Bad tR.I.P.

Memento mori - помни о смерти       Я еле высидел пару и лекцию, то и дело порываясь сорваться с места и драпануть в нужное отделение клинической больницы, чтобы поскорее убедиться в том, что Арс действительно ещё жив и у него есть шанс выкарабкаться из того самого тяжелого состояние, которое ему напророчили реаниматологи.       А рак... рак мы победим. В конце концов, сколько людей по телевизору рассказывают о том, как успешно справились с этой страшной болезнью. Если потребуется, мы раздобудем ему тот препарат, который он так и не успел купить в злосчастном туалете клуба. Честно сказать, я чувствовал за собой вину, потому что вмешался и... Внутри бушевала буря несправедливости. Возможно, тот укол, который помог моим синякам сойти за какие-то сорок восемь часов, мог исцелить опухоль, сжирающую мозг Леонова. Это не я, а он должен был быть тем первоиспытателем.       В тон моему упадническому настроение и зарождающейся панической атаке в небе громыхнуло, окрашивая асфальт в угнетающий мокрый леопард. Холодные капли с шумом залетали за шиворот, ускоряясь и заливая все вокруг, включая меня, настоящим цунами.       Продрогнув и окончательно утратив веру в лучшее, я бегом преодолел несколько улиц, отделяющих меня от больницы. Как назло, как только я шагнул на крыльцо под навес, дождь тут же прекратился, как будто на небе отключили воду за неуплату коммунальных услуг. Но неприятности только начинались.       – Ба! Какие люди, точнее, мокрые псины... – раздалось ехидное сбоку от меня, подозрительно раздражающее до мурашек.       Я злобно зыркнул в сторону крайне веселой и, черт возьми, до умопомрачения сухой Авдеевой, чем она взбесила ещё больше. Телепортировалась, что ли. Единственное, что выдавало в ней пробежку в непогоду – отяжелевшие от капель ресницы, влажные черные берцы и злорадная улыбка...       – Я не в настроении, – рыкаю прежде, чем она успеет сострить ещё на какую-нибудь тему. Та лишь равнодушно пожимает плечами и неожиданно вскидывает вперед руку, распахивая передо мной черное полотно зонта, от чего меня вновь окатило ледяным градом из дождевой воды. Пока я прихожу в себя, тяжело дыша и отряхиваясь, мечтая свернуть ей шею, она щелкает кнопкой, закрывая зонт, и, как ни в чем не бывало, слегка подпрыгивая, скрывается за белой пластиковой дверью главного входа в больницу.

***

      – Вы опоздали, – не успеваю я переступить порог учебной комнаты, как вместо "здравствуйте, мистер Соколов", слышу раздражающе тихое Цаплинское возмущение.       – Там дождь, – пытаюсь оправдаться под насмешливым взглядом Авдеевой, которая глядит на меня исподлобья, пока застегивает на все пуговицы белый халат и собирает копну шоколадных волос в длинный хвост.       – Ну вы же не сахарная вата, тающая под парой капель, – протянула профессорша и оторвалась от кипы бумаг, которые заполняла от руки, сидя за своим столом.       – Ну, конечно же нет, Ангелина Петровна, я круче. Пожар, пылающее жерло ада, инфернальное пламенное дыхание сатаны, – мрачно изрекаю я, испепеляя глазами фыркающую одногруппницу.       – Инфернальное... – просмаковала слово Цапля, пожевав губу, и в упор посмотрела на меня, не мигая, как гадюка на свою жертву, – это вы точно подметили. Только боюсь, до "пожара" и прочего перечисленного вам далеко, скорее отсыревшая спичка на дне океана своих прогулов и долгов.       Она громко захлопывает журнал, от чего и я, и незаметно прыснувшая Авдеева невольно вздрогнули и сели на первые попавшиеся стулья.       – Значит так, господа отработчики, я дам вам двух пациентов на курацию, соберите жалобы, анамнез, оцените неврологический статус, а потом жду с вас подробные истории болезни с топическим и дифференциальным диагнозами, расписанным лечением, прогнозом и рекомендациями. Проверять буду строго, пациентов курируйте вместе, чтобы не доставать их по очереди одними и теми же вопросами. Обычно я даю одного пациента на одного человека, но вы, Соколов, сидите у меня уже в печенке, поэтому второй пациент идет бонусом. Все ясно?       Авдеева, чуть помедлив, кивнула, будто переваривала всю только что полученную информация, а я демонстративно закатил глаза. Две истории болезни, да она издевается!       – Истории можно напечатать? – на всякий случай уточнил я, молясь, чтобы не пришлось писать от руки мелким убористым почерком херову тучу страниц.       – Можно, – чуть погодя, смилостивилась Цапля, – не хочу сломать глаза о ваш куриный почерк.       Авдеева облегченно выдохнула, а я промолчал. Какая щедрость, надо же. В прошлом году она не была ко мне столь лояльна.       Цапля быстро написала от руки на клочке бумаги ФИО и номер палаты пациентов, оставила ключ и молоточек на столе, затем собрала манатки и вышла из кабинета, бросив на прощанье, чтобы мы сильно не задерживались и, как закончим, занесли ключ ей в кабинет.       Дверь хлопнула, и мы с Авдеевой остались в напряженной тишине наедине. Я схватил бумажку с фамилиями и повернулся к ней, краем глаза успев уловить, что она, как прилежная студентка, выудила из закромов рюкзака тетрадь и ручку.       – Слушай, Авдеева, – начал было я, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы слинять по своим делам, пока есть такая возможность, но договорить мне не дали...       – Нет, это ты слушай, Соколов, – Кристина тряхнула хвостом и сердито сверкнула глазами, – мне вообще не улыбается тут тусить с тобой лишний час, поэтому договоримся на берегу: я беру одного, ты – второго, смотрим по отдельности, пишем истории изолированно друг от друга дома, а потом обмениваемся в мессенджере и правим каждый под себя таким образом, чтобы Цапля ничего не просекла. И давай по-скоренькому, я не хочу тут торчать целую вечность, пока ты раздуплишься и осмотришь пациента. Ждать не буду, дверь закрою, и будешь ночевать здесь до утра в компании любимой преподши.       Я даже ничего сказать в противовес ей не успел, что она расценила, как согласие.       – Ну и ладушки, – практически радостно промурлыкала она, выхватывая у меня из пальцев лист и пробегая по нему глазами, – я беру тетеньку, ты – дяденьку, – и, очевидно, дабы я не запутался, предусмотрительно вычеркнула выбранную пациентку ручкой.       Она вернула мне листочек, поднялась из-за парты и направилась к выходу, попутно прихватывая с собой единственный молоток и ключ.       – Эй, Авдеева, – возмутился я ей в спину, заставляя замереть у порога с возмущенным выражением на остроносом лице, – а ничего, что молоток один на двоих? Я по-твоему как рефлексы проверять буду?       – Пальцами выбьешь, китюсь, как большой опытный невролог, – фыркнула она и скрылась за дверью, оставив меня один на один со своей беззвучной яростью.       Вот же... даже слов не нашлось, чтобы выразить вслух то, что я думаю об этой сумасбродной девице с дьявольски горящими серо-зелеными глазищами. Ну нет, так я этого ей не оставлю. Хочет быть самодостаточной и независимой? Хер!       Я ломанулся следом, чуть не сшибив на выходе санитарку с ведром и шваброй, наскоро захлопнув за собой дверь. У самой палаты я нагнал Авдееву и зашел вместе с ней в палату с радостным "здравствуйте". Проигнорировав направленный в мою сторону убийственный взгляд одногруппницы, сразу же приступил к делу, выкрикнув нужную фамилию бабульки.       Авдеева только гневно сопела позади, когда я, как истинный джентльмен, утянул из-под ее носа единственный стул, удобно плюхнувшись на него, и с улыбкой "маньяка-психопата" оказался около мигом оживившейся старушки, которой явно не хватало внимания и компании.       – Вы не против, если мы с коллегой побеседуем немного с вами, а потом вас осмотрим? – Любезно промурлыкал я, заискивающе глядя в морщинистое лицо бабули, которая от такого отношения сразу расцвела и засмущалась, как шестнадцатилетняя девчонка.       – Ну как же я могу отказать такому красивому молодому человеку? – звонко отозвалась женщина и разгладила мятую сорочку.       Сопение за спиной усилилось во сто крат, и уже распыляло вокруг волны такой ненависти, что завяли все фикусы с первого по седьмой этаж, находящиеся в холле каждого отделения больницы.       Пока я расспрашивал бабульку, паралелльно прокручивая в голове, как бы так получше улучить момент и слинять в реанимацию, Авдеева старательно все записывала и потом так же тщательно осматривала бабулю, безуспешно пытаясь определить у нее патологические рефлексы.       Наконец с первой пациенткой было закончено, мы вышли из палаты, вежливо расшаркавшись и поблагодарив женщину за беседу, но, как только дверь захлопнулась, мне в лоб ощутимо прилетело толстой тетрадью.       – Совсем уже? – рявкнул я, выхватывая из вновь замахнувшейся на меня руки тетрадь и пряча её за спину.       – Это ты совсем! Мы как договаривались? Ты и я... по разным углам. Никакого вместе, никакого общения! – Кристина попыталась вернуть свою тетрадь, но я увернулся и показал ей язык.       – Я с язвами не договариваюсь, китюсь, – передразнил её я и в очередной раз увернулся, – я язвы лечу.       – Ну я сейчас так тебя вылечу, придурок, год тошнить будет! – Авдеева резко замерла, пылая скулами, шеей, поджав губы и горя глазами так, что даже ногти в ладошки безжалостно впились. Спасибо, что не в мое горло. От её визгливого тембра я только поморщился.       – Боюсь, что даже Гиппократ был бы бессилен против рвотного рефлекса, который ты провоцируешь во мне, Авдеева. А теперь прекрати истерить и пошли смотреть моего пациента.       Не дожидаясь ответа и, само собой, не возвращая ей тетрадь, мы направились в соседнюю палату, где нас очень красноречиво послал пузатый мужчина, гадающий кроссворды, напоследок припечатав, что общаться он намерен только со своим лечащим врачом, а никак не со студентами.       Понятное дело, Цаплина взбесится, когда услышит наше оправдание по поводу этого, поэтому я не придумал ничего лучше, чем предложить Авдеевой посмотреть кого-нибудь другого. Разумеется, она меня послала тем же текстом, который нам изволил излить в уши пациент минутой ранее и, крайне взбешенная, отправилась к Цаплиной, чтобы покаяться в неудаче и попросить кого-нибудь другого. Я за ней не пошел.       Пока Кристина выпрашивала другого пациента, я спустился вниз и замер перед запертыми на магнитный ключ дверьми, манящей реанимации.       Как туда попасть – у меня не было ни малейшего представления, но попасть туда следовало позарез. Я притаился в самом темном углу и принялся ждать. Может, какая санитарка или медсестра пройдет, и я успею незаметно проскользнуть следом. Но время беспощадно утекало, а никто и не думал оттуда выходить.       Наконец, когда я уже было совсем отчаялся, двери распахнулись и оттуда выехала каталка, которую везли две крепкие женщины в масках и шапочках, облаченные в голубую робу-оверсайз, тихонько между собой переговариваясь.       На каталке лежал, укрытый белой простынёй человек с перемотанной головой, в котором я не без труда умудрился узнать Леонова.       Поверить в свою удачу было сродни чуду, поэтому я тихонько пристроился следом за санитарками, ненароком выудив из кармана телефон и сделав вид, что не слежу за ними, а нам просто по пути. У лифта на меня бросили заинтересованный взгляд, но ничего не сказали. Так же как и не сказали, когда я вместе с ними вошел в кабину. Однако, как только створки замкнулись, отрезая путь к отступлению, а лифт так и не двинулся с места, на меня удивленно уставились две пары глаз.       – Нажмите пожалуйста третий, – наконец, попросила одна из женщин, для пущего эффекта придавив меня каталкой к панели с кнопками. Я, судорожно сглотнув, послушно нажал нужную цифру и снова уткнулся в телефон, украдкой следя за мирно спящим другом.       Лицо Арса напоминало восковую маску. Глаза запали, нос заострился, а под ключицей красовался катетер с подключенной к нему капельницой. Он спал, но был жив. Это самое главное.       Лифт звякнул, сообщая о прибытии на нужный этаж, двери разъехались, и я пулей метнулся в какой-то проем, выпуская наружу санитарок. Они поехали в сторону неврологического отделения, я поспешил за ними, свернули в коридор и заехали через застекленные двери в большое светлое помещение, снаружи которого на окне висела табличка "палата интенсивной терапии". каталка миновала предбанник и въехала в комнату, в которой стояло четыре кровати, на стенах висели мониторы, а около входа притаилась целая батарея стоек для капельниц.       Я остался снаружи, через окно наблюдая, как засуетилась пожилая толстая медсестра, помогая переложить Арсения с каталки на кровать. Женщины между собой о чем-то переговаривались, затем санитарка повыше ростом передала месестре историю, и они направились все вместе с каталкой на выход, а я прижался спиной к стене, ощущая, как в горле колотится сердце и дрожит все тело.       – Иванов просил передать дежурному врачу, что переводной эпикриз надо распечатать и вклеить, он в программе есть, у них просто компьютер завис, – напоследок бросила одна из санитарок, на что я услышал равнодушное "хорошо, скажу" и щелканье язычка замка.       "Голубые робы" быстро направились на выход из отделения, пройдя мимо меня, точно не заметили, но, как только их спины скрылись за поворотом, я прилип к стеклу и принялся наблюдать. Медсестра уверенными движениями быстро подключила Арсения к кардиомонитору, повесила бутыль с раствором на стойку и вышла в предбанник, отделяющий пост со столом и шкафчиками от пациентов такими же пластиковыми дверьми с окнами, которые были снаружи. Пока она заполняла журналы, я силился разглядеть в неподвижном теле Леонова хоть какую-то жизнь. Мне следовало его увидеть ближе, чем через двойные окна гребанной палаты. Мне следовало поговорить с ним, убедиться, что он в порядке, но время шло, а медсестра всё писала и писала, изредка стреляя глазами через стекло на лежащих здесь троих пациентов.       Когда мое отчаяние наравне с нетерпением достигли пика, медсестра неожиданно встала, взяла в руки историю и направилась на выход. Я еле успел шмыгануть в сторону, чтобы меня не заметили. Она быстрым шагом двинулась в коридор, скрываясь за поворотом, а я тут же ломанулся к заветной двери. Но, как только моя нога переступила порог предбанника за спиной раздалось возмущенное покашливание. Твою мать! Застукали! Сердце сделало кульбит, внутри всё оборвалось и меня резко затошнило. На негнущихся ногах тело само повернулось и, боже, я почти родил от облегчения. Передо мной стояла злая, как черт, Авдеева собственной персоной, скрестившая на груди руки и возмущенно смотрящая мне прямо в глаза.       – Соколов! Нам туда нельзя! – медленно протянула она, делая шаг в мою сторону, точно собираясь схватить за ухо и оттащить.       – Тогда свали! – рыкнул я и уверенно прошел вперед, хватая по пути со стола из упаковки маску и одноразовую шапочку.       – Соколов! – предупреждающе зашипела Авдеева, вынуждая меня вновь обернуться и пересечься с её удивленно-испуганными глазами, – если тебя застукают – будет...       – Что будет, Авдеева? – простонал утомленно я, уже успев схватиться за ручку двери, одной единственной парой метров отделяющей меня от палаты, где лежал лучший друг.       – Ну... не знаю, – протянула она неуверенно, топчась на месте, и опасливо огляделась по сторонам, не решаясь переступить порог запретной палаты.       – Слушай, Авдеева, мне до смерти надо туда попасть и кое с кем поговорить. Я все равно туда зайду, хочешь ты того или нет, но если ты постоишь на стреме, я буду безмерно тебе должен и даже напишу за тебя истории.       Она изумленно выгнула бровь и ещё крепче обняла себя руками, будто не веря в услышанное, но, видимо, вид в маске и шапочке был у меня настолько дурацкий и напряженный, что она на секунду заколебалась.       – Только ничего и никого там не трогай! – наконец процедила она сквозь зубы, когда движение мысли на ее лице сопоставило все риски, и вышла из палаты, прилипнув спиной к окну снаружи, нервно подпрыгивая на месте.       Впервые в жизни я был настолько благодарен человеку, что даже забыл сказать что-нибудь язвительное ей напоследок.       Я приоткрыл дверь и ужом просочился в звенящее от звука кардиомониторов пространство, пахнущее кварцем и лекарствами.       Арсений лежал ближе всех, поэтому я за один шаг оказался рядом и склонился над его практически безжизненным телом.       – Арс, – осторожно позвал я, оглядывая забинтованную голову друга и дрожащие ресницы, – Арс, это я, Руслан! Ты слышишь? – Чуть громче повторил я, чувствуя, как надежда лопается в груди, словно большой мыльный пузырь из дегтя.       Но вдруг Леонов неожиданно нахмурился в ответ на мой голос и неуверенно моргнул.       – Соколов, – прошелестел он так тихо, облизнув кончиком языка высушенные губы, что я грешным делом решил, будто ослышался, – господи, ты меня и на том свете достанешь? Где я?       Он открыл глаза и тут же зажмурился от слепящего света ламп вокруг. Мои губы против воли растянулись в идиотской улыбке.       – Ты в больнице, в палате интенсивной терапии, – быстро зашептал я, ненароком осматриваясь вокруг, но два других пациента спали глубоким сном, – помнишь что-нибудь?       Арс отрицательно качнул головой и снова поморщился, будто это легкое движение причинило ему боль.       – Мне снилось, что ты умер, – пробормотал он и вновь рискнул приоткрыть глаза. Я радостно замотал головой.       – Нет, я жив, и ты жив!       – Это ненадолго, – мрачно изрек Леонов и наконец-то посмотрел на меня в упор, будто собирался исповедоваться, – у меня неоперабельная опухоль. Я обречен. Я не говорил тебе, боялся, надеялся, что есть лекарство... я хотел его купить... – он закрыл глаза и умолк.       – Арс! Арс! – я испуганно наклонился ниже, проверяя дышит он или нет, но друг будто снова погрузился в сон. – Твою мать... Леонов! Открой глаза! – кажется, я крикнул громче, чем следовало, потому что на соседней койке зашевелились, но Арс молчал.       Мои глаза непроизвольно в панике заметались по палате, ища помощи хоть откуда-нибудь, но кроме тихой работы мониторов и сопения не раздавалось ни звука.       – Девушка... девушка с чертополохом... – внезапно раздалось снизу, и я чуть не упал от неожиданности, но быстро сообразил, что к чему, и навис над Леоновым с безумным выражением лица.       – Какая девушка, Арс? – обеспокоенно переспросил я, осторожно беря теплую ладонь друга в свои ледяные пальцы.       – Девушка с чертополохом. Она спасет тебя! – вдруг Арс широко распахнул веки и уверенным ровным голосом произнес, – никому не верь. Они в университете, в больнице, они везде. Это не люди. Они тогда чуть тебя не убили. Они похищают их...       – Кто они? Кого их? – я решил, что он бредит, но мой мягкий тон, только сильнее распалил Арса и заставил его вцепиться в мои пальцы натуральной медвежьей хваткой. Леонов чуть оторвался от подушки, приблизившись вплотную губами к моему уху, и проникновенно произнес:       – Те, кто предложили мне лекарство. Они здесь. Они похищают студентов, больных ребят, вроде меня. Верь только девушке с чертополохом. Ты в опасности. Она окажется в опасности из-за тебя. Но только она сможет тебя спасти. Они тебя ищут. Я слышал, когда был внизу. Они приходили, наблюдали, как препарат сказывается на моем мозге. Если они узнают, что ты жив, если они узнают, кто ты... они убьют те-бя-я...       На последнем вдохе Арсений вдруг резко отключился и больше не подавал признаков сознания. Я попытался вновь его разбудить, даже встряхнул за плечи, но все было тщетно. Похоже, этот поток бреда вытянул из него все оставшиеся силы.       – Соколов! – раздался тихий перепуганный шепот из-за спины, на который я даже не сразу обратил внимание, если бы не последующая фраза, – надо валить! Сюда кто-то идет!       Я отвлекся от тела друга и, ничего не понимая обернулся на голос. Авдеева стояла в дверях палаты и нервно переступала с ноги на ногу, с сумасшедшим выражением ужаса на лице. Времени больше не было. Я быстро сорвался с места, бросив напоследок полный отчаяния взгляд на загрузившегося Леонова, и пулей вылетел из палаты, успев только буркнуть кислое "выздоравливай". Могу поклясться, что Арс меня все-таки услышал, потому что в ответ его губы дрогнули в искаженном подобие улыбки.       Как только палата оказалась позади, я уткнулся лбом в холодную крашенную в зеленый стену напротив и сполз по ней на корточки, чтобы отдышаться, переварить всё услышанное и успокоиться. Но шумящий пульс, долбящий по барабанным перепонкам, перекрывал все остальное, даже шарканье подошв по полу, вернувшейся медсестры. Я даже не заметил, как мимо меня проскочил молодой врач, чей голос через мгновение громко крикнул: "Судороги! Аля! Скорее!!!"       Медсестра тут же захлопнула двери, а я оторвался от стены и кинулся к окну, наблюдая, как Леонов дергается на кровати, вывернув голову в мою сторону. Вокруг него суетились люди, прибежала ещё одна медсестра, на случай помощи, а я стоял и наблюдал через стекло, как мой друг трясется в припадке.       Смотреть на это было невыносимо, но я смотрел, сам не понимаю зачем. А рядом со мной стояла Авдеева, чье дыхание нагревало мне плечо, и гнетуще молчала. Впервые это несносное существо просто стояло и молчало, неосознанно положив руку мне на спину в негласной поддержке. А я был не в состоянии даже отпихнуть её подальше или послать. Я тоже просто стоял и молчал, ощущая горячую ладонь между лопаток, греющую даже больше, чем если бы рядом со мной стояла вся моя семья.       Мой лучший друг был обречен, он это знал и стойко принял, вот только я принять этого так и не смог.       Да и вряд ли когда-нибудь приму.       Мгновения помощи тянулись, как часы. Постепенно Арс успокоился и уже ровно дышал, врач оценивал витальные функции, давал какие-то инструкции медсестрам, Авдеева нервно дрожала, поглаживая меня по спине, а я хлюпал носом и старался не моргать, хотя глаза разъедало, как будто в них натекло Мертвое море объемом с Тихий океан. Конец POV: Руслан