I. Человек человеку волк
22 июня 2021 г., 19:37
* Homo homini lupus est – Человек человеку волк
Сметана BAND – Плохие манеры
Сентябрь. Возвращаться всегда тяжело, особенно если тебя никто не ждёт. Особенно если когда-то в этом месте было больно. Но несмотря на прошлое, оставаться там, где тебе тоже никто не рад – ещё хуже, тем более если тебя изо дня в день гнобят, пытаются указать на место и сравнять с дерьмом. Убежать из этого ада хотелось каждый божий день, вот только отец не позволял. Он пытался заставить меня найти общий язык со своей женой, да и сам старалася наладить со мной отношения, но, к сожалению, общение не складывалось от слова "совсем" . Олька орала, что у моей персоны непередаваемо сучий характер, а я в ответку просто посылала в жопу взбешённую блондинку. Экшн продолжался ровно до тех пор, пока я не перешла на четвёртый курс и не получила сестринский сертификат, позволяющий студенту-медику устроиться на работу по специальности. А раз есть работа – есть бабки, есть бабки – опека батеньки не нужна. Тем более, что батенька угрожал оставить меня без средств существования, если свалю обратно в свою "бомжатскую халупу". Но теперь вкус свободы чувствовался слишком уж однозначно, и я ни за что не променяла бы своё гордое одиночество на папулины хоромы. Он всё ещё искренне надеялся слепить из меня настоящую леди, ту папину дочку, которой можно гордиться, ту, которая будет соответствовать его профессорскому статусу и не посрамит светлое имя нейрохирурга Авдеева. Но... к сожалению, я сопротивлялась такому подарку судьбы, ведь благодаря папеньке и его разгульному образу жизни моя мать лежит в могиле, а я отношусь к классу отбросов среди всего многообразия нашей медицинской элиты. Но моё благоразумие и бесконечное желание жить спокойно и обособленно позволили за три месяца упорной работы на скорой скопить приличную сумму, которой хватило бы на косметический ремонт и простецкую бытовую технику: новый чайник, микроволновку, стиралку. Я как раз подходила к своему старому дому, похрустывая тяжёлыми ботинками по уже начинающим облетать листьям, когда неосознанно поймала себя на мысли, что здесь ничерта не поменялось за три года, после того как умерла мама. Вот только взгляд волей неволей цеплялся за высокомерно возвышающуюся над моей старой хрущевкой новостройку, и именно это высокое двадцатиэтажное здание навевало дикое желание спалить его в адском пламени. Жаль только, что невозможно изменить обзор из окон моей квартиры и прекратить ежедневно лицезреть злосчастную спальню на пятом этаже, воспоминания о хозяине которой до сих провоцировали внутри нервную дрожь то ли ненависти, то ли обиды, то ли страха. Правда самого хозяина я не видела уже три года, ровно с тех самых пор, как отец отослал его учиться в ординатуру в другой город подальше от меня. Чтобы окончательно не испортить себе настроение, отгоняю подальше все гадкие мысли и открываю домофонную дверь, затем бегом поднимаюсь на пятый этаж, шумно вдыхая влажный подъездный воздух, пропитанный ранними завтраками и кошками, вставляю в замочную скважину ключ, с удовлетворённой улыбкой представляя, как разъярится отец, когда поймёт, что я уже собрала манатки и свалила ни свет ни заря втихую. Даже Ольке не поздоровится. Ну так и надо этой овце. Ибо нехер быть такой тварью. Даже ухмыляюсь своим злым мыслям. Обидно только, что не успела подлить папочкиной жене в шампунь зелёнки. Хотя надо было, определённо, так сказать, поставить окончательную точку в наших нездоровых отношениях. Замок поддаётся туго, нехотя, с жутким металлическим скрежетом, оглушая лестничную клетку ворчливым скрипом. Но этот звук за секунду накрывает умиротворением. В квартире всё осталось по-прежнему, точно так же, как в тот день, когда в срочном порядке пришлось забросить все необходимые вещи в сумку, глотая крупные ядовитые слёзы боли, унижения, отчаяния и, утерев локтем зарёванное лицо, впохыхах съехать к отцу. Даже запах остался прежним, только к нему добавились затхлые ароматы плесени и пыли. Звучно чихнув и затащив в двушку небольшой чемодан, я, не разуваясь, прошла в гостиную, осматривая вздувшийся старый линолеум и шугая в стороны стаю рыжих мерзких тараканов. Капец, конечно, но жить можно. Только следует всё отдраить и отмыть, потравить насекомых и сменить советские бумажные обои, заляпанные чем-то отвратительным, и линолеум. Вот они последствия дикого пьянства покойной мамочки. Дышать этим спертым воздухом тяжко, поэтому направляюсь прямиком к заваленному хламом балкону, распахивая пластиковую дверь настежь и выходя наружу. Окна не мылись с самой установки, как и оконные рамы, да и вообще всё в этой квартире. Пришлось повозиться, прежде чем створка соизволила отъехать в сторону по чёрным от уличной грязи полозьям. Свежий воздух ворвался вихрем в квартиру, и наконец-то появился живительный кислород. Вдыхаю полной грудью и выуживаю из кармана чёрной кожанки пачку сигарет. Вредная привычка отныне неразрывно со мной связана, потому что ловить кайф иначе уже не получается, как и приводить хаос в голове в порядок. Я с упоением закуриваю, неосознанно впериваясь взглядом в окна напротив. В чёртовой квартире ещё все спали. Воспоминания были слишком остры, чтобы на них зацикливаться, да и ярость на Богдана Соколова никуда не делась. Сколько бы лет ни прошло – этот парень всегда будет тем человеком, который сломал мне жизнь и разрушил всякое доверие к людям. Словно улавливая ментальный посыл, на балконе напротив распахивается настежь зеркальное окно, и в нём появляется высокая подкаченная фигура парня с всклокоченными тёмными волосами и сонным лицом. Я даже приглядываться не стала, и так знала, кто это… Руслан Соколов – брат Богдана… тоже придурок. Парень слегка склонил голову вбок, щёлкая зажигалкой, пламя которой на мгновение озарило его скуластое лицо оранжевым всполохом. С годами он стал ещё сильнее похож на своего братца и от того вызвал дикий прилив тошноты. Парень закурил и уставился невидящим взглядом как будто бы в никуда, но на самом деле прямехонько на меня. Поначалу он даже опешил и протёр глаза. Судя по всему решил, что не до конца проснулся, когда увидел на пустующем вот уже несколько лет балконе человека. Уверена, он меня не сразу узнал. Волосы больше не были короткими и русыми, лицо осунувшееся, да и тёмных цветов в образе прибавилось. Спасибо, что хоть не наголо побрилась, а только перекрасилась в жгучий шоколад, иначе у парня точно бы инфаркт случился. Не скажу, что он оказался рад меня видеть. Да и во мне сейчас было не многим больше дружелюбия. Вся их семейка – чопорный, хмурый отец, с которым у меня были личные счёты, стройная надменная мать, которая только и умела, что кривить тонкие губы и неискренне улыбаться, да два брата с разницей в возрасте в пять лет – раздражала похлеще чесотки. Они все были воплощением стабильности и незыблемого консерватизма, за исключением Руслана, но, как говорится, в семье не без урода. Соколов-младший не преминул воспользоваться отсутствием старшенького и занял его комнату. Что ж... не скажу, что соседство приятное. Но и я теперь тоже не наивная ромашка. За три прошедших года мои манеры испортились окончательно, а посему, как только наши взгляды пересекаются – мой – серо-зелёный, скептически-весёлый, и его – пронзительно-голубой, обескураженно-дурацкий – успеваю презрительно наморщить нос и небрежно осклабиться. Брюнет в ответ только кривится, как будто увидел мерзкое насекомое, от чего его лицо в миг приобретает мамочкины черты. Но отвернуться красавчик не может, потому что интерес к моей персоне всё же сильнее гнева. Наверное, по этой причине меня сразу не облили говном, а только задумчиво затянулись дымом, старательно напуская на лицо маску брезгливости и пытаясь запрятать натуральные эмоции под полнейшее безразличие. Я тоже затягиваюсь, взаимно отзеркаливая его выражение лица. Определенно брюнет так просто эту встречу не пропустит и уже тщательно продумывает, что бы такое крикнуть оскорбительное. Я никогда ему не нравилась, даже когда встречалась с его старшим братом, а уж после отъезда последнего и вовсе стала причиной лютой ненависти, ведь их ненормальный отец взялся за воспитание младшенького и перекрыл тому кислород, что, само собой, существование осложнило. Но даже гиперопека доктора Соколова не помешала Руслану продолжать жить в своё удовольствие, сбегать из дома и в конце концов отчислиться из-за акушерства с пятого курса, чтобы потом восстановиться на осенний семестр четвёртого, как раз на мой, да получить от отца по щам. Я даже слышала, что машину у парня отобрали, денег лишили и дома заперли. И всё бы ничего, но ещё и жёсткого ремня удалось отхватить. И это в двадцать два года. Позоруха. Как вспомню, как его отец орал в холле ВУЗа, что стёкла были готовы полопаться, так на душе как будто сметанкой помазали. Так и надо этому говнюку. Руслан зло сжал зубами сигарету. Я прям кожей почувствовала его мрачный настрой и ещё шире осклабилась, не в силах упустить это из виду, потому что насрать ему в самое сердце своим появлением огромную кучу, сродни эффекту после съеденной вкуснющей шоколадки. Я без капли сожаления выкидываю недокуренную до конца сигарету за окно, встряхиваю волосами и, красноречиво закусив нижнюю губу, демонстрирую красавчику напротив два таких выразительных фака, что тот аж сигарету изо рта выронил. Довольная собой донельзя, скрываюсь в своей убитой квартире. А утро-то очень даже ничего. Хоть что-то хорошее произошло. Отныне я буду гадить этой семейке при любой удобной возможности, и теперь это одна из жизненных установок.***
Я прошла на кухню, совмещённую в ходе незаконной перепланировки с гостиной, и осмотрела пыльный, покрытый дохлыми тараканами стол, проржавевшую раковину и старый громоздкий холодильник «Бирюса». Почему-то в работе последнего сомневаться не приходится, но, чтобы окончательно удостовериться в его функционировании и пригодности к использованию, открываю дверцу, и тут же захлопываю её, кривясь от резкой вони и чудом подавляя рвотный рефлекс. Вынуждена даже заткнуть нос и рот рукой, дабы действительно не стошнило. Там словно что-то сдохло, причём давненько. Пришлось очень постараться, чтобы убить на корню внезапное желание выкинуть древнюю бандуру с балкона к едрене фене. Денег и так не очень много, а посему мной было принято храброе решение отдраивать весь этот кошмар, как снаружи, так и изнутри. Слава Богу страдать одной мне не обязательно, ведь так кстати помощь находилась за стенкой и сладко похрапывала, пока даже не подозревая, что уже через пять минут будет грубо разбужена стуком тяжелого берца по металлической двери. Я не из тех людей, которые будут церемониться, поэтому Белову не позавидуешь. Такую подругу, как он всегда говорит, только в плен засылать, чтобы умело гробила здоровье противника на его территории. Ну и Белов собственно в долгу не остался и, как только грохот металла под моими кулаками стал невыносимым, парню пришлось проснуться и пойти открывать. – Грёбанные твари, хер ли вам не спится?! – прорычали басом из-за двери прежде, чем её отперли. Но стоило ему отворить дверь и обнаружить за ней моё радостно улыбающееся лицо, которое в ту же секунду было детально рассмотрено и узнано, Данил в панике попытался захлопнуться назад и забыть всё, что только что лицезрел, но я уже ловко всунула в образовавшуюся щель ногу, и парню пришлось сдаться. Он обречённо вздохнул, впуская меня внутрь. – Чёрт возьми, – ругнулись тихо сквозь зубы, но выбора у него, к сожалению, уже не было. – Привет, скучал? – сладко протягиваю елейным голоском и обвиваю давно небрившегося друга за шею. Но мои руки грубо расцепили и стряхнули с себя. Данил взъерошил каштановые волосы и тяжко вздохнул. – Крис, ты – сучка. Единственный выходной, а ты ни свет, ни заря… гори в аду, зараза! – Ага, я уже давно там, – даже спорить не буду, сама знаю, что он ненавидит, когда его будят, тем более таким зверским способом, но, к несчастью, сон у Белова богатырский, а посему и методы пробуждения столь безжалостные. Пока спокойно расшнуровываю обувь и по-хозяйски прохожу в квартиру, довольно потягиваясь, Данил хмуро зевает и чешет голую грудь, не сразу понимая, что рассекает передо мной в одних трусах. Кажется, он смутился и тут же ретировался из прихожей, хотя для меня его голый вид не особо впечатляющий, но, скрывать не буду, несомненно работа в органах пошла ему на пользу, вон какую задницу накачал, аж завидно. – Есть чё поесть? – кричу другу в спину, спешно скрывшемуся в спальне. – Ты надолго? – вопросом на вопрос приглушённо отвечает Белов и появляется уже облачённым в серые пижамные штаны и простую чёрную футболку. Мне явно не очень-то рады, ну… может, и рады, но не настолько, чтобы шутить. – Я – навсегда, – радостно оповещаю и ослепляю его своим сияющим лицом, на что он только закатывает глаза, подталкивая меня в сторону кухни. Лишь очередной тяжкий вздох, сопровождающийся горьким сетованием «ну, за что?», говорит о том, насколько я ему "дорога". Послушно ныряю за стол, тут же плюхаясь на свой любимый продавленный стул и щёлкаю чайником, Данил заходит следом, однако остаётся стоять в проходе, привалившись к стене, скрестив на груди мощные руки. – А папенька против не будет? – скептически протягивает он, прекрасно зная, как сильно отец ценит моё самоуправство. – Папенька будет в ахуе, но это уже его проблемы, – мечтательно прикрываю веки, подтянув к груди одно колено, а второй ногой принимаясь нервно болтать, тут же представляя на миг взбешённое лицо отца. Боже… вот это зрелище, конечно, сдохнуть и не жить. Надо будет написать мелкому, чтобы заснял. Несмотря на мои препетии в общении с Олькой, её тринадцатилетнего сына Валерчика я люблю. А он без ума от меня, потому что уже успел нахвататься всего плохого, что я только знаю и умею. – И всё стало лишь хуже… не рот, а помойка! – нет, Данил просто не может пропустить мимо ушей мой нелицеприятный лексикон, но теперь, наконец, сдвигается с места и лезет в холодильник, пока я покорно жду еду. К сожалению, у меня сейчас негде даже лапшу запарить. Но именно поэтому я здесь. Пусть кормит, зря что ли работает? – Спасибо, – почти мурлычу, – училась у лучших, – красноречиво кошусь на помрачневшего Данила, выудившего из холодильника сыр, колбасу и хлеб. У меня даже в животе заурчало. Я не ела со вчерашнего утра. – А хлеб-то в холодильнике зачем хранить, он же невкусный потом! – Белов лишь хмыкнул на моё праведное негодование. Это уже варварство... – С плесенью тоже не огонь, а в этой хате иначе не бывает. Хочется съязвить, что иногда не помешает проветривать свои запотевшие от тяжких вздохов комнаты, но вовремя прикусываю язык, обречённо осознавая, что иначе меня никто не накормит. Данил уверенно нарезает продукты на тонкие ровные слайсы, попутно выуживая с верхней полки мою кружку в виде коровы и всучая коробку с чайными пакетиками. Класс… в мире может происходить всё, что угодно, а Белов останется прежним. Несмотря на всё своё недовольство, он будет заботиться о людях, даже если те его об этом не просят. – Я думала, ты с женщиной ночуешь, – замечаю вскользь, окрашивая липтоном горячую воду. – Хорошо, что не угадала, – огрызается парень, бросив на меня через плечо раздражённый взгляд убийцы. – Жаль. Я так старалась помешать, – ехидно хмыкаю, закусывая нижнюю губу, чтобы сдержаться и не заржать в голос. Удивительно, что Даня до сих пор один. Целибат что ли блюдёт? Красавчик же ну, видный, высокий, денюжку в дом приносит и носки стирать обучен, но, походу, любить и ненавидеть вечно он может лишь одну женщину, а именно меня, что он в итоге и подтверждает: – Мне тебя одной много, ещё такую же не выдержу. – Зануда, – беззлобно фыркаю в ответ на подкол, – а как вообще дела? Что нового? На работе как? Белов поначалу молчит, только по кухне мечется, но взор его моментально стал колючим и настороженным, а губы превратились в тонкую нить. Предусмотрительно его не тороплю, всё равно бесполезно. Если захочет рассказать – расскажет, нет – лучше замять и не спрашивать, иначе взорвётся. Он и так от моего раннего появления не в восторге. А вообще… Даня теперь следак. Вот уже как два года во всём этом дерьме варится. Молодой, не особо опытный, а потому берёт авторитет нахрапом и пугающей мощью. Это он сейчас «дядя, достань воробушка» с плечами, как у Шварценеггера, а раньше был просто «дядя» и то больше похожий на соплю в кроссовках, чем на грозу всех преступников нашего округа. Но зато теперь мне не страшно влипать в передряги, ведь когда жопа чует, что тылы прикрыты, и есть кому пожаловаться, возникает отчётливое бесстрашное желание попадать в неприятности. Конечно, я потом получаю от Дани по шее, но зато никогда не боюсь оказаться в беде. Последний раз мне было дико страшно три года назад, что явилось одной из причин моего переезда, тогда Белов пообещал, что больше никогда меня в обиду не даст. И пока обещание он верно держал, хотя я и изменилась. Стала подлой лицемерной тварью. Ну… так он говорит, когда в очередной раз я звоню ему в пьяном угаре вся в слезах и соплях и прошу забрать меня откуда-нибудь. Наконец, Белов разрушает гнетущую тишину своим шумным выдохом: – Всё по-старому, опять только люди начали пропадать. И снова ваш мед в эпицентре. Не могу сдержать возникшее внезапно любопытство и даже ёрзаю на одном месте, чувствуя, как глаза невольно загорелись, а уши навострились сами собой. Да неужто опять? Спустя три года тишины. – Да, слышала, – как бы вскользь бросаю я, а сама неотрывно слежу за лицом лучшего друга, – недавно журналюги шныряли. Думаешь, это всё те же, что и три года назад? Данил только сильнее поджал губы и воткнул нож в разделочную доску. – Я ничего не думаю, – буркнул он, еле справившись с накатившими вмиг эмоциями, – и тебе не советую. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Вместо того, чтобы обидеться, морщу нос и, схватив пульт, включаю телек как раз на местном канале, где уже вовсю шпарят новости. – А тем временем исчезновения молодых людей продолжаются. Уже почти прошло три месяца, как двадцатитрёхлетний Прокопьев Егор Андреевич ушёл из дома вечером и не вернулся, родственники до сих пор не знают, где он, и очень переживают. Вполне возможно, что исчезновение молодого человека связано с возобновившимися вновь пропажами людей. Полиция воздерживается от комментариев, тем не менее, родители Егора всё ещё не теряют надежды вернуть сына. Если кто-то что-то видел или знает, где может находиться молодой человек, просьба сообщить либо по номеру телефона, указанному на экране, либо отправить письмо на электронную почту канала, – Даня отбирает у меня пульт и тыкает на кнопку, отключая звук, а я изумлённо кошусь на фотографию парня, смотрящего прямо на меня из телевизора. Чёрт побери, я его знаю. Учился на педиатрическом на два курса старше. Он пропал? Три месяца назад? Так... определённо пора начать читать новости, а то я со своими фобиями социальных сетей и телевидения скоро вообще окажусь в иной реальности. С ума сойти. Вопросительно гляжу на Даню, но Белов лишь вновь тяжко вздыхает и падает на стул, подталкивая мне тарелку с бутерами. Он напряжен и, заметно, что не высыпается. Усталость берёт своё. Удивительно, что до сих пор не вышвырнул мою охреневшую задницу из окна. Вместо того, чтобы злиться, парень откидывается на спинку стула и устало потирает виски. – Мы стараемся не поднимать панику, но Прокопьев не единственный, кто пропал. Конкретно этот случай афишируется так сильно, поскольку его родители развили бурную активность, а так... помимо него ещё пять человек, все примерно того же возраста. И это только те, о ком заявили. Чёрт знает, что творится… Нас уже по-крупному начальство вздрючило. Мол, план не выполняем по раскрытию преступлений. Всех премии лишили. Ещё и на моём участке, – у Белова явно накипело, вот и не сдержался, но тут же осёкся и прикусил язык, а во мне внезапно проснулся стыд. Да уж… чуткая подруга, ничё не скажешь. Запёрлась в несусветную рань и даже выспаться человеку не дала. Но голос совести заглушается настырным внутренним пренебрежением. Нельзя жалеть людей, они от этого слабеют и раскисают. Наоборот, хорошо, что встряхнула и отвлекла, а то бы вообще в депрессию ушёл. – Так всё-таки, ты считаешь, это делает тот же человек? – не могу не спросить, интересно. Вместо ответа он угрюмо смотрит на меня и только согласно кивает. – Да, спустя три года. Как будто и не прекращалось. Люди, конечно, всегда пропадают, но рано или поздно возвращаются или тела обнаруживаются, а тут… абсолютное ничего. Ни одной зацепки, кроме того, что все ребята молодые, большинство учится у вас. Ваш грёбанный мед опять в поле зрения… – вновь повторяет он. Парень пристально глядит мне в глаза, будто хочет что-то ещё сказать. Выжидательно скрещиваю на груди руки. – Крис… – Что? – Не вздумай только опять во всё это влезть. – И не собиралась, – даже пренебрежительно откашливаюсь, приподнимая вверх демонстративно бровь, и хватаю с тарелки бутерброд, от которого откусываю большой кусок, еле помещающийся в рот, принимаясь его тщательно жевать. – Авдеева, я серьёзно. Если я узнаю, что ты снова вляпалась в эту историю – тебе хана, – он сурово сдвигает брови, а я только коротко фыркаю, – запру дома. Обалдеть, он мне ещё и угрожает. Сердито сощуриваюсь и сталкиваюсь с непререкаемым зелёным взором в коричневую крапинку. Белов спятил, сто пудов... Больно надо мне в это дерьмо заново соваться, нет спасибушки, уже проходили. Неинтересно. – Тихо, мистер, я буду паинькой. Он скептически покачал головой. Не верит не единому слову, ну и пожалуйста, только равнодушно пожимаю плечами: – Тем более, моё предположение, что во всём замешан Соколов-старший не подтвердилось, ты же знаешь. – За недостаточностью улик, Крис. К сожалению, в нашей стране всё ещё чистосердечное признание является основой для вынесения приговора. Он может быть опасен, поэтому держись подальше от него и от его сыновей тоже. – Вот уж к кому я точно равнодушна, так это к его сыновьям, – скотина, на больное давит, я даже вспыхиваю, заливаясь краской праведного гнева. – Ну-ну, – недоверчиво закатил глаза Данил. Сурово зыркаю на него и засовываю оставшийся хлеб единым куском в рот, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. С Богданом покончено уже три года как, а с Русланом мы никогда не дружили и не общались. Максимум на что меня хватит, так это на высокомерные взгляды в его адрес, но, думаю, это взаимно. Как и ненависть. Я ведь отравила их идеальный быт своим существованием. Да и вообще, после того, что Богдан со мной сделал – его мало расстрелять. Из-за этого козла я теперь от всех мужиков шарахаюсь, никому не доверяю, про секс вообще заткнулась и молчу… Знаю, что не все представители сильной половины человечества мудаки, но ничего не могу с собой поделать. Я не верю никому, кроме Белова, потому что в моём представлении он – друг, брат, святой Иосиф, ну никак не мужик, на которого западают. Да и я у него навечно во френдзоне, слава Богу. – Мне твоя помощь нужна, – перевожу тему в другое русло и трагично смотрю на него исподлобья, шумно отхлёбывая чай. Парень тут же настораживается. – Когда ты так говоришь – это значит, что пиздец нагрянул незаметно, – протягивает он, мигом напрягаясь. – Да, не… мне надо помочь с уборкой, – Даня уже открывает рот, чтобы послать меня с такой просьбой так далеко, куда даже самолёты не летают, но я широко улыбаюсь и добавляю, – иначе жить я останусь у тебя. – Проклятье, – чертыхается он и теперь тоже засовывает в рот целиком бутерброд, чтобы проораться лишь внутренне. Обожаю. С кривой ухмылочкой допиваю чай и блаженно жмурюсь, когда Белов сокрушенно качает головой, соглашаясь на помощь. Вот и чудненько. Пока Белов собирался, чистил зубы и натягивал старую поношенную футболку, я сидела за столом и болтала ногами, изредка поглядывая на улицу, где за окном уже вовсю расцветал солнцем новый день.***
Опоздать в первый день после каникул на нервы к заведующей кафедрой – это определённо успех. На бегу выпрыгиваю из скоропомощного форда, натягивая на рабочую форму куртку, и несусь в сторону главного входа, ощущая лопатками весёлый взгляд смертельно уставшей после суток Гали – она сегодня была моим первым номером и благодушно разрешила слинять с работы до того, как мы вернёмся на подстанцию после последнего вызова. Именно по этой причине я сейчас и летела в неврологическое отделение со скоростью пули, благо госпитализация на последнем вызове оказалась в ту же больницу, где у меня проходила пара. Если бы ещё пациентка собиралась реще... Чёрт... если Цапля зайдёт раньше – не отработаю никогда, ведь с её слов: "Вы учитесь на врачей, а не на средний медицинский персонал, если работа для вас важнее, чем учёба – забирайте документы и идите работать медсёстрами". Злюка херова! Ещё и лучшая подружка зам. декана Барановой. Как будто у нас выбор есть, как выживать иначе самостоятельно. Меня это так бесит порой, что иногда хочется прострелить себе голову. Я на работе бесценный медицинский опыт получаю, между прочим. Радовались бы лучше, что студенты тянутся к медицине всеми доступными способами, но... это слишком приземлённо для нашего зазнавшегося пед. состава. В предбаннике приёмного отделения уже кишмя кишит народу, но это не мешает мне протиснуться сквозь очередь и без лишних разговоров впихнуть в руки гардеробщицы свои манатки. Попутно успеваю переобуться, молясь всем косым богам, чтобы профессорша решила хлебнуть перед занятием лишнюю кружку кофе. Заявиться в бахилах смерти подобно, проще вообще не приходить, всё равно так и так не пустит, но хотя бы можно будет избежать безумного ора в свой адрес и летящих в тебя брызг слюны. Хорошо, что хоть пара на первом этаже, и мой путь заканчивается довольно быстро. У самого входа в аудиторию резко торможу, поправляю на себе халат, слегка его одёргивая, и кидаю напряжённый взгляд на часы. Восемь пятьдесят девять... Ну... с Богом! Решительно толкаю дверь и оглядываю аудиторию. Мои одногруппники тут же замолкают и отрывают от конспектов испуганные глаза, но стоит им заметить на пороге взъерошенную меня, которая сейчас буквально сдохнет от одышки, на их лицах мелькает облегчение. – Давай шустрее, – приветствует меня Дианка Грызунчик – наша староста – и кивает за спину, на единственное свободное место. Мне не надо повторять дважды, тут же проскальзываю в проход и падаю за любимый последний стол, блаженно вытягивая гудящие ноги. Но моё счастье длится недолго, ровно до того момента, пока рядом не раздаётся недовольное фырканье. Сердце колотится где-то в глотке, дышать больно, межреберные мышцы горят огнём, а в боку нестерпимо колет, но тем не менее всё отступает на второй план, а ярость тут же приливает к лицу, стоит мне скосить глаза вправо и заметить на привычно пустующем стуле высокую фигуру, тёмные идеально причёсанные волосы и до колик знакомые голубые глаза, в которые однажды я уже умудрилась втрескаться, правда принадлежали они другому человеку.
