Scenes from a Marriage / Зарисовки брака

Малфои всегда продумывали свои действия на несколько шагов вперед, и все это знали. Тем не менее Гермионе потребовалось немало времени, чтобы осознать, насколько они были терпеливы в ожидании достижения своих целей. Она скептически отнеслась к признанию Драко о том, что он долго наблюдал за ней — с тех пор, как они оба начали работать в Министерстве. Это было сразу же после окончания Хогвартса, через год после войны. — Но это было девять лет назад! Я… я даже не могу вспомнить, чтобы разговаривала с тобой на восьмом курсе. Наверное, за исключением снятия очков при нарушении правил. Насколько Гермиона помнила, весь год Драко был в удручающем состоянии, отказывая признавать, что своей свободой и дальнейшим процветанием он обязан Гарри. — Не напоминай мне об этом, — поморщилась старшая и бесконечно более привлекательная версия того вздорного мальчишки, которую она тогда не замечал. — Если бы я не вел себя как ребенок сразу же после войны, то, возможно, не понадобилось бы три года, чтобы доказать вам, что у нас может состояться цивилизованный разговор. — Ну, для начала мне нужно было выкинуть Рона из головы, — призналась Гермиона. В конце концов проблема состояла не в том, чтобы решить остаться друзьями, а в том, чтобы найти способ, как стать друзьями опять. Общаясь с Драко, Гермиона совсем не помогала себе в этом вопросе. Даже спустя годы после того, как Рон отказался от любых иллюзий по поводу Гермионы, его реакция на её связь с Драко была достаточно острой. Именно этого она и ожидала: окутанная тайной загадка — явно не о Роне. Однако реакция Гарри удивила её. Не было никаких восклицаний о том, что все Малфои — зло, как она ожидала. Он просто посмотрел на неё долгим и оценивающим взглядом, прежде чем аккуратно подбирая слова, сказать: — Будь осторожна, Гермиона. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, заставляя его объяснять все по буквам. Для любого, у кого больше двух извилин, очевидно, что Гарри имел в виду, но она не собиралась позволять ему уйти с этими намеками. — Я знаю, он хочет, чтобы ты думала, что он такой же, как и все, что он извлек урок из войны и всего произошедшего с ним. Но это все еще Малфой. Его семья веками делала всё возможное, чтобы уничтожать таких, как ты. Я не уверен, что ты сможешь изменить это. Это было сказано более сдержанно, чем она ожидала. — Послушай, я не говорю, что мы не можем друг без друга или что-то вроде того. Просто он мне нравится. Он интересный. И я правда думаю, что он изменился, — сказала Гермиона. — Я тоже так считаю, — признался Гарри, — я просто не уверен, во что он превратился. Гермиона не обратила особого внимания на его слова. Гарри стал намного лучше разбираться в людях со времен войны, но она подозревала, что, скорее всего, из-за его чрезмерного общения с подозрительными личностями у него развилась профессиональная «болезнь Аврора», которая была и у Грозного Глаза Грюма, — относиться с подозрением даже к совершенно невинным объектам. Погоня за тёмными волшебниками в течение всей жизни ломала даже самых стойких, поэтому у Гарри были все причины стать параноиком. Однако Гермиона не была дурой. В тот момент, когда в поведении Малфоя проскользнёт след от чистокровной чепухи, он станет её прошлым.

***

Гарри больше не упоминал о своих опасениях, и Гермиона медленно продвинулась от стадии редких встреч с Драко, когда было просто скучно, до момента, когда уже не могла представить свою жизнь без него. Он даже поехал в ежегодное путешествие в Йоркширские долины с Грейнджерами. Это было поистине героическое усилие, учитывая привычку отца Гермионы комментировать вслух каждую их локацию и приводил цитаты из литературы, даже когда они были не к месту. Не то чтобы Гермионе не нравился «Грозовой перевал» — просто она не видела причин читать половину главы только потому, что они находились в пятидесяти милях от деревни, которая могла послужить вдохновением для Бронте. Однако Драко терпеливо переносил и это. После поездки его предложение выглядело как неизбежное событие, но Малфой всё ещё хотел удивить ее. И это была одна из тех вещей, за которые Гермиона его любила. — Что насчёт этого, Грейнджер? — спросил Драко, когда они лежали в кровати с воскресными газетами, окружённые несколькими кружками холодного чая, которые были призваны из кухни. Гермиона не двигалась в течение прошедшего часа, за исключением того, что переворачивала страницу газеты, и покалывание в ее левой ноге начинало раздражать. Однако Гермиона не имела ни малейшего желания что-то с этим делать — это был её любимый тип воскресений. — Что насчёт чего? — спросила она рассеянно, так как читала статью о принятии закона о наблюдении за изобретениями маглов и копировании их в магическом мире. После стольких лет Департамент международного магического содружества все ещё зацикливался на толщине котлов. — Пожениться. Моя мать не перестаёт спрашивать, когда же я перестану жить в грехе. — Откуда это взялось? С каких пор тебя заботит то, о чём говорит твоя мама? — спросила она. Гермиона была слишком ошеломлена, чтобы помнить о вежливости, когда заходила речь об этой теме. — Ну, меня это тоже заботит. Я из консервативных парней, если ты ещё не заметила. Гермиона со скептицизмом осмотрела ультрасовременную квартиру, полную новейших изобретений маглов. К её большому удовольствию, Драко перенял послевоенную моду адаптировать технические достижения маглов в мире волшебников. К сожалению, это означало, что Драко больше не смущали двигающиеся картинки на магловском телевизоре. Её годами развлекало то, как он избегал этого, когда приходил к ней в квартиру. — Все дело в содержании, а не в наружности. Малфои всегда следили за модой. Быть современным сейчас модно, поэтому у меня есть все эти вещи, — терпеливо объяснил Драко. — Некоторые бы назвали это «открыть глаза на то, что на дворе уже не девятнадцатый век», — пробормотала Гермиона, но Драко проигнорировал знакомое ворчание. — Брак имеет значение. Ты… важна для меня, поэтому я бы предпочел быть женатым на тебе. Но если тебе все равно… — продолжил он. Гермиона была совершенно уверена, что эмоциональный диапазон Драко значительно превышал зубочистку, но она не могла не восхищаться, насколько косноязычным он становился, когда хотел выразить свои чувства. Возможно, это недостаток характера. — Нет, мне не всё равно. Я с радостью выйду за тебя, — сказала она и осознала, насколько это было правдой, хотя никогда до этого не задумывалась об этой перспективе. Конечно, будут трудности: отец Драко предпочитал, чтобы её вообще не существовало, а многие друзья Гермионы до сих пор видели в Драко заклятого школьного врага. Но это не имело для неё никакого значения. Она напомнила себе о скучной жизни, которую прожила бы, если бы постоянно стремилась завоевать одобрение окружающих. Наконец-то её восторг вышел изнутри, и гриффиндорка поцеловала Драко, который поцеловал ее в ответ с удвоенной силой, сметая остатки их завтрака с постели с уверенностью, что домовой эльф появится рядом, чтобы убрать это позже. — Ой! Моя нога! — воскликнула Гермиона, но была успешно проигнорирована. Она не стала возражать, так как Драко довольно хорошо умел выражать свои мысли невербально. **** В воздухе летали снежинки, разносимые ледяным ветром. Декабрьские покупатели обрадовались, заметив главный атрибут Рождества. Они ловили снежинки и смеялись, несмотря на кусающий холод. Гермиона почти не замечала ни холода, ни прохожих, и они уже были на полпути к точке аппарации в заброшенном переулке, когда поняла, что не надела перчатки. Едва ощутимое чувство замерзших пальцев хорошо сочеталось с пустотой внутри. Драко не сказал ей ничего с того момента, как они вышли из кабинета целителя. Вообще ничего. В отличие от ее друзей-гриффиндорцев, он, казалось, всегда знал, когда разговор может только ухудшить ситуацию. Или, возможно, Драко был так же шокирован, как и она; девушка не могла взглянуть на него с тех пор, как веснушчатый курносый целитель вынес свой вердикт. Бесплодная. Вот какой она была. Волшебница не в состоянии даже зачать ребенка — не то что родить. Целители смогли определить, что это последствие тёмной магии, но в то же время они не могли идентифицировать само заклинание. Гермиона не стала тратить время на размышления о том, кто это сделал. Должно быть, Беллатриса. Даже Волан-де-Морт ненавидел её меньше, чем Лейстрендж, и это доказывали шрамы на теле Гермионы. Девушка рассеянно подумала, нет ли у неё внутри обугленных остатков того, что раньше было её репродуктивными органами. Она не спросила. В этом не было никакого смысла — целитель очень ясно дал понять, что нет никакого способа обернуть время вспять и излечиться. Гермиона должна была признать, что целитель хорошо справилась; она не стала намекать им на то, что они больше, чем обычные пациенты, и объяснила, что последствие от проклятия останется навсегда, независимо от того, сколько магии и денег будет потрачено. Вот и всё. Нет смысла больше пытаться, и месяц за месяцем с тревогой ждать хороших новостей, которых никогда не будет. Холод, казалось, распространился и на её руки; девушка едва смогла поднять их, чтобы достать палочку и аппарировать домой. Гермиона закуталась в плащ, тщетно пытаясь согреться, но тяжёлая бархатная ткань сейчас казалась тонкой, как паутина. Их дом был тёмным и тихим. «Как склеп», — подумала она. Каким-то образом эта мысль вызвала дикий смех из тёмных уголков её души. Он вырвался наружу, когда девушка больше не могла его сдерживать, дикий и клокочущий. Она оцепенела, когда осознала, где слышала этот смех раньше. Это был смех Беллатрисы Лестрейндж, которая когда-то окончательно и бесповоротно сошла с ума. В последний раз Гермиона слышала её смех, должно быть, сразу после того, как та наложила проклятие, уничтожившее мечты Гермионы о детях. Девушка не могла вспомнить само проклятье, но это было неудивительно — не то чтобы в гуще битвы она могла бы сфокусироваться на классификации заклинаний. — Извини, — пробормотала Гермиона. Её помутнение немного рассеялось, и девушка смогла пожалеть и его. Драко оказался втянутым в это не по своей воле — даже Рон не смог бы обвинить его в том, что у него сумасшедшая тетка. — Мне жаль, что это происходит с тобой. Я знаю, как много это значит для тебя…— она сделала широкий жест рукой, указывая на его наследие — фамильные реликвии Малфоев в их доме: портреты, изысканная мебель и магические безделушки — и тут же пожалела, что облекла свое сожаление в слова. Это не был их способ объясняться. Им не нужны были слова, когда дело касалось трудностей. Они говорили поступками. Как, например, Драко безошибочно приносил домой прекрасный букет ароматных лилий, когда у нее наступали месячные, несмотря на то, что Гермиона отчаянно надеялась, что в этот раз будет задержка. Это было непостижимо для демонстративных отношений, как у Гарри с Джинни, но с ними это работало. Малфои предпочитали делать вид, что у них нет чувств, и Гермиона научилась ценить Драко таким, какой он есть, а не желать изменить его. Это делало жизнь интереснее. Открыто признать, что наследника Малфоев не будет и что род Драко исчезнет, было всё равно, что швырнуть гранату в летний церковный праздник, ожидая, что священник продолжит обсуждать цветочные композиции, как будто ничего не произошло. В отличие от своего мужа, Гермиона была склонна говорить, когда её захлестывали эмоции. — Я не могу перестать думать об этом. Я не могу вспомнить, когда это произошло. Это, должно быть, Беллатриса. Должна быть она — я помню, как Сириус рассказывал о фамильных заклинаниях Блэков и о том, что у них были свои способы, чтобы «нежелательные» не размножались. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как Сириус проводил собрания на огромной кухне, в которой витал отвратительный запах заброшенности и плесени по углам. Некоторые из его рассказов Гермиона поняла гораздо позже — лишь после того, как увидела больше смертей и разрушений, чем когда-либо хотела. Казалось, что в жилах Блэков текло безумие. Оно было таким же глубоким, как река Темза, и нашло выражение в более изощренных проклятьях, чем Гермиона могла припомнить. Слава Богу, что она вышла замуж не за Блэка, ведь не была уверена, что смогла бы носить фамилию женщины, которая сделала это с ней. Девушка вспомнила, что дело не только в ней, и обняла Драко в тщетной попытке отогнать холод, который пробирал ее до костей. В объятиях Драко она чувствовала себя уже не ледяной статуей, а человеком. Когда Гермиона немного отодвинулась после долгой паузы, то случайно увидела его в огромном позолоченном старинном зеркале, которое муж настоял поставить в фойе. Малфои не покупали мебель — они её наследовали. Агония на его лице была невыносимой. Она видела людей, которые шли на смерть с меньшей болью на лице. Его глаза были глазами дикого зверя, попавшего в ловушку; им, казалось, не было места в этом богато украшенном холле. — Ох, Драко, — прошептала девушка, и он сжал её так крепко, что она едва могла дышать.