Когда ветер поёт

— Знаешь, Синицонька... Когда я тебя увидел, то сразу ощутил что-то в душе. Что-то такое сладкое и большое, что-то... Это не описать. Я просто понял, что ты предназначена мне. Я.. Я... Я не знаю, что говорить и как это делать, но я люблю тебя, Синицонька... — оруженосец рвано вдохнул и продолжил свою сбивчивую речь. — Ты моя жизнь, моё счастье. Когда я смотрю в твои глаза, я чувствую себя самым радостным на всём белом свете! Я... Я не знаю, как бы жил без тебя. Наверное, это невозможно, ведь ты и есть моя жизнь... Н-но твой взгляд остаётся холоден и отведён в сторону, я никак не могу понять, что ты ощущаешь ко мне. Я никогда не умел вести красивых складных речей, поэтому лучше сражу прямо. Согласилась бы ты провести со мной жизнь, отдать мне сердце и подарить мне высшую окрылённость? Синицонька, л-любишь ли ты меня?.. Отражение в воде молчало, лишь смотрело своими огромными испуганными глазами прямо в душу. Он вздохнул и опустил уши, наблюдая за тем, как эти же действия повторил его "собеседник" в реке, ранее изображающий роль серой ученицы. От отчаяния ударил лапой хрустально-спокойную гладь — белый силуэт тут же расплылся дрожащей рябью. — Лисий помёт, бред какой-то выходит, — пожаловался он самому себе, будучи подавленным из-за неудачи с репетицией признания воображаемому образу. Сердце болезненно трепыхалось птицей подбитой в груди, а юнец по имени Воробьишек проклял себя за неумение вести монолог. — И как я должен это сделать? Звёзды, у меня даже с отражением не получается нормально поговорить! Перед её колючим серым взглядом я точно слова вымолвить не смогу! Он застонал от бессилия и плюхнулся в густую траву у речушки, оглядываясь по сторонам. Всё было как всегда, как и положено в позднюю осень — солнце было в зените, но его почти полностью прикрыли клоки тёмных дождевых туч — ночью должен был начаться дождь. Густой душный воздух давил на лёгкие и заставлял всё больше склоняться к воде, ловя хоть какую-то прохладу оттуда. Он, как и его наставница, любил посидеть здесь, встречая закат. Шерсть треплет холодный ветер, а вокруг — бескрайность полей. Величественный простор, из раза в раз заставляющий сердце заходиться в быстром-быстром танце. Что ещё нужно для счастья? Кому как, а вот ему хватало просто насладиться громадой лугов Ветра, вдоволь надышаться прохладой и пойти в лагерь, дабы вновь встретить там знакомую мордашку... Но немой укор во взгляде серо-голубых глаз заставлял вспомнить о том, что не всё в его жизни так безоблачно. Тихое "привет" оставалось без ответа, лишь иногда за ним следовал сдержанный кивок, лучезарная улыбка разбивалась, как прибрежные волны, о безэмоциональную маску и презренно отворачивающихся в сторону очей, а пожар в душе одного тлел под натиском холодного пламени внутри второй. Однажды с уст кого-то его ушей донеслась фраза — "и всё было бы смешно, если бы не было так грустно". У него была такая же история. Банальная до нервного смеха и рвущей боли, до ужасной наивности и отчаянного стона. Он не знал, сколько на свете уже было несовместимых сердец, сгоревших в огне любви-нелюбви друг к другу, но одно понимал отлично. Его ситуация трудна — трудна настолько, как и у всех других, трудна настолько, что неисправима и трудна настолько, что даже и разбираться смысла нет — всё равно сгинет. Понимал. Понимал, пресвятые силы, — только что с того, с понимания этого? Больной страсти ведь это не отменит. Остаётся только жить. Жить и пытаться сохранять надежду и хоть какие-то брызги здравого смысла, когда её хладно-серый взор вновь, как кинжалом, полоснул по сердцу. В душе болело и одновременно с тем было как-то горячо и приятно, за спиной будто выросли крылья, и хотелось подняться ближе, ближе к безоблачной небесной выси... — Что-то случилось, Воробьишек? — резкий и почти безучастный голос вырывает из вязких и засасывающих, как болотная трясина, раздумий. Оруженосец вздрагивает всем телом и удивлённо смотрит на юную кошку, что уже отвернулась от него, лишь краем своих удивительно светлых и в то же время ледяных глаз бесстрастно скользит, ожидая ответа. Он мнётся, кровь, кажется, бурлит во сколько-то раз сильнее, а язык отнялся. Она редко заговаривает сама, и в такие моменты он всегда теряется, теряется до того времени, пока серый хвост, махнув на глупого юнца, скроется где-то вдали. — А, ну... Я... Да нет, ничего, просто... — хочется застонать в голос или прикрыть пылающие щёки, яркий цвет которых можно увидеть даже, кажется, через пушистую белую шерсть. Воробьишек трясёт головой в попытке (тщетной, нужно заметить, попытке) собрать разбегающиеся мысли в кучу. Сглотнул и пропихнул слова через сухое горло, попутно ругая себя на чём свет стоит. — Я хотел погулять с тобой! — Наконец выпалил Воробьишек, на ходу придумав возможный вариант развития событий. А потом прокрутил, что только что сказал? Он испугался, подумав, как это глупо и двумысленно может прозвучать со стороны. Плотно прижал уши от стыда и прошелестел: — Ну, может, пройдёмся там до границы... Неужели тебе не хочется побродить по весенней роще? — объяснил ученик дрожащим голосом, желая одного — провалиться под землю и больше никогда не видеть этот свербящий взор её удивительного цвета глаз, в которых отражается небо. И в то же время хочется тонуть и тонуть в их омуте вечность, страшась при мысли лишиться их хоть на какой-то срок. Любовь всегда полна противоречий, и в этом же её красота и, как забавно, снова вторая сторона медали, — опасность и боль. Чудесный, тёплый пламень в душе, но разгорись он сильнее, и искра может поглотить всё на своём пути. Это странно. Но как удивительно, маняще, словно страшная пропасть неизвестности. — У меня сейчас тренировка с учителем, а потом охотничий патруль. Я не могу. — Снова режет словами, как кинжалом, и её холодный снисходительный тон звучит больнее сотни пуль — так кажется нашему герою. Эта Синицонька... Он порой искренне её ненавидел! Что она с ним творит: постоянно ведёт как-то отстанённо-надменно, как королева со своим шутом, и в то же время не поймёшь, что у неё в душе. Свои эмоции серая кошечка тщательно скрывает за маской грубоватой небрежности и отчуждённости. Он не знал об объекте своего воздыхания почти ничего, и вовсе не из-за того, что было безразлично. Но как это сделаешь? Даже если язык не занемеет от страха окончательно потерять предрасположенность юницы, будто она приоткроет завес своих секретов. Синицонька такая, что даже близкому не поведает, что бушует внутри, а он кто? Всего тень, призрачно мечтающая о чуде, о том, что взор однажды потеплеет и улыбнётся ему. Одним словом, никто. — Ой, извини тогда... — и снова Воробьишек ощущает себя великим из глупцов под её изучающим взглядом. Отказ повлиял на него болезненно, он сжался, а нервно бьющийся пышный хвост поник. Идиот, можно было догадаться, что она не побежит с тобой на край света, — мысленно шипел оруженосец. И тут сквозь мрачные клоки туч пробился теплеющий луч солнца. Ничего особенного, но тогда ему показалось, что свершилось чудо! Что чья-то невидимая рука погладила и приласкала, прижав к греющему боку! — Хотя, перед охотой у меня будет немного свободных минут. Если хочешь, может пройтись. Жди меня на границе, я скоро буду. И не опаздывай, ждать не буду! — на её губах даже промелькнула слабая тень улыбки. Ничего особенного, да? Тогда что это вот сейчас происходит? Почему выражение ученицы зеркалит на его собственной морде, только в разы сильней? Широкая улыбка окрасила Воробьишка, а когда он открыл рот, то сам собой вырвался счастливый смех. — Конечно! Ну, я побежал? Серые глаза лениво проводили взглядом удаляющуюся серую фигуру. Его душа ликовала. Сердце будто тряслось в безумном танце, а всё вокруг озарилось небесным светом. Хотелось смеяться и плакать — разумеется, от счастья. Лапы радостно скакали по земле, подминая ростки молодой травки. Светило, с утра робко прятавшееся за тенями туч, теперь грело маревым боком Ветровые земли. Свет лился на поля, степил глаза и выдавливал щекочущий смех. Он и сам не знал, отчего так хорошо... Хотя нет, знал, конечно, знал! Ученик и подумать не мог, что Синицонька примет его предложение, что слова белого оруженосца заставит окраситься её пасмурную мордашку в сияние улыбки. Для него это было настоящей победой. Значит, не зря наставница, Соловьиная Трель, с удовольствием давала ему советы, полностью поддерживая. "Погоди, не ожидай, что она сразу должна оттаять к тебе. Путь к замёрзшему сердцу может лежать даже через годы... И не хмурься, нетерпеливый! — смеялась она, глядя зелёными глазами с танцующими в них ещё совсем котячьими чёртиками. — Если ты правда любишь кого-то, будешь готов ждать сколько угодно. Думаешь, мы с Певучим Гласом сразу были вместе? Когда я была его ученицей, так и вовсе думала — он меня ненавидит. Прошло не так уж и много времени, и что теперь? — оруженосец поражённо уставился на неё, не в силах выдавить ни слова. — То-то же! Попробуй пригласить её на прогулку, разговори. Только не будь слишком навязчивым, иначе сделаешь всё только хуже..." "Звёзды, это всё так трудно! — выпаливает в ужасе. — У меня не получится, и пытаться бесполезно..." И, как всегда, молодая наставница оказалась мудрее его. Он её обожал. Рыжая воительница порой выглядела совсем восторжённой и мечтательной, будто бы только вчера получила ученическое имя, но какие действенные советы сыпались из её уст. Даже встречать рассвет у реки подсказала ему она — успокаивает и помогает здраво мыслить. Всегда была готова помочь, рассказать с самоиронией историю из детства или научить новому. Воробьишку следовало бы боготворить предводителя, что дал ему такую учительницу. А он и делал это. Даже прямо сейчас, когда, незаметно дойдя до границы, плюхнулся на мягкий зелёный покров, ещё не высохшей росой даруя прохладу. Улыбался и затуманенным от неверия взглядом обводил местность — за негустой ветровой рощицей из ив, прикрывающих лагерь своими кронами, тянется громада поля, на котором уже пробиваются пастушья сумка и рожь. За журчащей весело быстроструйной речкой шепчутся колосья пшеницы, а большой ствол поваленной множество сезонов назад сосны отделяет земли детей пустошей от обители теней. Глазу мешает посмотреть, что кроется дальше, за завесой тьмы, плотные ветви хвои, своей сенью прикрывая даже солнце. Из сумрачных земель даже в тёплый денёк тянет дрожащей прохладой, заставляя мурашкам быстро пробежаться по спине. Светило близилось к зениту, а Воробьишек радостно купался в его лучах, подставив морду весеннему ветерку. Серая ученица не спешила приходить, и он не хотел принимать той мысли, что Синицонька могла обмануть или забыть про встречу. Она была хоть и закрытой, но всегда держущей слово кошкой, и если уж сказала, что будет — так и произойдёт, хоть трава не расти. Но ясные лучи скользили по земле, солнце то выходило из облаков, то снова скрывалось в тени, а листья молодой осинки рядом пели свою песнь. Воробьишек зевнул, размышляя, что делать, пока он, не приведи предки, ещё не заснул перед лицом своей избранницы. Как призыв к действию, в животе настойчиво заурчало — может, поймать мышку? А что, неплохая идея, вдруг ученица захочет перекусить после изнурительного занятия. Обрадованный затеей, взор обвёл окрестности — всё было тихо, но он и не подумал отступать. Припав к земле так, как учила Соловьиная Трель, юнец стал выжидать. Стараясь шорохом не выдавать себя, как назло он всё время ворочался — то на свой хвост наступит, то лапа неудачно подвернётся. Чёрт, и как охотники, бывает, целый день и даже ночь бродят в поисках съедобного кусочка? Это же жуть как утомительно... Веки сами собой закрывались, а сознание накрывал уютный туман. Из-за сложных раздумий Воробьишек снова проворочался всё отведённое время сна, придремав лишь тогда, когда верхушки ив озарил восход. Но вскоре наставница позвала его на обход границ, прервав сладкое забвение, — вот и засыпал он теперь на ходу. "Великое Звёздое племя, да что же это такое..." — не успел он закончить мысль, опять испугано вскинувшись, как угол глаза уловил рваное движение сбоку. Крылья! Мигом собравшись и превратившись в статую, как наставляли воины, оруженосец застыл перед птицей, что оказалась упитанным на вид чижом. Медленное движение лап, неслышная лёгкая поступь, хвост параллельно земле... Вспоминая все уроки, он успешно подбирался к птице, что клювом что-то выискивала в траве. Напрячь задние лапы, приготовиться к прыжку... И броситься. Он промахнулся. Добыча с испуганным писком дёрнулась всем телом и беспорядочно замахала крыльями, заставляя ученика зажмуриться — получить по глазам совсем не хотелось. Чиж взлетел в воздух, но и охотник ("горе-охотник", — уныло добавил мысленно) не собирался сдаваться. Бросившись за юркой дичью, Воробьишек вскинул лапы с выпущенными когтями и полоснул по её крылу. Птица упала в траву и лишь на секунду застыла, растерявшись от боли, уже готовясь снова попытаться скрыться, но оруженосец был быстрее. Моментально накрыв добычу лапой, он вцепился ей в шею — прямо в то место, которое показывала старая воительница Мелодия Ветра. Тельце обмякло, а Воробьишек передёрнулся, отплёвываясь от мерзкого привкуса крови на языке. — Есть! — победно возликовал котик, тут же вспомнив традицию, и склонил голову в тихой блогодарности. — Спасибо тебе, Звёздное племя, что кормишь нас, и да простят меня предки за отобранную жизнь — клянусь, что забрана она лишь для сытости племени. Он снова плюхнулся на траву, взметнув хвостом остатки капель. Положив тушку перед собой, ученик стал дожидаться вожделенной прогулки — только вот приглашённая, наверное, напрочь позабыла об этом; ну, или Синицоньке не позволил отлучиться наставник. "Небеса, пусть это будет второе!" Воробьишек нахмурился, сдерживая зевок и буравя потемневшим взором свежеубитую птицу. Её перья, гладкие от собственной крови, едва отражали лучи весеннего солнца, а манящий запах наполнил пасть слюной. Ученик сглотнул, морщась от болезненного урчания в животе. Ветерок приятно ворошил шёрстку, а тепло пригрело, не желая отпускать из своих лап. Идти в лагерь не хотелось, хоть внутри и слабо шевельнулось волнение — но, скорее всего, юница просто-напросто забыла о назначенной встрече. Вот и всё. Ничего ведь не случится, если он откусит хоть пару кусочков от столь желанного перекуса? В конце концов, в кучу или Синицоньке всегда можно поймать новую — его навыков должно хватить. Всё таки, он заслужил ведь перебить то и дело повторяющиеся укусы голода, сосущего в животе? Ученик не ел со вчерашнего утра. Как-то закрутилось всё в вихре: тренировки-патрули-уроки-нравоучения-переживания. Действительно, что может случиться? Неведомо, какая сила заставила его облизнуться и с жадностью вгрызаться в бок чижу. Грудь наполнило сладкое удовлетворение, и белошёрстый мысленно посмеялся — как всё-таки мало нужно для счастья. Он словно держал голодный пост неделю — с остервенением кусал, жевал, глотал, чувствуя непонятную радость... Наверное, наша жизнь очень похожа на паутину. Этой невидимой сетью обтянут весь земной шар, а сверкающие нити — судьбы. Судьбы — абсолютно всех, они переплетаются, невесомо лишь касаясь друг друга или чуть ли не вростают друг в друга, становясь единым целым. Хоть некоторые могут быть по разные края, их неизменно спутывают меж собой другие. Всё есть одно целое. Всё вокруг пересекается, но нити порой расходятся, хоть и оставаясь связаны чем-то иным. А иногда паутинка рвётся. Он быстро глотал. Глотал, почти не жуя, не заметив в одном из кусков косточку. Прокусил слишком глубоко — обломок проник в горло. Он испугался. А как это может быть не страшно? Что бы ни говорили, когда острый кусок вонзается в глотку, прекрывая доступ к дыханию... Это ужасно. Сначала оруженосец не понял ничего — а вам случалось так подавиться? Конечно, случалось. Думаю, это происходило со всем. Вот и он. Попытался вдохнуть — провал. Закашляться — словно что-то внутри дало осечку. Тогда и страх холодным ядом проник в жилы, кровь застыла, а сердце трепыхнулось в робкой попытке. Жить. Жить! Пробиться к свету, к чудотворному воздуху, вдохнуть его. Воробьишек чуть не заплакал, когда из разума начала ускользать нить осознания реальности. В глазах поплыло. Он начал забывать, какой кислород на вкус, зная лишь то, что... Если сейчас он не откашляется, то всё. Свет уходил. Тело ученика упало, забившись, запаниковав. Его свело в конвульсии, а на осколках разума слабо, пучками, неслись мысли. "Нет. Не может этого быть. Не бояться. Нельзя! Вдохнуть! Главное — вдохнуть!.." Осечка. Он пытался, но прекрасный, свежий весенний ветерок уходил, уступая место пугающему, окутывающему его всего хладу. "Я боюсь смерти? Не знаю. Никогда не думал об этом. А что, были причины?" Он закрыл глаза. Выгибался дугой и пытался, пытался выкашлять кость из лёгких, но та лишь проходила дальше. Не оставляла надежды. Он ощущал, буквально чувствуя, как сердце куда-то уходит, а мрак подступает. "Звёзды, нет! Нет! Нет..." Ниточки часто рвутся внезапно, по чьей-то чужой, неясной воле. Стало спокойно. Ледяная тьма сменилась тёплым уютом, как нежный материнский бок, а сознание стало до странности пустым, но ясным. "Ничего в жизни не бывает случайным. Все умрут, когда положено." Сердце успокоилось. Хотя нет, не так. Просто в груди больше не билось. Ничего. "Когда она узнает о моей глупой кончине, уверен, её тонких губ коснётся слабая насмешка. Жаль, конечно, что она так и не узнала ничего. А, может, знала, но её было всё равно. Я бы хотел, чтобы перед концом со мной была она. Но... Сейчас это уже не имеет значения." Смешила одна мысль. Счастье — какое-то немыслимое, нездоровое, что ли, обуяло его, когда идеальную темноту пробил луч — не рыжий, полуденный. Белый. Звёздный. "Если бы меня спросили, какой самый изощрённый способ смерти... Теперь я знаю ответ. Любовь."