Изменились пути, но сойдутся ли вновь?

      Если бы ещё давно ему сказали, что он сможет почувствовать счастье — он бы лично посмеялся в лицо этому человеку, и повесил бы ярлык вруна. Теперь же он думает, как с этим всем быть. Признание было, одобрение со стороны Дилюка было, но можно ли принимать то обещание за взаимность? Или Дилюк его просто жалеет? Три дня. Три чёртовых дня у него оставалось для дальнейших решений. Что делать с отцом, если всё пойдёт по старому сценарию? Что делать с Дилюком, что в любом случае будет пытаться помочь? Что делать с друзьями, которых он может лишиться? Ответа он не знал. Хотя, Кэйа никогда не мог знать этого. Ранее притуплять ощущения подобного было обыденным делом, а даже лёгкая забота со стороны окружающих была чем-то выгодна им, так что Кэйа остерегался этого как огня. Но… Но сейчас это было… По другому? Словно этот огонь был тем самым согревающим в холодную ночь, будто Дилюк — был самым чистым в этом мире, бескорыстным, и без поиска выгоды. Рагнвиндры всегда были такими. И даже сейчас остались, несмотря на сложности жизни их семьи. Сейчас Дилюк был в одном из выделенных отцом кабинетов, разбираясь с какими-то неведомыми Кэйе документами, пока он же сидел в своей комнате, наблюдая за тем, как солнце медленно уходит за горизонт, и, когда лучи начали падать в окно мягким оранжево-розовым цветом, Кэйа поднялся с кровати, подходя к окну, посмотрел прямо на солнце. Этот день унесёт его слова. И он не опровергнет их. — Положа руку на сердце я клянусь, что никогда не предам своего любимого. Если он скажет: «Будь верным», я клянусь, я попытаюсь. Он сумасшедший, да и я такой же. Я его, он мой, да и в конце концов, есть только он и я, среди этих вечных войн, — тихо, на гране слышимости, проговаривал Кэйа, при этом закрыв глаз от света солнца. И даже не заметил тихого скрипа двери и шагов, которые были крайне тихими. И только когда в шею он ощутил горячее дыхание, а на талии оказались чужие руки, Кэйа понял, кто сейчас позади него, а алая прядь это только подтверждала. — Тогда поклянись, — послышался шёпот возле уха, обжигая и заставляя по коже пройтись тысячам мурашек. — Сможешь быть верным? — на грани слышимости, но Кэйа ощущал ухмылку винодела. Провернувшись в руках Рагнвиндра, Кэйа положил руки на его шею, и смотрел прямо в алые глаза. — Я клянусь, я попытаюсь, — так же тихо в ответ. Альберих приблизился к лицу Дилюка ближе, но не предпринимая ничего, дабы позволить иметь аловолосому выбор. Но Дилюку он не нужен. Слишком давно было всё решено, а теперь это происходило и в реальности. Подавшись вперёд, их губы сошлись тесно-тесно, и он стоял совсем вплотную к Кэйе, и понемногу губы Дилюка раскрылись. И вдруг, прижимая Рагнвиндра к себе, Кэйа почувствовал, что никогда ещё не был так счастлив, так легко, любовно, ликующе счастлив, без мысли, без тревоги, без усталости, полный только огромного наслаждения. «Я всегда находил поцелуй чрезвычайно странной формой контакта между людьми. Насколько я знаю, это одно из тех нововведений, которые принесла с собой цивилизация. Но их любовь проста и незамысловата; возможно, что и само слово «любовь» неприменимо к тому, что происходит между ними. Любовь, в сущности, возникает в одиночестве, когда рядом нет её объекта, и направлена она не столько на того или ту, кого любишь, сколько на выстроенный умом образ, слабо связанный с оригиналом. Дилюк, в таком случае ты — мой оригинал.» У Дилюка горячие губы и ледяные глаза. Он учит любить дороги, на которых легкое бессистемное счастье — такой же естественный атрибут, как гитара на плече и беспечная полу улыбка песен, пулей попадающая в живые сердца. Он шатается дорогами слов, не касаясь земли, и умеет видеть в людях птиц. Они идут над траншеями, которые мы сами роем себе, чтобы устаканить привычный ритм — дом, работа, учеба, завтрак, ужин, беспредельная скука и надуманный смысл, не оправдывающий себя. Просто он свободен. В непобедимых застенках собственных тупиковых судеб, неумело нарисованных на изнанке закрытых век в то время, когда снаружи беснуется жизнь и стремительно падают звезды. Он — сценарист нового мира, он — центр циклона. А еще он целует. Знаете, как? Сметая шелуху повседневности, собирая на губах эссенцию бытия, безумный концентрат сущего, зачеркивая все лишнее и обнажая самое главное. И жизнь становится одним мгновением, но в это мгновение свершится все. Вдруг, рука вокруг шеи Кэйи, губами в губы… нет, куда-то ещё глубже, еще страшнее… Это было совершенно неожиданно для Альбериха и, может быть, только потому… Ведь не мог же он — сейчас голубоглазый это понимает совершенно отчетливо, — не мог же он сам хотеть того, что потом случилось. Нестерпимо-сладкие губы — и в него уже влит глоток жгучего яда, — ещё и ещё… Кэйа отстегнулся от земли и, самостоятельной планетой, неистово вращаясь, понёсся вниз, вниз — по какой-то не вычисленной орбите… Но всему приходит конец, и сейчас, оторвавшись от Дилюка, Альберих может только глубоко дышать, дабы восстановить дыхание, и слышать тоже самое от Рагнвиндра. И вроде теперь должно быть всё ясно, что между ними, но Кэйа всё ещё крутит вопрос в голове, отводя взгляд. Дилюку же видно, как заблестели глаза напротив, и, подняв руку, он взял Кэйю за подбородок, возвращая взгляд синего глаза в свои. — Кэйа, послушай, я поцеловал тебя не потому, что жалею. Я поцеловал тебя, потому что хочу этого. Ну и еще, чтобы заткнуть тебя ненадолго, но я могу делать это разными методами. Вот. То, чего он так отчётливо ждал. Не ожидая следующих слов, Кэйа невесомо поцеловал второй раз, после отпуская шею винодела. — Ты что-то хотел когда заходил сюда? — вряд-ли Дилюк просто так зашёл. Это было бы странно. Хотя… Может и нет. — Я закончил с бумагами, а отец скоро вернётся, то решил проверить как ты, и пригласить на ужин через 15 минут. — Ох, да, конечно, — просмеялся Кэйа в кулак. — Заметь, ты поклялся, — ухмыльнулся Дилюк. — Значит ты обязан исполнить клятву и вернуться ко мне. Вернее, я вернусь за тобой, но пойдёшь ли ты со мной? — наклоняя голову в бок и разглядывая Кэйю, Дилюк не мог не задать столь каверзный вопрос, замечая лёгкий румянец на смуглой коже. — С тобой хоть на край света. — Я подумаю насчёт края, но точно уверен, что дальше, чем нас смогут найти, — кивнул Дилюк. — дверь хлопнула, значит вернулся отец. Ты пойдёшь… Договаривать Дилюк не стал, замечая, что Кэйа идёт к двери вместе с ним. — Ну да, ты и не пойти, — улыбнулся Дилюк. Вместе спустившись к Крепусу, Дилюк приобнял отца, который вернулся, Кэйа же, потоптавшись на месте, поздоровался, но Рагнвиндр старший пригласил рукой и его к ним с Дилюком объятия. Кем бы был Кэйа, если бы не подошёл? Можно ли это считать воссоединением и принятие к этой семье? Знает ли Крепус о том, что Дилюк и Кэйа ощущают? Возможно. Как-нибудь Альберих это узнает.