти и свихнулся. Целый год ему казалось, что ты рядом с ним. Я воспользовался этим, чтобы как следует расшатать его психику. Надо было видеть его лицо, когда он понял, что тебя там нет и никогда не было... А все убийства совершал он сам с моей помощью. Олег потрясенно опустил глаза и провел слабой рукой по лбу. — Что я наделал, — прошептал он. — Я не знал, что он настолько болен. — А должен был знать! — вдруг разъярился Сергей, — Кто, если не ты! Ты был с ним все эти годы! Спал с ним! С тобой он делился самым сокровенным! Только ты и держал хрупкое равновесие в его башке! Потому что он не СТАЛ таким. Он БЫЛ таким с самого детства. Он был мной! И ты обязан был это знать, и понимать, и помнить, но тебе приключений захотелось! Чтобы пошевелиться или что-то сказать, Олегу приходилось совершать усилие. Тело не слушалось и мысли с трудом пробивались через глухой туман медикаментов. Но адреналин и потрясение от увиденного помогли хоть немного сконцентрироваться и заставили мозг работать вопреки всему. Его тревожили вопросы: как долго Разумовский останется в этом состоянии и что от него можно ждать? Что, если его сознание окончательно надломилось и прежний Сережа больше не вернется? Однако Волков обратил внимание, как резко Разумовский перешёл от самоуверенных заявлений к обвинениям в сторону Олега — того, от кого зависело, якобы, состояние его психики. — Да, — сказал Олег, — я во всем виноват. Действительно, что-то было в его детстве... Мы с ним, бывало, гуляли по той стороне берега. Он — ты — часто смотрел на море. У тебя была любимая бродячая собака. Ты много рисовал. Ты был слишком ранимым и ни с кем не общался. Тебя водили к врачам, думали, с тобой что-то не так. А меня как раз отправили в приют. Моя мать скончалась от алкоголизма, а ты свою даже не помнил. Меня считали домашним ребенком и ненавидели, я постоянно дрался с кем-то, а с тобой мы играли, собирали роботов, строили укрепления... И тебя перестали таскать по врачам, решили, что ты все-таки нормальный. Мы вместе повзрослели. Серег, ты помнишь то лето, когда... Когда все началось? А как ты меня из армии ждал, помнишь? И нашу съемную квартиру, из которой ты вынес почти всю мебель, зато купил новую кровать. Помнишь эту кровать? Разгневанное лицо Разумовского сначала стало задумчивым, а потом вдруг совершенно отрешенным. Уголки его губ, изогнутые в злую усмешку, медленно опустились вниз, а плечи ссутулились. У Олега было чувство, что он пытается на ходу научиться управлять сложным и опасным механизмом. Реакции Сергея были слишком непредсказуемыми. Пока он неподвижно застыл посреди кабинета, Олег с большим трудом встал и отодвинул подальше все острые предметы. Серёжа сделал судорожный вдох и стал растерянно оглядываться по сторонам. При виде тела профессора он попятился, закрывая рот руками. На его лице читалась обреченность, будто ему тоже, как и доктору, вынесен смертный приговор. Он вдруг стал похож на птицу, пойманную в силки. Дернулся, порываясь куда-то бежать, но Олег шагнул к нему и из последних сил обхватил руками, не давая двигаться. Оба упали на пол. — Это не я! — закричал Сережа, сгибаясь пополам, и схватился за свои рыжие волосы, — Я не хотел этого! — Успокойся! — зашептал Олег. — Я здесь, я помогу тебе. — Хватит! — кричал Сережа. — Тебя здесь нет! Убирайся прочь! Сережа вырвался из слабого захвата Олега и отполз, пятясь, к стене. — Я не умер! — воскликнул Волков. — Я всё объясню. — Будь ты проклят! Я тебе не верю! — Как мне доказать, что я правда живой? Если не веришь... спроси у Него. Того, кто внутри тебя. Именно он не дал ублюдку воткнуть гвоздь мне в голову. Он знал, что я — не иллюзия. Сережа вдруг увидел, как Тот, Другой, встал за плечом Олега. Его когтистые черные лапы прошлись по плечам, груди и шее сидящего на полу Волкова медленно и сладострастно очерчивая линии тела. Он наклонился через плечо Олега, приблизил губы к его губам и поцеловал их край с жаркой и многообещающей усмешкой. — Я спас его и дарю тебе, — сказал Другой. — Сегодня тебе повезло. Но не думай, что теперь ты от меня избавишься. Мы с тобой еще не закончили. Он взмахнул крыльями и взмыл вверх, растворяясь в белизне облицованных плиткой стен. В ушах Сережи остался только все удаляющийся шум жестких перьев и отзвук птичьего крика. Для Олега эта сцена выглядела как Разумовский, застывший с широко распахнутыми глазами и странным выражением на лице. Он смотрел на Олега и одновременно куда-то поверх него, в пустое пространство комнаты. Затем перевел взгляд вбок. Снова растерянно вгляделся в Олега и вдруг разрыдался, закрыв лицо ладонями. Он плакал как ребенок, в голос, надрывно и горько. Олег подполз к нему, обхватил за плечи, и Сережа порывисто и нервно вцепился в него, не переставая плакать. Они сидели так долго, Олег гладил его спину, а Сережа все всхлипывал и трогал его руки, щеки, затылок, не веря своим глазам и ощущениям. — Но как? — задыхаясь, прошептал он. — У меня к тебе тоже много вопросов, — сказал Олег. — Но сначала нам надо отсюда выбраться. Держась за стену и Сергея, он поднялся на ноги. Крепко сжал руку Разумовского, одновременно успокаивая и опираясь на него, и выглянул из процедурной в основной кабинет. Там было пусто. — Ты можешь надеть халат, посадить меня в кресло и попробовать вывезти “на прогулку”. Но что, если охрана будет задавать вопросы? — рассуждал Волков. — Или мы можем взять этого малого санитара в заложники и прорваться через них. Но я все еще не в форме из-за укола. А вот балкон открыт, но он высоко. Если бы у нас была веревка... Сережа, не говоря ничего, стал торопливо открывать ящики в кабинете профессора. После недолгих поисков в одном из них обнаружились банки энергетика и веревка — та самая, которую Рубинштейн подсунул ему несколько дней назад, провоцируя Другого на побег. — Я не знаю, поможет ли это, — произнес Разумовский, протягивая веревку Волкову. Тот внимательно посмотрел на содержимое ящика. — Вполне, — сказал он. Потом взял банку энергетика, вскрыл ее и залпом выпил. Вскрыл вторую. — Надеюсь, это тоже поможет. Кофеин нейтрализует нейролептики. — Откуда ты знаешь? — удивился Сергей. — Ну, не зря же я санитар в психбольнице, — улыбнулся Олег. Они вышли на балкон и перекинули веревку через перила. Сережа вздрогнул. — Я не смогу. — Конечно, сможешь. Помнишь уроки физкультуры? Старайся зажимать ее стопами, сила трения сама поможет. — А ты? — А я полезу первым, чтобы если свалиться — то не на тебя. — Олег, ты же еле ходишь. — Спокойно. Я и не в таких передрягах бывал, можешь поверить. Волков еще раз убедился в крепости узла и осторожно перелез через перила на внешнюю сторону. Холодный ветер растрепал его влажные волосы. Над заливом кричали чайки, волны тревожно бились о каменистый берег. Земля была внизу, но веревки не хватало. Олег сосредоточенно начал спускаться вниз. Армейский опыт и выносливость не подвели. Несмотря на слабость и спутанность сознания, его тело знало, что нужно делать. Преодолев полпути, он остановился и задрал голову вверх. Сергей смотрел на него, вцепившись в перила. — Давай, Серег! Давай, дружище, ты справишься! Разумовский серьезно кивнул и закинул ногу на ограждение. Самым сложным было начать спуск — оторваться от уверенной опоры балконной плиты ради жесткой веревки, натянутой под весом Волкова. Дальше стало проще. У Олега тем временем уже закончилась веревка. Не долго думая, он отпустил ее: согнул в полете ноги, выставил вперед руки и приземлился, затем перенес вес вперед и перекатился через плечо. С трудом поднявшись, он посмотрел вверх. Разумовский болтался на высоте первого этажа. Не натянутая больше веревка с трудом давалась ему. — Прыгай! — крикнул Волков. Сережа поколебался и разжал руки. Его волосы взметнулись волной на ветру. Он не владел техникой прыжков, но тело откуда-то само поняло, как сгруппироваться, держать руки и колени. Он приземлился, завалился на левый бок и кое-как встал, отряхивая руки от жесткого темного песка. Олег протянул ему ладонь. — Я же говорил. У тебя все получится. Они обогнули крепость и оказались у причала. Неподалеку стоял маленький катер. Водитель помог шатающемуся Волкову шагнуть на борт, не задавая лишних вопросов. Следом в катер сел Разумовский. Затарахтел двигатель, вспенилась вода — и катер тронулся, оставляя позади остров с крепостью и всё, что случилось на нем за последние дни.